Никогда и никто еще не видел архангела Константина в такой ярости. Гнев был настолько осязаем и необуздан, что приходилось всерьез опасаться испепеления на месте без суда и следствия. Он съежился в уголочке у балконной двери – на том месте, куда его фактически швырнули за шкирку. Он прикрывал голову крыльями, а глаза – руками, разглядывая бушующего патрона через раздвинутые пальцы. Константин хаотично метался из стороны в сторону, извергая на голову подчиненного потоки ненависти, достойные самых глубоких адских кругов:

– …И тут я вижу, что никого нет! Пусто! Человек полностью предоставлен самому себе! Пост брошен! Никакой подмены! Какие‑то детские меры предосторожности! Просто черт знает что в прямом смысле! Я такой халатности не видел никогда! Слышишь? Ни-ко-гда!!! Я не помню даже, чтобы хоть кто‑то о подобном травил байки! У остальных хотя бы был предлог – козни каких‑то лукавых тварей! А этот просто взял и отправился по своим делам! Вот так! Посреди ничего, в середине нигде, с полным никто! Как это понимать, я спрашиваю?! Как это понимать?! Это предательство! Измена! Плевок в лицо мне! Министерству! Всей Империи Добра! Р-р-р-р-р-разорву! Испепелю-ю-ю-ю-ю-ю!

Константин остановился и прицелился перстом в скорченного в уголке, почти слившегося со стеной, мелко дрожащего Габи. Тот выдохнул, подумав, что это конец, и посильнее зажмурился. Однако вспышки не последовало. Константин набрал в грудь воздуха и выдавил из себя мучительный выдох. Вслед за этим фигура архангела обмякла и осунулась, будто его постигла неисчерпаемая усталость: руки и плечи обвисли, голова склонилась набок. Закрыв глаза, Константин тихо простонал:

– От кого угодно я ожидал, но только не от тебя!

Габи нерешительно убрал ладони от лица. Константин уже не смотрел в его сторону, а через полузакрытые веки наблюдал за полетом ворон над крышами. Очевидно, сейчас любое слово будет сказано во вред. «Да и поделом досталось», – размышлял он.

Тикали секунды. Висело молчание. Совсем рядом и где‑то в тысячах световых лет, будто в параллельном измерении, дитятя бродила по дому и занималась повседневными делами. Нужно было что‑то предпринимать. Решение, внезапно набухшее внутри, Габи до сих пор не воображал и не обдумывал. Он не понимал, насколько оно верно или ошибочно, поможет ли или навредит ему и окружающим. Однако после всего, что он узнал, после реальной угрозы аутодафе его сознание не умещалось в рамках привычной логики. Даже невероятные решения стали для него допустимы. Габи осторожно поднялся. Ощущая тупую боль под ложечкой, едва гнущимися пальцами он отвязал компас от пояса и без слов протянул Константину. К тому вернулась злость, но уже не испепеляющая, а сардоническая:

– То есть вот так? Вместо того чтобы признать вину и попросить прощения, ты просто берешь и бросаешь работу? Хорош! Пример для всех!

– Архангел, – не глядя на Константина, проговорил Габи, – мне стыдно, поэтому я не хочу защищаться и оправдываться.

Тот поднял брови, видимо собираясь метнуть в подчиненного разряд беспощадных инвектив, но Габи поспешно продолжил, желая довести мысль до конца:

– …Однако я считаю, что должен завершить дело, которое начал. И помочь друзьям. Я уверен, вы найдете кого‑то более достойного, чтобы присматривать за моим человеком.

От нахлынувших эмоций Константин надул щеки и всплеснул руками, но не нашел слов. Вместо очередной уничтожительной тирады он только онемело помотал головой.

– Считаю до трех – и за эти мгновения у тебя есть возможность взять свои слова обратно! – выдавил наконец он. – Раз…

Габи так и держал компас на вытянутой руке. Ничего не подозревавшая дитятя сидела за рабочим столом и смотрела в экран компьютера, в соседней квартире заполошно лаяла такса, за окном слышалась писклявая сигнализация чьей‑то машины. Все было как обычно. Тихая, спокойная жизнь, которую Габи очень любил и от которой не хотел отказываться.

– Два…

Потом ему вдруг стало нестерпимо жалко созданного им за эти годы. Всего, чего удалось достичь. И кто знает, кто придет за ним?

