Мушкиле снился сон-видение. Сны души двуногого часто приходили к нему, но содержали мало смысла, были сумбурны, как обычные сны. Или Мушкила в них ничего толком не понимал. Этот сон был чётким, как видение. Сон-воспоминание.

Мушкила снова был в теле двуногого. Он читал свитки за столом в таблиниуме (74). Вечерело, и солнечный свет более не проникал через комплювий (75) в таблиниум. Таблиниум освещался двумя бронзовыми трёхфитильными лампами. Мушкила сидел на мягком табурете за мраморным столом. Он был один. Даже прислуга старалась не беспокоить его, когда он работает в таблиниуме.

Вдруг сумрачный проём в атриум перегородила тень, и на свет от лампадок вышел воин, чей род занятий легко угадывался по лорике и шлему. Лицо его было знакомым — он был из тех, кто сторожил его дом. Но вот глаза… Остекленевший взгляд, тяжело перевёлся прямо на Мушкилу.

«Как у мертвеца», — подумал Мушкила. Его сердце бухнуло, в конечностях он ощутил лёгкую слабость, как бывает в моменты опасности.

«Убийца!»

Воину из стражи нечего было делать в таблиниуме. Ему вообще не полагалось заходить дальше вестибула, рядом с которым была обустроена специальная комната для охраны. Однако воин стоял неподвижно с опущенными руками, в которых не было оружия. Его гладиус висел на поясе в ножнах. Он продолжал смотреть на Мушкилу, совершенно не мигая.

Мушкила смотрел в ответ, стараясь не отвести взгляд на свой меч, повешенный у стены. Он не успеет до него добраться, если не отвлечь убийцу. А как? Бросить в него свитком? Мушкила пожалел, что заменил деревянный стол на каменный. Захотелось ему побольше стол! Эту столешницу он поднять не сможет, не то что бросить. Даже если он доберётся до меча — прошли те времена, когда он мог противостоять тренированному бойцу. Слишком давно он брал в руки оружие, хотя имя своё получил за мастерское владение копьём.

Но это не значит, что он не будет сопротивляться! Его выбор пал на лампу — она была ближе.

— Кто ты такой? — спросил Мушкила. Не то чтобы его интересовало имя воина, но он хотел напомнить легионеру о его службе.

— Конструкт, — бесцветным голосом ответил воин.

— Что тебе надо? — Мушкила еле остановил себя, удивлённый ответом. Если убийца решил с ним поговорить, то надо этим воспользоваться.

— Чтобы ты завтра не лез в распрю местных.

— Угрожаешь мне?

— Покупаю.

Мушкила снова посмотрел на пустые руки воина. На поясе тоже увесистого кошеля не наблюдалось.

— И чем же ты собираешься меня купить?

— Вечной жизнью.

— Кха!

«Всё же пьян или одурманен. Возможно, справлюсь», — решил Мушкила.

— Ты будешь умирать и перерождаться вновь, помня себя. Но завтра не вмешивайся.

Воин-конструкт не успел договорить, как Мушкила рванул к лампадке одним махом сбивая её в сторону убийцы, а сам метнулся к мечу и, к своему удивлению, успел его выхватить.

Успел, потому что воин от попадания лампады в грудь опрокинулся навзничь и более не шевелился.

Мушкила с опаской подошёл к нему. Голова воина была повёрнута к нему. Его глаза по-прежнему смотрели на Мушкилу. Глаза мертвеца. Теперь уже настоящего мертвеца.

Крупная дрожь сотрясла тело Мушкилы, и он проснулся. Дрожь продолжала колотить его тело.

«Конструкт! В пасть мне ноги! Конструкт! То, о чём говорил брат Бертран!»

Одно дело строить догадки, даже верить в них, а другое дело знать. Сон — сомнительное доказательство, но Мушкила не сомневался в его истинности. Он, что называется, нутром чувствовал, что это был непростой сон. Он словно жил в нём. Это было воспоминание.

Слова Бертрана о конструкте Мушкила до этой ночи не воспринимал всерьёз. Ну мало ли сказок придумали двуногие. Двуногие много врут, даже без цели, даже сами не зная, что врут. Это и «камни» подтверждают. А в возрождённую душу верил, потому что «камни» отозвались.

