Вскоре заявился ошкуй, незваный гость, хозяин этого острова в пять английских миль длиною, из Архипелага Тысячи Островов, где волею судьбы заселились мезенские покрутчики. Потолкался в дверь, поскребся когтями в стену, сунул рыло в пятник, откуда шел дым из топящейся печи, черной мыркою поелозил в открытое волоковое оконце, полизал языком, уркая, волочильную доску, отпрянул, услышав в избе бряк железа, угрожающе зарычал и побрел, недовольно рыкая, по травяному наволоку прочь, к заливу, отыскивая на заплесках прокисшую тюленью требушину, самую сладкую еду для хозяина грумантской земли. Белый медведь был недоволен, что в его владениях снова появились двуногие «звери», зарящиеся на его владения. Он их помнил медвежьим нутром: когда был пестуном-годовиком, убили его матуху, и медвежонок, плача, бежал в отроги и затаился в пещере… (но это уже моя лирика, ибо никогда не узнать нам, о чем думает матерый ошкуй, повстречавшись с вооруженным человеком). Иные зверобои говорят, что белый медведь на суше труслив, боится даже человеческого следа, лыжни на снегу, но храбр и безжалостен в воде, чувствуя себя властелином. Другие советуют, дескать, и на земле лучше не встречаться, а завидев издалека, беги прочь (моего друга Романа Мороза белые медведи преследовали на Колгуеве дважды, и он спасся лишь на крыше становья, хотя был с ружьем, но по нынешним законам стрелять в ошкуя – «краснокнижного зверя» – нельзя; убьешь – не оправдаться, затаскают по судам).
Сейчас ошкуй сплавает на соседние острова и позовет «друзей» на трапезу. Если не наедятся на берегу моржатины, то придут к зимовью нынче же: горьковатый запах дыма и жареной оленины растекся уже по всему архипелагу, как приглашение в гости…
Срочно взялись делать рогатины для братьев подкормщика «Турпана» и «Кабана» – поморцы с такими прозвищами вполне подходили для боя с белым владыкою острова, которого так боялись шведы, норвеги, даны и британы. И русские тоже боялись белого медведя, человек без страха не жилец на этом свете. Но русские, воспитанные Ледовым Скифским океаном, с юных лет приучались одолевать животный страх, потому что они были потомками древних правоверов.
Кочи шились вересовыми вицами, сбивались деревянными гвоздями, и потому на этих суденках-скороспелках не было железа, бортовые доски (нашвы), сбитые на деревянные спицы, сразу же при крутой волне рассыпались, всплывали поддоны, настланные поверх подтоварники, чтобы не подмокал груз, двудонные бочки, кадушки, бураки, плицы для откачки воды, берестяные туеса, корчики (берестяные кружки), лыжи, неводные наплавки, удочки: всякое деревянное обзаведение с судов, ополосканное морской водою, разносилось по морским берегам, оседало на заплесках близ деревень и посадов, но часть попадала и на Малые Буруны, и только стоило подождать какое-то время, когда разбитые останки растащит по сотням островов близ Груманта…
А в лодьях было много железа, и всякий крепеж нашелся от погибавших судов в разбойных сувоях, в устьях приливных северных рек, у скалистых фиордов и гранитных берегов, в толкунце круговоротов и в жестокие шторма в объятиях торосов.
Из обломка мачты отрубили два ратовища, из оленьих рогов выбрали старые отростки, связали кожаным ремнем. Получились клещи. Кабан притащил в избу валун… Голь на выдумки хитра. В русской печи раскалили «барошный гвоздь», чем сшивалась речная и морская посуда, расковали конец, загнали в ратовище толщиной с запястье Кабана, закрепили пробоем; дюжий Степан Шарапов взвесил рогатину в руке, попробовал на излом, сказал, неожиданно веселея: «Пусть только заявится, нехристь. Сунем груманланскому барину железный уд по самые шулнятки, пускай с этой штуковиной по девкам-цинготницам гуляет».
Веселый мезенец Степка Шарапов: молод, такой верховод-казачок в бараньем колпаке и борзунке (мать вязала сыну), шатался по Мезени меж избами в поисках работы, еще не выгулялся; между делом надул Ульянке Палкиной брюхо, нанялся в море, оставил девку на сносях.
