Генца не стал приводить себя в порядок после долгой дороги. Домина не любила промедления в важных вопросах, а что может быть для ближника важнее личного дела самого сюзерена. К тому же Генца хотел показать своё рвение во всей красе. До пренебрежения собственными телесными потребностями. Намеренно даже лицо не омыл. Тем более что результат поездки был не тот, что ожидала от него Её милость.

В зале с доминой находился известный Генце итальянский кондотьер. Бог весть как его сюда занесло, но васки его невзлюбили. Ревновали за внимание домины. Кондотьер состоял на службе у архиепископа, и Санчу он интересовал в качестве военачальника с опытом. А самого итальянца, похоже, интересовала сама домина. Мешать разговору Генца не стал, но и уходить не собирался. Остался маячить в дверях и дожидаться, когда домина его заметит. К удовольствию юноши, это произошло быстро. Санча заметила Генцу и свернула разговор с наёмником, отпустив того кивком головы, и подозвала Генцу подойти ближе.

— Ты привёл его? — сразу же в лоб спросила Санча.

— Нет, Ваша милость, — со вздохом ответил Генца, — но я его почти нашёл.

— Выпей вина и рассказывай! — приказала Санча и села на скамейку у стены. Генца подошёл к столику в углу помещения, где стоял кувшин с вином и кубками. Налил себе вина в серебряный кубок и в пять длинных глотков осушил его. Вино было сильно разбавленным, но после дороги под жарким солнцем самое то для кратковременного придания сил. Мог ли Генца в начале лета подумать, что будет пить вино из серебряного кубка? Четверо васков были довольны жребием, который выдала судьба на их долю. Войти сходу в ближний круг графской наследницы стоило любого риска. Васки были молоды, пока ещё непритязательны, не испорчены благами цивилизации и готовы зубами выгрызать себе место под солнцем. Поручения Санчи они выполняли с энтузиазмом и безо всяких сомнений, проявляя при этом природную смекалку, раскрывая сами для себя неожиданные, спящие до сего дня качества. При дворах архиепископа и виконта Нарбуно их за глаза называли не иначе как проходимцами. Юноши игнорировали препятствия, если не могли игнорировать, то обходили, не могли обойти — брали силой. Остановить васка могла только смерть. У воинов дерзость «мальчишек» вызывала уважение и улыбки, а изнеженные придворные пасовали перед молодыми наглыми хищниками.

Генца вернулся к Санче:

— Начну по порядку, Ваша милость. Заброшенный монастырь нашёл легко, но там никого не оказалось и давно. Даже паутина на входе появилась. Никаких следов не нашёл, потому пошёл искать местных. Выяснилось, что тамошний рыцарь решил проверить, что за люди появились на границах его владений, но поймать никого не смог. Жаловался, что потерял трёх охотничьих собак. Зуб даю — дело рук Мушкилы! То есть копыт, конечно же.

На этом Генца ухмыльнулся, но Санча лишь понимающе кивнула и без тени улыбки смотрела на васка, настороженно ожидая продолжения.

Генца не стал рассказывать, что разговор с местными не задался с самого начала, рыцарь заперся в своём укреплении, разговаривая с Генцей через стену, а приданные Генце десяток вооружённых наёмников побесчинствовали в округе, «расспрашивая» местных о монахе и хромом коне.

— Я рассудил так, Ваша милость, что Мушкиле в горах с больной ногой будет трудно и монашек наш такой человек, которому прокормиться проще среди людей. Стал я искать в ближайших поселениях и нашёл их след в Лиму. Люди хорошо запомнили монашка с хромым конём, просящего подаяние у церкви. Как ожидалось, их видели и в Каркассоне. Я решил было, что Бертран повёл Мушкилу в Нарбуно по долине Од, но в Требе про них никто ничего не слышал и не видел. Объехал все селения в дне пути — как сквозь землю провалились! Пришлось возвращаться в Каркассон, к последнему месту, где я потерял след. Я тогда подумал, что ошибся, и в Лиму Бертран появился по пути из Каркассона, но всё же решил потерять ещё два дня, но проверить дорогу в Тулузу. С дорогами мне хорошо помог Пейре, он эти места хорошо знает, — Генца замолвил словечко за командира отряда наёмников, с которым сдружился за время своего путешествия.

Санча еле заметно кивнула, показав, что приняла к сведению.