Выходило, что Бертран что-то знал. Но Бертран решил остаться. Сейчас Мушкила понял, что брат Бертран не прошёл испытание, поддавшись соблазну. А Мушкила не поддастся. Мушкила уйдёт, но сначала надо выяснить досконально, что знает Бертран.

* * *

Ничего принципиально нового Бертран о конструктах ему не сообщил.

Мушкила вызвал его громким ржанием. Даже если увлекающийся Бертран не обратил внимание на его зов, то монахи не смогли долго терпеть ор коня во дворе. Добившись, чтобы Бертран взял с собой лопатку, Мушкила отвёл его за холмы, где он присмотрел подходящее место. Мелкие, почти как песок, горные породы, нанесённые дождевыми ручьями, создали в овражке поверхность, на которой Мушкиле было удобно писать лопаткой.

— Откуда знаю? — Бертран почесал затылок. — Сам не сталкивался. От наставника слышал. Пришёл он в наш монастырь с восхода. Говорил, что чуть ли не с самого Константинополя. Старый был человек, но мудрый и многоопытный. От него и слышал. А ещё… Однажды в письме настоятеля подглядел это слово… Потому и говорил, что Церковь про то ведает.

— Почему был? — Бертран вздохнул печально. — Говорю же, мудрый был человек, вопросы умные задавал. Кто-то донёс, схватили его как еретика. Говорили, что увезли в Рим. Я точно не знаю. Сбежал я, прихватив то, над чем работал. Такая вот история.

* * *

Они повздорили, и Мушкила ушёл, оставив Бертрана размышлять. Он не ожидал получить нравоучение от коня. Кто бы мог подумать? «Сошёл с прямого пути, выбрав лёгкий».

Бертран сидел и перебирал свои ощущения, как учил его старый наставник. «Ты обижен? А может, ты возгордился? Не поддался ли ты греху гордыни? Ты рассержен? То грех гневливости. Отчего гнев твой? Не потому ли, что вышло не по-твоему? А не насильно ли ты причиняешь „добро“? А благая ли твоя цель? Ты впал в уныние? Не утратил ли ты, брат, веру?»

— Прямой путь (76), — пробормотал Бертран. — Надо же!

* * *

Мушкила разочаровался в Бертране. Ранее ему казалось, что тот что-то знает. Что-то, что поможет ему познать себя. Ему казалось, что Бертран может его привести к чему-то. Он и сам не знал к чему. А сегодня Мушкила понял, что не Бертран его ведёт, а он Бертрана. Что путь самого Бертрана извилист и ничуть не прямее его пути. И Мушкила решил уйти.

На рассвете к коню пришёл сам Бертран. С вещами и вьючным седлом.

— Я всё-таки обещал твоей хозяйке… — начал объяснение Бертран, но был прерван презрительным фырканием. — Ну ладно, не хозяйке. Домине, которой ты служишь…

Снова фырканье.

— Ну не она же тебе служит?

— Пф-ф-ф!

— Как всё сложно у вас, у благородных. Я обещал домине позаботиться о тебе и вернуть. И ты прав… Меня уже загрузили работой. На книгу останется не так много времени. Чтобы выполнить урок, я начну отодвигать работу всё дальше и дальше. Ты прав, так будет дольше. Если я вообще закончу. Это всего лишь соблазн. Искушение, чтобы сбить с прямого пути. Плоть слаба, и я на это попался. О душе надо заботиться, а то переродишься… — Бертран поймал себя за язык и поправил первоначально рвущееся слово, — в барана!

Бертран попробовал запросить попону на жеребца, но тот отстранился.

— Ну что ещё? Ты прав, я не прав. Я понял.

Мушкила продолжал смотреть на Бертрана. Тот тяжко вздохнул:

— Я не знаю, как тебе помочь, брат Мушкила. Раз уж ты попал в коня, то конём и помрёшь. Я так понимаю. А вот что будет потом? От тебя зависит. Только от тебя. Помощник из меня… Ну ты сам видишь.

