Баренц обогнул Колгуев, прошел западным берегом Новой Земли до мыса Желания, потерял корабль, высадился на пустынный берег возле старинных поморских крестов, зазимовал в труднейших условиях и на обратном пути умер в 1600 году, не доходя Шпицбергена, хотя и мечтал в одно плавание достичь полуострова Ямал и пройти Обью как можно выше…

Но будущие иноземные суда споткнулись о Вайгач, который поморы называли «Засов», голландцы – «Мыс идолов», а ненцы – «Хэбидя Я» (Священное место). Ученые сообщают, что Вайгач являлся священным местом самоедов с древнейших времен. Это с какой стороны, через какое зрительное стекло взглянуть на карту, чтобы исказить историю. За тысячи лет до самодинов, пришедших с Саян в ямальскую тундру в начале II тысячелетия, в этих местах плавали «сихиртя», скифы, чудь, русские и другие народы, имена которых выпали из общей памяти, но они намного опережали ненцев в своем культурном развитии – это были люди из эпохи «бронзы», как греки, египтяне, ганги, чудь и скифы, к которым принадлежало и русское племя.

Самодины нашли место для уединенного капища на Вайгаче и переходили на остров с материка по льду, создавая с годами вокруг Вайгача мистический туман, легенды и мифы. Ненцы наставили посреди валунов и серебристых мхов каменных остроголовых идолов, деревянных божков-тадебциев, помазывая во время службы рот идолов кровию, подкладывая на место жертвоприношения оленьего мяса. На мысе Болванский Нос таилось в нагромождениях камней капище самодинскому святому Вэсако (Старику).

Когда мореплаватель Стивен Барроу пристал к Вайгачу в 1554 году, то его корабль встречал мезенский зверобой-промышленник Лошак… Дальше Вайгача Барроу не продвинулся, и ему пришлось из-за сплошных льдов повернуть корабль обратно: но, как сообщает в дневнике известный путешественник, мимо его то и дело проплывали к устью Оби и на Енисей русские поморы на своих крохотных утлых судах…

В середине XVII века Россия усиленно искала серебро и медь – требовала царская казна. Копали руды на Канине, на Цильме, на Печоре, перевалили через Обь на Енисей. Мезенцы Фома Кыркалов и плавильщик Гавриил Иконник приплыли на поиски серебра на Новую Землю и на Вайгач. Нашли только следы серебряных руд; а на Цильме напали на древние разработки меди и старинные плавильни с остатками рудного брака… Выплавили сорок пудов меди и отправили лошадьми в столицу.

Движение на Восток арктическими морями натыкалось на подводные корги, песчаные отмелки, гранитные луды: Ледяной океан ставил засеки, заграды, запруды, всевозможные коварные ловушки, и каждая верста, занесенная в поморскую лоцию, каждый отвилок пути давались поморам с великим трудом и многими жертвами. Только человек, бывавший в тех местах, испытавший все невзгоды, случающиеся на пути, шторма, с риском погибнуть в океане, ледяные поля на многие версты, торосы, внезапное крушение судна от разбойного ветра, непроглядная ночь на четыре месяца, когда и своей протянутой руки не видать, неизвестность и неизведанность грядущей дороги, когда следующее утро может стать последним, голод и бесхлебица, цинга, когда на твоих глазах умирает твой артельщик, и следующим на смертном ложе можешь оказаться ты сам – только такой человек и способен представить муки и испытания, выпадающие на долю северного помора…

В 1594 году голландские моряки видели на Медынском завороте перед Югорским Шаром «множество огромных крестов, один из которых с удивительным искусством был украшен русскими письменами».

Знаменитый полярный художник Александр Борисов писал о Вайгаче: «За триста сажен от священного места самоедов стоял необыкновенно ветхий крест. Поперечные концы его отвалились, их не было даже и на земле, а уныло торчал только один седой от моху столб и уныло насвистывал ветер свою старую песню. Этот крест был поставлен лет двести тому назад. Здесь дерево гниет чрезвычайно медленно… На Новой Земле я видел крест, поставленный Пахтусовым. И он настолько сохранился, что сохранились все надписи, будто он был поставлен всего три-четыре года назад…»

Борисов водил дружбу с ненецкими колонистами из Белушья, где власти поставили художнику дом с просторной светлой верандой, откуда он и рисовал сердитую Матку и самоедов в любую погоду. Вернувшись на Двину, Борисов написал книгу об Арктике и ненцах, с которыми провел много времени не только в походах по островам, но и дома за самоваром…

«…Не подлежит сомнению, что прежде самоеды были обитателями более южных широт Азии. Они как более слабые и менее культурные были теснимы сильными соседями с юга и наконец достигли Ледовитого океана».