— Тут мне повезло — угадал. Нашлись наши беглецы на пути в Тулузу. Только вот… — Генца замялся и посмурнел, что было заметно даже на покрытом дорожной пылью лице. Глубоко вздохнув, выдал то, к чему вёл рассказ: — В Тулузе Бертран продал Мушкилу. И продал дёшево.

Броня спокойствия Санчи была пробита — во внешнем уголке правого глаза набухла слезинка. Когда Генца сразу сообщил, что не привёл Мушкилу, то Санча ожидала от него объявления неприятного. Но продажа… Это оскорбление для благородного и… предательство. И часть вины за это предательство лежала на ней.

— Ты нашёл того, кто купил… Мушкилу?

Генца показал свои белые зубы:

— Конечно, Ваша милость! Только Мушкила сбежал через два дня!

Санча сокрушённо покачала головой, а потом вдруг застыла.

— Погоди, Генца. За сколько ты говорил, Бертран продал Мушкилу?

— Не говорил, Ваша милость, но мне сказали, что за пять золотых!

— Пять золотых за хромого коня? — удивилась Санча, уже что-то подозревая.

— Ага! Потому что Мушкила не хромал!

Генца широко развёл руки, как бы показывая: как вам фокус?

— Дальше я искать не стал. Если они разделились, то монаха так не найти, а чтобы найти Мушкилу нужно гораздо больше людей.

Санча кивнула, вздохнула и взмахом руки отпустила Генцу.

Выделить больше людей Санча не могла. На это не было ни денег, ни свободных людей, ни времени.

— Простите меня, Ваша милость! — прошептали её губы.

* * *

Как же негодовал Мушкила и так же радовался танцующему горячему коню и удачной сделке новый хозяин. Гнев раздувал ноздри жеребца и поднимал хвост. Его продали.

Мушкила ожидал неприятных ощущений от выхода на невольничий рынок, и ему казалось к этому он был морально готов. Почему невольничий? Ну кому как. Но пять динаров!!! Боевой конь стоил двадцать, а то пятьдесят золотых! Самый низ рынка по бросовой цене — десять золотых. Равных Мушкиле во всей округе нет, а этот тупой травоядный отступник проторговался и продал его за пять золотых! Никчёмный писака, неспособный даже продать раба!

«Так! А это откуда?» — поймал себя Мушкила на том, что не знает слова «писака». Вкус растворившегося камня подсказал ему, что его возмущение разделяли «камни», подбрасывая ругательства.

Мушкила стал сомневаться, а не ошибся ли он, связавшись с Бертраном. У того даже милостыню просить толком не получалось. Бертран откровенно голодал в пути, питаясь не каждый день. Даже Мушкила в сумме собрал больше подаяний, чем Бертран. В Каркассоне им заинтересовался некий кабальеро, которому Бертран рассказал заготовленную краткую историю Мушкилы и тот впечатлился, подав ему серебряную монету на «прокорм коня». В тот же день другой рыцарь, не поверив в благонадёжность монаха, просто передал ему фуражный мешок с зерном, сняв его со своей вьючной лошади. Красивый калека у вояк вызывал определённые чувства, и сожаление проникало в их сердца, закалённые мучениями других живых существ. Справедливости ради надо отметить, что основной причиной неудач Бертрана при сборе подаяний был сам Мушкила. Бертрану подавали только, если не видели его коня.

Из-за голода Бертран и согласился на аферу с продажей коня. Монах даже теологическое обоснование под это продумал. Мол, деньги — порождение Дьявола, и обмануть какого-нибудь приспешника маммоны не грех. Главное, чтобы никому из живых существ не причинить дополнительных страданий. У богатых монет много, потеряют немного — не страшно, голод им не грозит, а Бертрану очень даже. И шатби нужно на что-то покупать, не воровать же! Если дать достаточно времени, под гнётом обстоятельств даже честный человек сможет договориться со своей совестью, а Бертран праведником не был.

Видимо, не просто так Бертрану всегда доставались тумаки в стае двуногих. Мушкила тоже представлял, как при встрече отлупит «брата» Бертрана.

Если тот окажется в условленном месте. Мысль о том, что тупицей может оказаться он сам, остудила гнев жеребца.

Сбежать Мушкиле труда не составило: снять щеколду, выбить накладной засов с ворот и гуляй. Возможно, для нового хозяина, высокомерного в своём неведении, это выглядело так, будто нового коня из конюшни свели другие двуногие. Ох и достанется же пьяному конюху, проспавшего мертвецким сном побег жеребца!