Бертран огорчённо опустил плечи и уставился взглядом в землю. Он продолжал так стоять, пока Мушкила не боднул его легонько головой. Обрадованный Бертран тут же засуетился и принялся седлать Мушкилу, попутно рассказывая о своих успехах в работе над книгой. Как он нарезал шатби, заготовил ингредиенты для чернил, как написал первые восемь страниц и испортил десять, пока научился писать на шатби. Только сокрушался, что нужны гусиные перья и много. А потом принялся рассказывать, сколько ещё предстоит сделать, чтобы наконец его книгу увидели люди.

Они ушли ни с кем не попрощавшись.

* * *

В Бургосе остановились в знакомой таверне. Для этого пришлось обойти город под стенами вдоль реки проторённой такими же скрягами тропкой. Бертран не захотел платить за проход через город, а Мушкила в город и не рвался. Бургос ему не понравился теснотой и многолюдностью.

Будет точнее сказать, что они попытались остановиться в той же таверне, поскольку ночевать в ней им не пришлось. Их настигла неизбежная участь всех серийных мошенников — они попались.

По досадному стечению обстоятельств в таверне остановился тот самый кабальеро из Нахеры, которому Бертран продал Мушкилу. Кабальеро сопровождала небольшая свита, и кто-то из слуг оказался на улице и опознал коня и Бертрана. Так что внутри таверны Бертрана и приняли.

От быстрой расправы его спасло то, что кабальеро, являясь вассалом короля Памплоны, что называется, оказался в чужой юрисдикции. Потому стражу он вызывать не стал, но и вершить свой суд на месте тоже счёл неразумным. Потому Бертрана упаковали, перебросили через коня, и вся свита на ночь глядя выступила в дорогу на Нахеру, прихватив с собой и Мушкилу.

Мушкила не сопротивлялся. Когда Бертрана вытащили связанного из таверны, Мушкила сразу оценил ситуацию как безнадёжную, а потому решил оставаться обычным конём до более удобного случая. Сбежать Мушкила, конечно, мог. Ворота в общий двор таверны были ещё открыты, сама таверна располагалась в посаде за стенами города, а двуногие его сдержать не смогли бы.

Мушкила и сам задавал себе этот вопрос, рыся в поводу за чужим всадником. Ведь готов же был бросить непутёвого двуногого в монастыре? В монастыре — да, а в беде не мог. Бертран единственный двуногий, который не то что не пытался, но и не заикался о том, чтобы проехаться на нём верхом. Не то, чтобы Мушкила страдал от пренебрежительного отношения двуногих к лошадиному племени. Он и сам невысоко ценил двуногих и уж точно не ставил себя ниже. Его отношения с Бертраном, как отношения двух разумных, лежали в другой плоскости. К тому же идея изначально принадлежала Мушкиле, и часть вины за произошедшее лежала на нём.

Поскольку поводьев на Мушкиле не было, то двуногие прицепили к его недоуздку чомбур. Всадники торопились, и двуногий, к лошади которого был привязан чомбур Мушкилы, постоянно оглядывался и подёргивал чомбур, понукая Мушкилу. Мушкила бежал последним и всерьёз задумывался, а не растоптать ли обнаглевшую сволочь?

Решив, что ему за это ничего не будет, а задержка в пути не помешает, Мушкила ускорился, догнал лошадь мерзавца и подсёк ей задние ноги, отчего лошадь споткнулась, присела, но сильные ноги вывезли бы её, если бы не Мушкила. Жеребец навалился сзади, сбивая лошадь с ног, а её седока на землю. Встав над павшим двуногим, Мушкила предался сладкому чувству мести, вытаптывая всеми четырьмя копытами двуногого, столь неуважительно отнёсшего к Его милости. В сознании Мушкилы мелькнуло и прошло воспоминание о Санче, называвшей его так.

Отряд остановился, но к Мушкиле никто не бросился. Во-первых, было уже поздно, слуга уже превратился в отбивную, смешанную с ливером. Во-вторых, соваться к жеребцу во время боевого ража дураков не было, как и приказа убить животное. Пока ещё Мушкила шёл по разряду очень ценного имущества господина.