«…Свадебных песен не слыхал, – пишет Борисов. – Да и вообще у самоедов песен нет; когда он едет на оленях, он чего-то просто мурлыкает на однообразный мотив, или сидит пьяный и, покачиваясь с боку на бок, мурлыкает о том, что у него есть жена, есть много оленей, есть ружье, что он поедет на зверя, а назад возвратится усталый, озяблый, и жена его встретит, она уже сварила “котел” и приготовила чайник, весной придут русаки и дадут ему водки…

Сказки тоже не говорят ни о любви, ни о поэзии, но всегда о насущном хлебе… И вот напали великаны-тунгусеи, покорили их и держали вместо оленей. Возили на них возы-аргиши, а также кочевали с места на место».

…Канинские ненцы каждую зиму приезжали к нам в Мезень забивать оленей, тут же, во дворах, торговали мясом, заработав денег, спешили в хлебный магазин, набирали водки, тут же, усевшись посреди центрального проспекта, пили из горлышка не закусывая, скоро пьянели, заваливались на нарты и, не боясь свалиться, усаживались враскорячку и посылали хореем оленей за город, в сторону Чупрова, где ждала семья. Нам, ребятишкам, казалось, что чум ненцы не ставили, а спали на нартах в малице и маличной рубахе, уронив безмятежную простоволосую голову, и мороз с поземкою был им не страшен. Нынче-то я полагаю, что, пока ненцы торговали мясом и крепко выпивали, их жены ставили чум, варили свежину и покорно поджидали мужей (Тайбореев, Пырерок, Вылок, Тысыев, Хантазейских), не смея им перечить.

Ненцы в послевоенной заснеженной Мезени были так естественны, что не вызывали у мещан ни капли раздражения: они снабжали олениной прямо на заулке у крыльца, ловко разрубая тушу на полти, доставляя в дом мезенским вдовам свежую «убоину». Тут же черпали самоеды из брюшины горячую терпкую кровь и пили, хмелея от нее пуще спирта. Но нам, мальчишкам, пробовать не давали, да и матери не дозволяли. И никто не спрашивал, откуда мясо, каких мест, прошло ли оно санитарный контроль, почему торгуют без расценки и без весов (на глазок). Оленина шла задешево, денег у людей после войны не было, брали тушу, иль целиком, или на две семьи; весной ненцы будут «яндать» (погонят стадо) к морю, где меньше комарья, а вернутся в соянские боры и к Мезени лишь под Новый год.

* * *

Не случайно Вайгач назвали «запором»: он намертво закрывал дорогу на Ямал, на Обь и, чтобы добраться до Карского моря через Югорский Шар, надо было перетерпеть множество всяческих бед, неприятностей и не потерять голову; этот короткий отрезок от Медынского Заворота до Карского моря, уставленный крестами погибших, проверял мезенского мужика на мореходные качества, годен ли он в кормщики, иль так всю жизнь и будет таскаться в покрутчиках, работать на хозяина? Выучил ли пути-перепутья в океане, как свои пять пальцев? Сможет ли ответить в трудные минуты на самые серьезные вопросы арктических морей, иль вдруг запнется и потянет с собою на дно всю артель. Ледяной океан слабины не терпит, сразу бьет в потылицу. Вайгач – приемный экзамен помору на мастерство, и, знать, многие из плывущих неважно выучили урок, оплошали на коварных путях, – об этом и доносят легенды, предания, сказания спасшихся охотников, топонимы, гидронимы и частые могильные холмики, заросшие травою забвения, останки крестов, выглядывающих из серебристых ягельников и желтых маков, и обширный погост между бухтами Покойников и Осьминной. Художник Борисов записал предание: от цинги во время зимовки скончались восемь русских промышленников, и похоронены они на берегу Осьминной бухты.

Участники Вайгачской экспедиции 1933 года возле бухт Покойников, Осьминной и Дыроватой видели десятки русских могил и обрушившихся староверческих крестов с надписями славянской вязью. К Вайгачу чаще всего ходили на промысел мезенцы и пустозера, считавшие этот остров своей вотчиной; труднопроходимые воды Печорского моря редко посещали чужие зверобои, несмотря на побасенки о сказочно богатом угодье: ведь сюда издревле любят приплывать моржи, устраивая огромные лежбища. Наверное, страх перед океаном, дурная молва о Вайгаче как о колдовской, дьявольской земле, где скитаются бессмертные духи, пересиливали охотничье упование на богатую добычу.