Бертран подтвердил свою «травоядность» — дожидался его в трёх днях пути в деревушке по пути в Памплону на границе будущего королевства Наварра и так и не попробовал тех кар, которые придумывал в конюшне Мушкила, выжидая ему временную фору. Мушкила не отдавил Бертрану ступни копытами при встрече, но и простить не мог. Потому, ступая сзади, время от времени поддавал ему коленом по заду. Не сильно, но стабильно.

На пятый раз Бертран остановился и повернулся к коню:

— Да понял я, понял! Ты, должно быть, возмущаешься своей ценой? Думаешь, я продешевил?

Мушкила покрутил недовольно губами, но согласно прукнул.

— Легко тебе так рассуждать, коли ты в прошлой жизни простолюдином не был, да и сейчас среди конского племени в лучших числишься! А если бы недовольной торговлей или ценой благородный покупатель спросил бы меня откуда у меня боевой конь, который мне явно не по чину? И где доказательства? Свидетели? А не кликнуть ли стражу и не отвести на суд? На котором судья за мзду в горстку серебра назначит меня виновным, присудит к штрафу, битью палками и конфискации коня, а? А покупатель возьмёт и выкупит коня, оплатив мой штраф и всё! Вместо пяти золотых пятьдесят ударов плетью! Лучше уж так, без лишних соблазнов.

Мушкила вспомнил постоянно улыбающегося Афара и до сих пор горячо ненавистного Омара, и ему пришлось признать правоту Бертрана. Но ступивший на скользкий путь поскользнётся ещё не раз…

В стране васков (30) дорога пошла буквально в гору. В переносном смысле гору пошли и дела Бертрана. В селениях васков Бертрана охотно брали на постой, сытно кормили, снабжали едой в дорогу и не забывали про коня. Принимали Бертрана тем радушнее, чем меньше селение и дальше находилось от городов и селений с церквями. Расплачивался Бертран чтением Евангелия. Особенно ценилось васками, что Бертран после каждого зачала или отрывка давал перевод и разъяснение. Эускара Бертран владел слабо, но васки не были дремучими деревенщинами, как считалось окружающими народами. Возможно, торговый и паломнический путь сказывался, но всегда находился тот, кто хорошо знал окситан (31) и в другой раз переводил тем сородичам, которые никакого языка, кроме родного, не знали.

Не каждый приходской священник на достойном уровне владел латинским языком, хорошо, если умел читать. А уж трактовка Писания такого священника могла быть полнейшей отсебятиной или пересказом ранее слышанного от людей поумнее, что было уже неплохо. И если каталонский язык или окситан произошли от вульгарного латинского, то васкам приходилось сложнее, их язык был абсолютно аутентичен. Простой народ подобен немому: он не слепой, но говорить может только «руками», потому его мало кто слышит. Чтобы немого услышали, ему приходится брать в руки дубину.

Приободрённый таким приёмом Бертран начал проповедовать, добавляя от своих еретических взглядов, а поскольку он мог развеять заблуждения васков, приводя вместе с переводом строки Евангелия в доказательство, то его слова воспринимались васками как истина. Они сами своим священникам не сильно доверяли и было за что.

Пожалуй, Бертран мог конкурировать за внимание васков с жонгларами (32). К тому же он ничего не просил, потому васки шептались между собой, называя Бертрана «божьим человеком» и сами давали ему всё необходимое, а в лихих местах посылали сопровождающих, которые зачастую передавали его «с рук на руки» соседней общине. У Бертрана появились необходимые в дороге вещи, а на спине Мушкилы деревянное вьючное седло (33).

История про Мушкилу тоже стала частью представления, вследствие чего жеребцу тоже перепадало. В дорожных запасах появилось даже зерно для жеребца, а по вечерам у него образовывалась небольшая очередь из желающих угостить его детей. Взрослые мужчины тоже любопытствовали. Если взрослые понимали, что за зверь боевой конь, то дерзкие мальчишки дистанцию не соблюдали, уважения не проявляли и изъявляли желание прокатиться.

— Брат Мушкила, с тобой моя честь потерпела урон, но я смирил свою гордыню. Смирись и ты — не зверствуй! — уговаривал Бертран жеребца.