Мушкила спокойно, как будто ничего не было, сошёл с тела, растоптанного двуногого, и спокойно смотрел на остановившихся двуногих.

— Он его ударил? — спросил кабальеро у своей свиты. Оказалось, что кабальеро помнил совет Бертрана касательно характера Мушкилы, то есть Негро. Ведь именно такую кличку коня назвал ему Бертран. Все пожали плечами, и старший ответил:

— Никто не видел, Ваша милость!

Кабальеро сошёл с коня и велел подать ему хлеб и соль. Взяв посоленный кусок хлеба, кабальеро осторожно подошёл к жеребцу с ласковыми комплиментами, словно соблазнял чужую горничную.

Мушкила обострять ситуацию не стал и принял хлеб. Как и ожидалось, выходка сошла ему с… копыт. В свите оставалось семеро, не считая самого кабальеро.

Движение возобновилось. Мушкила стал выбирать следующую жертву. Повторение неминуемо вызовет подозрение, потому ему требовался убедительный повод. Как назло, двуногие насторожились, следили за жеребцом и никак не хотели проявлять к нему хоть что-то, что Мушкила мог принять за жестокое обращение.

«Ну, обругайте хотя бы!» — но никто не задирался. Даже лошади усвоили урок и следили, чтобы жеребец не приближался к ним слишком близко. А если приближался, то жалобно ржали, привлекая внимание и заранее выставляя Мушкилу агрессором.

Пока Мушкила искал подходящего момента, отряд сошёл с дороги и остановился на ночёвку. Чомбур Мушкилы обвязали вокруг небольшого деревца. Мушкила проверил — просто обвязали два оборота и накинули простой узел, который Мушкила сдёрнет без труда. Часть двуногих занялась обустройством стоянки, а трое, включая кабальеро, занялись Бертраном.

Бертран вёл себя с достоинством, не лебезил и не врал. Вера не позволяла. К счастью, кабальеро задавал неправильные вопросы.

— Ты украл коня?

— Нет, Ваша милость!

— Тогда почему он у тебя?

— Встретил его на дороге в Бургос, — Бертран не врал. Они с Мушкилой действительно встретились в начале дороги из Нахеры в Бургос.

— Почему же не вернул?

Бертран удивлённо поднял глаза на кабальеро:

— Кому и куда? Я лишь слышал, что Вы сами собирались в Бургос, и думал там Вас встретить, но не нашёл. Тогда я сходил по своим делам в Леон, а на обратном пути мы встретились. Но я не так представлял Вашу благодарность за возвращение коня!

Кабальеро дико вращал глазами. Он нутром понимал, что его обманули, потому ответы Бертрана его не удовлетворяли.

— Чего же ты испугался в таверне?

— Я Вас не сразу узнал. Я уже ночевал в этой таверне и всё время боялся, что меня ограбят. И вот… — Бертран с тоской смотрел, как человек кабальеро потрошил его суму, извлекая кипу шатби и сверток с Евангелием.

— Он плут, Ваша милость, и врать умеет. Это у них в крови. Давайте поджарим ему пятки для правдивости, — предложил тот, кто удерживал Бертрана за плечи, в то время как Бертран стоял на коленях.

Кабальеро кивнул, и второй помощник бросил возиться с вещами Бертрана, направившись к уже разведённому костру.

— Ну что, обманул меня? — снова спросил кабальеро.

— Обманул, — кивнул ещё сильнее побледневший Бертран. — Его не Негро зовут.

Кабальеро хмыкнул упорству мошенника.

— А как?

— Мушкила.

Памплонский кабальеро жил в пограничье и арабский худо-бедно знал.

— Беда? Какой дурень так назвал коня?

— Ага.

Этот момент и выбрал Мушкила, чтобы подойти к ним. Он отвязал свой чомбур и сейчас шёл спокойно, чуть пошатываясь, изображая отвязавшуюся лошадь, из любопытства пустившуюся скитаться по стоянке. Потому переполоха не вызвал. Наоборот, встав между Бертраном и кабальеро, он потянулся к его рукам губами, словно настаивая на продолжении угощения. Это развеселило и успокоило двуногих.