Но боялись не столько нечистой силы – невидимых хозяев острова, сколько ненцев, плотно завладевших не только Вайгачом, но и Ямальской тундрою, всем берегом до Енисея, где прежде сидели «сихиртя». В XVII веке вспыхнуло вдруг противостояние ненцев с Москвой, когда в устье Оби затеяли строить Мангазейскую таможню, и новый острожек быстро стал перенимать торговое влияние в Сибири, а власть самоедских шаманов, оленных хозяев и мелких князьков стремительно покатилась вниз, выпадая из рук. И тут обнаружилось, что самоеды имеют дерзкий, «варнакский» характер южных кочевников, с ними шутки плохи, когда решают дело не мирное христово слово, но острый нож. Кочевник был уверен, что выпущенная из жил кровь врага мгновенно развязывает все стянутые узлы, – это самый близкий путь к миру, ибо самоедский бог Нума не в правде, а в силе.

Мангазея за какие-то десяток лет вспухла, как на дрожжах, на Обь со всех сторон потек за мехами народ, на кочах повезли из Руси хлеб, соль, домашнюю утварь; шторма постоянно топили морскую посуду, разбивали в труху, купцов выкидывало на берег (если повезло), мука и соль подмокали, тысячи кулей с хлебом шли на дно. Терпящие бедствие поморы часто не знали, как в короткое осеннее время перед вьюгами спасти жизнь свою на пустынном берегу. Надвигалась зима, долгий, в три месяца, мрак. До Мангазеи сотни верст убродистой, неведомой дороги и десятки порожистых студеных рек, а в безлюдных распадках караулят добычу оленные ненцы, отнимают последнее, что осталось, отпускают наг и бос, не имея ни капли сострадания.

Кого в этих смертельных обстоятельствах не охватит смертная тоска, когда нет рядом морского бывальца, опытного ледового кормщика, кто бы повел незнакомой дорогой, ободрил бы погибающих. И тут из глубин тундры, как из кипящего ада, прорастали злые призраки ямальской тундры: словно нечистая сила, подобно хищным вранам, налетали на оленях самоеды, и вместо того, чтобы сжалиться и помочь людям в беде, убивали несчастных, забирали оружие, еду и спирт и так же скоро пропадали в глубинах Ямала. Эти тревожные слухи скоро расходились по берегам океана, и все меньше становилось охочих промышлять на Вайгаче; мезенские походники спешили без остановки плыть на Матку… Голландский географ Николай Витсен в своей книге «Северная и Восточная Татария», изданной в 1692 году, писал: «Московиты выезжают на своих кочах, это суда, на которых они могут выйти в море на китовый и моржовый промыслы. Они бьют их около Вайгача, а когда ветер дует к берегу и берег покрыт льдом, они скрываются в маленьких бухтах, речках и губах в ожидании, когда ветер снова подует с берега, и море очищается от льдин на расстоянии одной-двух миль от берега».

И если мореходы Запада еще доплывали на своих кораблях до Вайгача, то под Ямалом их корабли не пускал в «железные ворота» Оби «старинный, намертво закрытый замок, ключи от которого, казалось, были навечно выброшены в Ледяной океан. В конце XVII века в тех местах плавал мезенский кормщик Родион Иванов. В 1691 году он потерпел крушение в Карском море возле Байдарацкой губы. Вместе с артелью он выкинулся на незнакомый берег, где и зазимовал. Исследуя незнакомые острова, Иванов дал им название «Шараповы Кошки». О своих злоключениях мезенец позднее поведал голландскому географу Николаю Витсену. Осталось тайной, видел ли голландский посол Витсен промышленника Иванова лично или записывал с чужих слов, но когда сочинял книгу о севере России «Северная и Восточная Татария», то нигде, кроме Москвы, не бывал. Тогда Россия кишела лазутчиками и разведчиками, Запад неукротимо тянулся к теплым морям Азии, и только ленивый «кабинетный волк» не сочинял фантастических картин о походах по Скифскому океану. Старания европейцев укорениться близ «шафранных» вод южных океанов не оставались без внимания московского сыска, и чужеземным любителям Арктики ставились строжайшие рогатки. Освоение Сибири давало в московскую казну огромные прибытки (это был главный доход), и делить с кем-то «золотые ручьи» ужасно не хотелось. А в середине XVII века, когда Семен Дежнёв уже открыл легендарный пролив Аниан (Берингов) и сказочный мыс Табин, который нынче носит имя Дежнёва, европейские корабли все еще толклись возле Вайгача и никак не могли протиснуться к Оби, чтобы двинуться дальше на Восток. Родион Иванов рассказывал Витсену, как шел мимо Вайгача в 1690 году на моржовый промысел, а вместе с ним плыли еще два коча и 1 сентября потерпели крушение возле острова Шарапова Кошка. Льдины плавали там толщиной в тридцать саженей, нагромождаясь друг на друга с необыкновенным грохотом и треском, будто наступает конец света.