Сначала Мушкила отнекивался, но потом его посетила блестящая идея. С тех пор как они снова повернули в Пиренеи, жеребец не мог купаться — вода в горных ручьях и речках очень холодная, а чтобы там не говорили про конское здоровье, но оно не крепче, чем у двуногих. Он ввёл плату за аттракцион — Бертран озвучивал, что его конь очень любит купаться в тёплой воде, поэтому желающие покататься должны будут потом его отмыть и вычесать. При этом Мушкила сильно не утруждался, прихрамывая, давал кружок и подходил к следующему.

Его кинули на третий день: покатались и разбежались. С того дня Мушкила не соглашался никого катать, пока не видел в достаточном количестве заготовленную воду в котлах с разведённым огнём под ними.

Основной паломнический путь вёл вдоль Пиренеев и далее вдоль морского побережья, поэтому когда путники повернули в сторону Памплоны, не избалованные паломниками (34) васки стали ещё радушнее, но и движение сильно замедлилось. В иные дни путникам не удавалось провести в дороге даже полдня. Соседняя община могла располагаться в прямой видимости, если забраться повыше, и в каждой Бертрана настойчиво просили задержаться у них с ночёвкой. Бертран не отказывал, не хотел терять расположение васков. Добившись своего, васки становились ещё радушнее и щедрее. К тому же такой способ передвижения практически исключал знакомство с другой воинственной стороной васков, слывших теми ещё разбойниками.

В итоге пятидневный путь занял две недели, но результат того стоил. Бертран утратил болезненную худобу, откормился, да и Мушкила округлил бока, и его лоснящаяся чёрная шерсть привлекала внимание лошадиных знатоков. Если бы такой красавчик ещё и не хромал… Впрочем, это не мешало сметливым селянам подводить к нему своих мелких кобылок там, где они имелись.

Памплону васки называли по-своему — Ируньей, что неудивительно. В этой местности васки селились издревле. Очевидно, что у них имелось собственное название. Но странности города на этом не заканчивались. Памплоной называли старинный ромейский город, от которого мало что осталось, но который дал имя королевству (35). Памплона, которую увидели Бертран с Мушкилой, состояла из трёх городков, и каждый был окружён стенами. Эти городки стояли так близко, что со стен можно было перестреливаться с помощью луков, если бы они были у местной стражи. Впрочем, один из городков был крупнее. Возможно, даже больше, чем оба оставшихся вместе взятых. Самый крупный городок назывался Наваррерия, а два других Сан-Сернин и Сан-Николас. В Наваррерии жили в основном васки, а ещё евреи. В двух других состав жителей был разнообразнее. В них поселялись все пришлые франки и мосарабы. В обороне от мавров и франков стены Памплоны помогали мало. Много раз они бывали разрушены как маврами, так и франками. Стены предназначались для обороны от соседей — двух других городков Памплоны. Периодически между городами возникали конфликты, иногда перерастающие в военные действия.

Нашим путникам показалось естественным остановиться в Наваррерии у васков, тем более что имелись рекомендации. Однако отношение городских васков, мягко говоря, несколько отличалось.

30 — Преобладающим населением королевства Наварра являлись васки (баски).

31 — Окситан как можно догадаться язык, распространённый на юге Франции, в Окситании. В описываемые времена юг Франции культурно был развитее севера. Название языку, скорее всего, дала одна особенность: «да» на окситан звучит как «ок». Название провинции Лангедок точно этим обусловлено: langue d’oc — «язык ок».

32 — Жонглары — бродячие артисты. Слово происходит от латинского joculator — шутник, забавник.

33 — Вьючное седло напоминает козлы, к ножкам которых прикреплены опорные дощечки. Дощечки опираются на спину лошади, подпруга как у обычного седла. Сидеть на таком седле невозможно, но удобно крепить вьюки и прочую поклажу.

34 — Здесь имеет место самонадеянное допущение автора. Первоначальный путь паломничества проходил по северу Испании из-за угрозы, существовавшей от мавров. Путь через Памплону точно станет основным в следующем веке. Христианские короли Наварры, Леона и Кастилии вкладывались в инфраструктуру паломнического пути — «туризм» приносил деньги в казну, но когда и как это сказалось на маршруте, автору неизвестно.

35 — В описываемые времена королевство всё ещё называлась королевством Памплона. Официальное название Наварра появится через сорок с лишним лет.