– Два с половиной…

Но, возможно, новый хранитель будет лучше и выправит то, что Габи не удалось, а может, и добавит хорошего? «Очень надеюсь…»

– Все, Габриель, – безапелляционно рубанул Константин. – Ты лишаешься статуса хранителя без суда, по моему преимущественному праву архангела [10]. Так как ничего дурного не произошло с человеком, ты остаешься ангелом, но за своевольное и безрассудное поведение ты больше не являешься частью Министерства добра. Мы никогда не закрываем дверь для тех, кто искренне решил раскаяться, но я вижу, что ты еще не на этом пути. Оставайся на месте, я пришлю тебе смену.

Константин притянул к себе по воздуху компас, затем выпрямился, взмахнул огромными тяжелыми крыльями и исчез.

Вывернутый наизнанку и вытряхнутый на ветер, Габи поплелся на плечо к бывшему уже своему человеку. Он положил руку ей на щеку и постарался за один миг передать тепло, которого должно было хватить на всю жизнь. Но так не бывает. «Прости, прости, прости», – бормотал Габи. Между тем вместе с заботой дитяте передался минорный настрой. Она приуныла, положила щеку на кулак и стала задаваться вопросом, почему у нее ни с того ни с сего глаза на мокром месте.

Даже кот выполз из недр дивана. Когда он увидел в доме пышущего грозами архангела, то сразу понял, что у Габи неприятности, и наверняка слегка порадовался, так как считал: все неудачники должны получать по заслугам! Но при сцене прощания даже его мохнатая душонка смягчилась.

– Эй, парень! – Кот забрался на колени к дитяте и, прищурившись, обратился к Габи: – Может, еще есть возможность все исправить? Мне кажется, в вашей конторе довольно вольготные условия и снисходительное отношение к падшим.

– Без сомнения, – ответил Габи, все еще натирая щеку дитяти. – Но на это может уйти много-много ваших земных лет.

– Мур-р-р-р мяу! У меня девять жизней, так что шанс есть. Может, еще увидимся.

– Не исключено… Не исключено.

– Добрый день! – Габи повернулся на тонкий, мелодичный голосок.

В углу комнаты, конфузливо сцепив руки перед собой, левитировал ангел – милое существо с огромными зелеными глазами, пунцовыми губками и высокими точеными скулами. «О, свежие просфоры! Она только что из школы!» – пронеслось в голове у Габи, и он еще сильнее загрустил. Ангелочек смущенно помялась, но все‑таки продолжила:

– Меня зовут Клодетта. Архангел Константин…

– Да, я понимаю. Давай я тебе все расскажу… – прерывисто вздохнув, предложил Габи и жестом пригласил ее на чай с печеньями.

Габи подробно изложил все привычки дитяти, ее слабые стороны, сделав особый акцент на склонности к нервному перееданию. Это, по его мнению, было прямой дорогой к диабету. Поведал историю неудачных попыток поправить ее личную жизнь. Предупредил про неприятную привычку иронизировать над начальниками, что лучше обрывать любыми доступными способами – во избежание серьезных неприятностей. Клодетта ловила каждое его слово, постоянно кивала и делала подробный конспект в тетрадочке. Под конец лекции она исписала добрую половину.

– Ты только что из школы? – спросил в итоге Габи.

Клодетта виновато улыбнулась:

– Выпустились буквально вчера.

Габи ничего не сказал и только еще раз смерил глазами погруженную в сплин дитятю.

– Клянусь, я буду очень стараться, чтобы ничего не испортить! – Клодетта трогательно сжала ручки в кулачки и в знак серьезности своих намерений еще больше распахнула и без того огромные зеленые глаза.

Габи улыбнулся и с искренним чувством ответил:

– Я верю в тебя абсолютно!

Клодетта задала еще несколько вопросов о здоровье, по которым стало понятно, что она хорошо понимает свое дело и умеет думать. На часах уже был полдень. Поводов задержаться не оставалось. В конце концов, он все сам решил.

Габи еще раз на прощание обнял дитятю, погладил ее по голове крылом и, как можно незаметнее смахнув свою слезу из уголка глаза, решительно устремился к окну.

– Ты всегда можешь приходить сюда, если захочется. Здесь тебе рады, – пообещала Клодетта. – А! Подожди! – закричала новенькая. Она поспешно похлопала себя по бокам и достала из кармана сложенный плед, на котором резвились красно-белые олени. – Это небольшой подарок. На Рождество. Скоро совсем же… Вот!

Габи вернулся и обнял Клодетту. Приняв подарок, он помахал ей на прощание и выпорхнул в окно. Москву заметало почти беспросветное белое одеяло. Земля и небо были одинаково серо-молочными. Люди шли пригнувшись, машины еле ползли по снежно-ледяной каше. Куда двигаться дальше, Габи совсем не понимал. С чувством признательности он завернулся в подарок Клодетты и, согретый ее заботой, поспешил вернуться на оставленный след.