«Но летом, – вспоминает Иванов свои наблюдения за рискованной таинственной землею, куда мало кто решается ходить за зверем, моржами, – стамухи не громоздятся, образуя горы, не скрипят и не пилят ребрами, а плавают тихо и дают спокойного пути от Вайгача до Шараповых Кошек. При сильном ветре и высоком приливе остров затопляет, и остаются наружу лишь несколько холмов. Не зная верного пути, суда попадают на отмели, их начинает кружить сувоев, и яростные противные течения разбивают рыбацкую посудину, не оставляя и малейшей надежды на спасение. К этому острову, – подсказывает Родион Иванов географу Витсену в мельчайших подробностях, так выгодных голландскому послу, – редко плавают, потому что там обычно большое скопление льдов, потому так долго остров оставался неизвестным».

Так неожиданно из рассказа мезенца Родиона Иванова Витсен обнаружил ключик к «железной двери» великой сибирской реки. Если сухопутьем европейские торговцы, подкупая проводников, уже давно выследили тропы на Обь, к Березову, Тобольску и выше к Иртышу, то дорога морем пока пряталась, не давалась в руки, была за суровым надзором московских стрельцов и казаков. А тут «удача», казалось, сама нырнула в купецкие руки, и путь в «шафранные моря» оказался Божьим подарком. Книга Витсена о «Северной и Восточной Татарии» скоро разошлась по Европе и значительно облегчила слежку за Россией, собрала силы протестантских мореходцев в один финансовый кулак. Хотя навряд ли кто слышал в те годы, что какой-то пинежанин Семейко Дежнёв открыл сказочный пролив Аниан, проход из Ледяного океана в Тихий. Челобитье помора царю об открытых им новых «землицах» залегло в якутской воеводской канцелярии почти на сто лет, пока-то волей случая наткнулся на него петербургский академик Миллер, занимавшийся Сибирью, воинственный, непримиримый противник Михайлы Ломоносова. Немец, слава Богу, не скрыл случайную находку, не уничтожил ее, но явил русскому миру и хотя бы этим добрым поступком решительно «подправил» для мировой науки свое сквалыжное русофобское имя.

Пятнадцать покрутчиков Родиона Иванова с разбитого коча высадились на берег второпях, когда торосы уже вползали на палубу и опрокидывали суденко: коч развалился напополам. Наступала арктическая зима, и разевать рот совсем не годилось. Кули с мукою, пестери с сухарями и солониной, кадушки со ставкой, топленым молоком и морошкой поглотила морская пучина, вставшая на дыбы. Мужики выскочили на льдину без харча, с тем, что оказалось в ту минуту под рукою. Огляделись и, взирая на недалекий берег Ямала, окутанный туманом, недолго погоревали, но, не сокрушаясь духом, принялись сооружать становье из подручного материала, который нашелся на Шарапах. Все походники были опытные, с Мезени и Пинеги, океаном добро выученные ко всяким случайностям. Глину замесили на моржовой и тюленьей густой крови, сбили стены толщиной в восемь футов, настолько прочные, что их не могли зимою взломать белые медведи (ошкуи). Досками с разбитых судов обшили зимовье, сложили из булыжника печь. Кормщик как самый молодой из артели принялся собирать на дрова плавник, закинутый океаном с берегов Ямала и Печоры.