Только сообразили вторую рогатину для Турпана (Алексея Инькова) – а хозяин уже тащится на кривых ногах, как пьяный мужик из кабака, ревет на всю ивановскую, в жуткой обиде на постояльцев становья, видишь ли, мезенские кисерезы не пускают на привальное самого владыку здешних угодий: потыркался, пообнимал медведь углы, погрыз трухлявые верхние венцы, пытаясь обрушить избу, и давай ломиться в дверь. Крысан Иньков топор подхватил, Федор Веригин аньшпуг примерил. В общем, подготовились встречать дорогого гостенька, мать его в кочерыжку. Век бы не видать.
Немножко зазевались покрутчики: место узкое, тесное, кабы ружье – другое дело… Пальнул, и гостенек с копыт… Ошкуй дверь сорвал с петель, застрял в сенях, едва протиснулся, окаянный. Хорошо рассказывать со стороны, а кабы всамделе застигло: зверина непростой, головой в потолок, одного сала в двадцать пуд, а то и поболе. Медведь взялся рвать жидкое полотнишко из сеней в избу, мужики встали на изготовку: не робей, ребята, одинова живем, Зосима и Савватий за нас с молитвой!
Хрисанф выкатил из печи пылающую головню. Ошкуй высадил и вторую дверь, переступил порог, заслонив весь проем. Хрисанф сунул головню в глаза ошкую, и зверина, ослепнув, растерялся на миг, заревел от боли, загребая лапами перед собой. Кабан насадил рогатину медведке в подреберье, подсел в ногах, воткнул ратовище в землю, но держава оказалась жидковатой и хрупнула, как спичка. Степан нырнул под лапой в сторону, и тут Турпан посунул в бок свою рогатину, а Хрисанф рубанул топором по загривку. Медведь хрюкнул и протянул «лапти», еще пытаясь подняться. Но Хрисанф снова всадил лезвие ошкую по шее, башка поклонилась, выкатился кровавый глаз, зверь вздрогнул и замер.
«С почином!» – воскликнул Турпан, опустился на лавку и дрожащими руками стал набивать табаком трубку. «Матерущий дядько-то… Ловко мы его побрили, и шкуру не снявши», – сказал Кабан, и все замолчали, разглядывая, лежащую у ног огромную тушу. И тут каждый, наверное, подумал о незавидной своей судьбе; как дальше-то разживаться.
Слава Богу, почин был положен. Как у русских ведется: «Пока гром не грянул – мужик не перекрестится». «Бог-то он Бог, но и сам-то не будь плох».
Но к этому-то мигу надо подготовиться, и вся жизнь помора и положена на устройство своего ума, норова, мастеровых рук, и когда все естество помора приготовлено ко всяким сюрпризам, он и готов тогда кашу из топора сварить, и сапоги свои съесть, не подавившись. Выпустили из ошкуя кровь, освежевали, вынули черева, сняли шкуру, оскоблили от мездры и сала, слегка помяли для начала, повесили в запечье, растянув, чтобы не закоченела корчужкой.
Промышленным охотникам не надо гадать, что дальше делать; руки сами суются в работы, а глаз да ум подскажут очередность дел: все, чего сразу не схватишь. Это француз-академик да русский барин все знают, да ничего толком не умеют; отпавши от суровой природной жизни, стали бы скулить да вздрагивать от каждого шороха, быстро впадая в тоску, поджидая спасения со стороны, что вдруг свалится с небес. А рукодельный поморец, которому охота жить и еще не приспела пора помирать, выкрутится из «кулька в рогозку». На Бурунах скоро ночь приступит на четыре месяца, посыплют дикие завальные снега, задуют вьюги, шторма да ураганы, загремят торосы, полезут с горных вершин ледники, а в ларях у невольных поселенцев ни горстки муки, ни сухарика позобать, и нечем плечи покрыть, коли сошли на остров налегке, ни белья, ни обувки на ноги натянуть – одним словом, голь перекатная: надо обшивать себя, пимы нужны, липты, шапки – длинные уши, валенки с долгими голяшками, бродни на весну да бахилы по рассохи, совики кулем, с пришивным куколем и варегами, натягивать через голову, малицы, надо что-то сообразить из исподнего, басовики и отопки для избы, чтобы по хозяйству бродить и не залежаться на печи, не обрасти грязью. Бурзунки скоро на плечах сгниют, если без пересменки, нужны рукавицы-верхонки с надолонками. Надо кулемки выставить – песца брать на ухожье… оленя чем-то бить, прилетную птицу, собирать яйца на гнездах. Ничего нет в житье, коли вышли на остров с пустыми руками… Нужны шилья, иглы, чтобы долгой ночью кропать весь сряд, нужны