Кабальеро повернул голову, чтобы приказать снова привязать отвязавшегося коня, но сказать ничего не успел.

Мушкила атаковал, круговым движением передней ноги обхватил ноги кабальеро и возвратным движением подсёк тому ноги, одновременно боднув головой. Пока кабальеро летел наземь, заднее копыто Мушкилы просвистело мимо уха Бертрана на расстоянии ладони и чавкнуло о грудь державшего его воина. Мушкила навис над кабальеро, подвесив копыто над челюстью кабальеро.

Двуногие споро похватали оружие, но быстрее всех соображал кабальеро. Видимо, этому способствовало разглядывание, угрожающе нависшего над ним, шершавого (77) копыта Мушкилы.

— Стойте! Замрите! — кабальеро приподнял откинутую руку с растопыренными пальцами.

— Пф! — одобрил его действия Мушкила.

— Я же Вас предупреждал, Ваша милость. Это боевой конь, к нему особый подход нужен! — сообщил Бертран, перебираясь под бок Мушкилы. — Позволите воспользоваться Вашим кинжалом?

— Пырнуть его, Ваша милость? Навалимся с одного боку! — поступило предложение.

— Лучше не надо, — посоветовал Бертран. — Он всё равно успеет опустить копыто. Это очень умный конь.

— Чем-то Вы ему не понравились, — это Бертран сказал, обращаясь уже к кабальеро.

— Что тебе нужно? — кабальеро скрипнул зубами.

— Свободу, конечно, — удивился Бертран. — А ещё мои вещи. И коня я Вам тоже не оставлю. Вы злой. Мушкиле с Вами будет неуютно.

— Кабальерос, — польстил окружавшим его вооружённым людям Бертран, — у нас с вами затруднение.

— Если с Его милостью что-то случиться, мы с вас обоих шкуры живьём снимем!

— Понимаю. А если вы не отступите, то Мушкила не сможет убрать своё копыто от Его милости, чтобы уйти. А значит, рано или поздно он устанет и наступит…

Хоп-хоп! Мушкила резко переступил копытами, поменяв нанесённую ногу.

В итоге споров люди отошли на расстояние. Впрочем, расстояние было вполне пригодное для броска копья. Бертран собрал свои вещи, снял чомбур. Мушкила головой указал ему на чужое седло, так что Бертран оседлал жеребца, пока тот нависал над кабальеро, ругающемуссквозь зубы. Взобрался в седло, опасливо поглядывая на явно готовых к броску воинов.

— Угхрм! — Мушкила показал головой, чтобы кабальеро поднялся, одновременно с этим чуть отодвинувшись. Теперь копыто нависало над… животом.

Кабальеро вылез из-под коня и встал, а Мушкила тут же рванул в ночь по направлению к дороге, пользуясь прикрытием в виде спины кабальеро. Пару копий всё же свистнули рядом, как только Мушкила отбежал от кабальеро. Но Мушкила тоже не дурак, он по прямой не бежал. Выбравшись на дорогу, освещённую луной, он припустил в сторону Нахеры.

Погони было не миновать, но Мушкила был уверен, что его не догонят. Если Бертран не свалится.

74 — Таблиниум — кабинет хозяина римского дома.

75 — Комплювий — световой колодец во внутреннем дворе римского дома (атриуме). Крыша вокруг была устроена так, что дождевая вода стекала в устроенный под световым колодцем бассейн — имплювий. Таблиниум обычно располагался между атриумом и перистилем — внутренним садом с колоннадой. Атриум — парадная часть дома, перистиль — внутренняя семейная часть.

76 — Прямой путь — данное выражение используется и многократно повторяется в Коране. «Таков Мой прямой путь. Следуйте по нему и не следуйте другими путями, поскольку они собьют вас с Его пути» (сура Аль-Анам, аят 153). Теперь понимаете происхождение девиза мандалорцев?)))

77 — В XI веке на Пиренейском полуострове копыта лошадям не подковывали. В сухом средиземноморском климате копыта лошадей и так прекрасно себя чувствовали. Потребность в подковах возникла в более влажных регионах Северной Европы, где от влаги рог копыта размягчался. Эта практика распространилась на регионы Испании и Италии позднее.