Николай Витсен записал со слов кормщика драму, которая разыгралась на Шараповых Кошках: «Первые восемь дней эти люди ничего, кроме морской ряски, или морской капусты, как называют ее люди там, – не употребляли. Она растет на дне моря, ее вылавливают якорем, едят моченой с мукой, которая оставалась у них. Далее они питались мясом моржей и тюленей, а зимой – медведей и лисиц, которых случалось поймать. Количество моржей и тюленей поймано было ими весьма большое. Будучи сложены вместе, они образовывали кучу в девяносто сажен длиною и шириной, а высотой около шести футов. Ночь на этом пустынном острове длилась около пяти недель, большинство животных было поймано при лунном свете и в сумерках или в утреннее время, когда они поймали белого медведя, они зажарили кусок его мяса, повесили его около жилища, при запахе его подбежали и другие звери. Они убивали только по одному медведю, всегда надеясь на освобождение и достать другую пищу, так как русские считают медведей нечистыми, они их съедали не больше восьми штук и только при сильном голоде: равно как они считают и мясо моржа нечистым. Триста лисиц, пойманные ими капканами, были вкуснее. Они их засаливали, но мех был плохой. Когда было темно, они оставались в жилище. Одно время голод был настолько силен, что они ели кожу с мехов и свои сапоги, вымоченные немного в пресной воде, доставляемой из ям, выкопанных с большим трудом на глубине восьми футов, а зимой – из снега. Они приманивали медведей к жилищам запахом жареного мяса и еще с помощью флага, сделанного из рубах, который реял с крыши лачуги, и потом нападали на них с гарпунами и топорами и убивали их с опасностью для жизни, т. к. это были сильные, злые и очень дикие животные. Чтобы иметь свет, они растрепали несколько своих рубах, корабельные канаты и парус, обмакивали и жгли это в ворвани, получаемой от моржей. Моржовые клыки, полученные ими от убитых моржей, весили сорок пудов, в то время цена одного пуда была пятнадцать рублей. Твердый берег там называют Шараповы Кошки. Еще две или три мели простираются там к северу и к югу от берега, которых я не нанес на карту потому, что они иногда полностью затопляются и потому не могут считаться островами. К этому острову редко плавают, потому что там часто находится скопление льдин, поэтому он так долго оставался неизвестным… Берега моря состоят только из скал, наполовину покрытых водой. При хорошей погоде с этого острова видна Новая Земля. Моржей и тюленей там так много, как нигде. Но так как это место опасно, то его мало посещают, потому что там почти всегда туманно. Кроме того, там очень много мелей. К северу от этого острова, говорит Родион Иванов, мало плавают, потому что тот путь мало известен, а люди боятся тяжелых льдин. Вышеупомянутый моряк со своими товарищами в количестве пятнадцати человек перезимовал там. Все они так заболели цингой, что, кроме четырех, как было сказано, умерли от сидения в домиках и от слишком малого движения. Те, которые больше всех были в движении, выжили. Они первые поставили крест в середине этого острова, на самом высоком месте. Его впоследствии самоеды сожгли… Когда зима пошла к концу, самоеды пришли от твердого берега к этому острову, где они нашли выброшенных на берег московитов. Они украли много моржовых клыков и утащили много мяса моржей, чем сами они питаются. Эти русские побоялись идти на берег за этими самоедами, поэтому они долго ждали, пока один из их земляков вышел на промысел и случайно оказался здесь. Он взял на корабль четырех оставшихся мужчин и освободил их от пребывания в вынужденном плену почти в течение года».

Судя по этой выдержке из книги, Николай Витсен, географ и посол, не сам записывал рассказ мезенского зверобоя Родиона Иванова; но по характеру письма, чисто немецкой угловатости стиля, недалек скверному пониманию русской жизни в Поморье, видно, что сообщили о трагедии из Архангельска, а может, из Немецкой слободы, или из Поморской сальной конторы, узнавшей о гибели одиннадцати промышленников, и решили, наверное, что отдельные подробности помогут европейцам точнее разведать таинственные пути по Скифскому океану на восток. Кормщик Родион Иванов с четырьмя выжившими покрутчиками были спасены и вывезены на родину летом 1691 года.

Вайгач стоит на росстани между Маткой и Обью, и куда бы поморец ни решил податься, в какую бы сторону ни ладил «лыжи», этой развилки не миновать; ненецкий «остров идолов» для русских, как жгучая порошина в самом глазу. Наверное, не случайно самоеды забрали богатый остров под свое святилище; кто-то «знаткой», большого ума человек подсказал самоедам занять на вечные времена важное пограничье, выполняющее роль острожка, и наградил столь богатой мистической мифологией, якобы уходящей в самую глубокую древность. И добычливое поморское угодье, где веками хозяиновали мезенцы и пустозера, соблюдая заповеданный обычай, вдруг превратилось в сакральное место, в ненецкий храм.