нитки, чтобы одеть и обуть себя. Может, невдолге и подберет случайное судно, или норвега, голландец забегут по случаю бить кита. Хорошо, если подберут и не зачванятся. Но если загадывать и настроиться на жданку, – но никто не снимет с острова, – сразу тоска на сердце, печаль обгложет душу от такого неустроя, руки отсохнут: в таком плачевном состоянии духа живо Старуха-Цинга сокрушит, да и сестрам ее, развратницам, есть чем разживиться, разгуляться-покуражиться над христовеньким, попить его кровушки, потомить жаром его косточки. Эх-ма: стоит ли об этом сгадывать, одна надея у страждущих, положиться на Господа нашего да на Зосиму и Савватия, божиих угодничков. А пока надо лук устроить, чем зверя стрелять. И дрова собирать по берегу – пока натаскаешь на зиму плавника, спину сломаешь…
Это вам не британец, полоротый Робинзон Крузо, сочиненный английским лазутчиком-шпионом в книге забавных приключений, которую занятно читать у камина, потягивая виски и воображая себя этаким островным скитальцем, угодившим с корабля да в рай; кокосовые пальмы, рядом теплое море гонит шелестящую волну, шалуньи-обезьяны, попугаи орут, тут тебе и черный парнишко вместо жены и раба – мечта каждого благородного британца, угодившего в жаркие земли, к ароматному морю. Завалился под дерево, закрылся пальмовым листом, сунул в зубы банан. У Робинзона было сто процентов выжить.
Груманлане сошли на ледяной арктический остров умирать, не зная о том: шанс выжить был один из миллиона, и они его использовали; у них не было с собою ничего, чтобы одолеть хотя бы зиму. А они провоевали с океаном шесть лет и три месяца… Иван Старостин, выдающийся мореходец, с которым дружил Михайло Ломоносов, прожил на Груманте в одиночестве четверть века, но его каждый год навещал внук, доставлял все необходимое для жизни на Груманте и увозил от деда добычу…
(Помню, в детстве читал эту книжку Дефо в нашем переводе: дух захватывало от восторга, какая ослепительная жизнь… Но не было удивления и восхищения мужеством Робинзона. А тут, в Приполярье, глянешь в окно, снег валит который день, надо идти брать лопату и огребаться, а то занесет избу по самую маковицу. И на зубок нечего положить, ни волоти мясца, ни стакана молока, ни завалящего сухарика. Малой братец «нявгает», ноет, просится на руки, а мати на работе, никуда мальчишку не денешь, и в зубы нечего сунуть, чтобы заткнулся, а так тянет на волю, зарыться в снега или на корявых, заплатанных лыжонках удариться в лес.)
Братья Иньковы и Кабан, слава те господи, не читали занимательную книгу о Робинзоне, и та заморская жизнь не стояла перед их глазами… А чего не знаешь, о том не мечтаешь. Да и начитавшись «робинзона», нечего взять себе в урок.
Заунывная, печальная эта жизнь в относе морском, жить в потеряшках: вроде бы еще живы мужики и помирать не собираются, а на Матере, в Мезени, уже отвыли, схоронили, начетчик – староверский наставник – отчитал заупокойную, купец Еремей Окладников, не поскупившись, справил большой поминальный стол; хорошо приняли на грудь сродники, умылись слезами. Море – наше поле, взяло к себе в услуги, назад уже не вернет. Хотя всякое на веку случалось в Поморье, особенно у арктических походников… Эту мысль старые поморы из головы не выбрасывали (об этом расскажу попозже). Не буду повторяться, вспоминать быт морехода на Груманте, об этом подробно рассказано в описании похода артели кормщика Макаля. Каждая артель, приезжая в становье, как бы заново принимала и примеряла к себе поморский устав и заповеди предков, как лучше и дружнее промышлять в суровом океане. Братаны Иньковы вышли из старинных морских вездеходов, носили в себе и выращивали вековые привычки промышленника; знать, прадед Иньков многое перевидал и пережил на своем веку, был азартным отважным человеком и сыновей сызмала подбил к морской службе: Трофим и Федор были призваны матросами на Балтийский флот, участвовали в сражении при Гангуте, и праправнук Федора Степанова Инькова запоходил в море с тринадцати лет и погиб на Матке в 1790 году вместе с отцом Хрисанфом. Так сотнями лет выплавлялись на Мезени выдающиеся мореходные династии, коих было во множестве, и все они верно служили отечеству…