Художник Борисов своими удивительными полотнами являл такую необычную торжественную и драматическую красоту Вайгача, близость ее к Богу, и в давние времена, когда климат был совсем другой, Вайгач и Новая Земля были воистину престолом рая, жили слитно, нераздельно, как одно целое с Матерой и Уральским хребтом, а значит, обетованный рай занимал не только нынешний Ледяной океан, но и всю Северо-Восточную Сибирь. Сейчас трудно, почти невозможно представить, настолько мы полонены общественным мнением, обужены поверхностными толками-перетолками, мещанскими вкусами, государственной властью, невежеством писарей, высокомерием и честолюбием ученых, исполняющих роль закона, так что и в голову не придет высунуться со своими мыслями из опасения получить щелчка по потылице от самолюбивого щелкопера, с назиданием: де не лезь, куда не просят.

Но гидронимы и омонимы, мерзлые мамонты и носороги, найденные в енисейской и ленской тайге, подогревают азарта в людях любопытствующих, и невольно возникает мистическое чувство, что тут, где жили наши далекие предки, возле Матки и Алатыря, в Ямальской тундре и на Таймыре, на гигантских райских угодьях, в этой плодильнице народов, возможно, и проходила гигантская сеча, битва Бога с Дьяволом. И этот рогатый, хвостатый Демон из святых писаний был взаправду низвергнут в нижние миры, и, сейчас схоронившись в ледяной скудельнице, ждет своего мстительного часа. Можно предположить, что тут, возле Матки, и лежали райские угодья, уничтоженные в битве Дьявола с Богом… Наши давние предки прослышали чудесным образом о той немыслимой схватке, и гряду островов от Северного полюса до Уральских гор назвали Маткой, Матерью-роженицей русских скифов и еще многих племен, утекших с этих краев при наступлении арктических холодов. Историк Крестинин в записках 1789 года сообщает, что поморов (тридцать четыре мезенских морехода) убили неизвестные воины с железными зубами и носами».

Эту легенду архангельский историк узнал от мезенцев. Якобы их истребили «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эта легенда жила в Беломорье до ХХ века. Ненцы свято верили, что на Матке в глубоких пещерах, где есть теплые озера – свидетельства райских времен, – обитают загадочные воины, которые появляются на поверхности в виде тумана и теней, человеческих призраков. «Шарашуты» и по сей день, как и много веков назад, поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. В древности Ямал и Матку населял неизвестный народ лукоморцев-рудокопов, которому самоеды дали название «сихиртя». Любопытно, что ненцы никогда не обитали на арктических островах, потому что боялись Ледяного океана, из веку жили мыслями и смыслами в уснувших древних мирах былых пещерных людей, поклонялись деревянным остроголовым божкам-тадебциям и Верховному богу Нуме, но каким-то удивительным образом исказили историю двух народов: чуди белоглазой и «сиртя», и не только дали им странные имена, но и спровадили их навсегда жить под землею. И внушили свое толкование неизвестных племен не только всей России, но и Европе.

Сейчас лишь ленивый не знает, что жил на свете народ – «чудь белоглазая», и он, якобы по воле самоедов, в один день погрузился под землю. И этой фантазии до сих пор верит не только доверчивый русский народ, но и плодят в своих писаниях «ученые» ярыжки, сидящие по институтам на жалованье. Да хоть бы усомнились однажды своим дряблым окоченевшим умом и не плодили безумные побасенки, – да как это возможно, чтобы огромный народ, населявший пространства от Урала до Балтики, однажды ушел под землю. Все племена, жившие возле, остались на своих землях: вятичи, пермяки, зыряне, русские, вепсы, лопь, а чудь собрала котомки и сбежала в землю прямо на глазах у ошалевших самоедов и даже прихватила с собою таинственную «сихиртю», которую «грустинцы», торговавшие с ними, звали «лукоморцами». (На Ямале, наверное, и рос легендарный пушкинский дуб со златой цепью, на которой кружил вечный бессонный кот. Невозможно не удивляться, сколько всего знал гениальный поэт.)

Как писал Мамин-Сибиряк, чудь существовала задолго до русской истории, и можно только удивляться высокой металлической культуре племени. Все уральские заводы горные выстроены на местах бывшей чудской работы (выработок), руду искали именно в этих местах.

На Усть-Цильме добыча медной руды проводилась плавильщиками племени чудь и сиртя на площади в десятки квадратных километров, и было выплавлено меди несколько миллионов пудов.

Одно несомненно, что в Арктике в старопрежние времена обитали множество племен, которые по неясным причинам выпали из людской памяти. И нам бы не стоило топтаться на их истлевших костях, а высвободить из забвения и поместить в синодик памяти забытых народов.