Грозный, зная удалую поморскую душу, призывал лихих мужиков сыскивать под руку Москвы новых земель и брать с неведомых народов ясак по пяти соболей с человека. Но не обижать сибирские племена, не будоражить их силою, не сбивать с родового места, но обходиться с ними милостиво, а коли понудит нужда и станут кочевые народцы делать набеги, чтобы оборониться, заградиться от них, ставить по берегам рек острожки, таможенные зимовья.

Петр I, вернувшись из Европы, решил загнать народ в кабалу. Он был мстителен по природе, суров и жесток: не мог простить русским стрелецкого восстания, разинского бунта и религиозных волнений, хлынувших из Поморья. Петр был чрезвычайно гневен со всеми, кто покушался на его власть. Обаятельный образ великого русского императора Петра I царедворцы пытаются изваять уже четыреста лет, но напрасный труд, ибо из прорех чужого камзола, напяленного на тщедушные плечи владыки, истекает чужой дух протестанта, презиравшего Россию.

Петр отказал крестьянам заселять Сибири, повелел всем, кто съехал ранее на новые земли, сысканные для Москвы, немедленно вернуться обратно в свои деревни. А ведь путь-то неблизкий за многие тысячи верст от Енисея и Лены до родного Поморья. Когда-то двинулись с родной земли от голода и недорода по зову Грозного, но за десятки лет житьишко на Мезени осиротилось, похилилось или вовсе пропало, поля заросли чищерою, и возвращаться на пустое место – это как бы ползти на жальник, обдирая коленки в кровь. Народ стал слать в Петербург слезницы, просил польготить, оставить «бедных несчастных сирот» в новом месте, ибо нет возможностей осилить обратную дорогу через всю Русь, да и в мезенских деревнях, на родине, все обнищились и неоткуда ждать помощи… Но власти к русскому мужику были неумолимы, наваливалась безжалостная кабала. Русский вольный человек со времени царя Петра становился рабом.

Да и каких милостей можно было ждать от императора-деспота, который своей рукою рубил стрелецкие головы: отдал на расправу своего сына Алексея Петровича за одну лишь верность истинной православной вере. Трудно представить жуткую картину, когда подначальные царя топили его сына Алексея в Неве, а император ждал от них известия об исполнении казни. Невольно рисуется какой-то демонический образ человека, поставленного на изничтожение русского духа и поморской натуры…

Именно при царе Петре половина земель по реке Мезени была изъята у Окладниковой слободы и отдана удорам. А ненцы, приплывшие к Ледяному океану лишь в начале II тысячелетия, вдруг были признаны коренным народом, будто бы они и осваивали Ледяной океан. Но ненцы (самодины) по своей судьбе были лишены знаний морских просторов, занимались оленями, гоняли стада на выпас по всей длинной береговой кромке Ледовитого океана, силою отняв эти земли у лукоморцев (сиртя), истинных аборигенов, живших от Колы до Чукотки… Ненцы и не пытались ходить в голомень, открытый океан, но прозябали в работниках у тех же пустозерцев и мезенцев. Семьи ненцев перевозили на Колгуев, Вайгач, на Матку вместе с оленьими стадами, губернские власти пытались в конце XIX века колонизовать острова, строили для ненцев фактории… Если древний коренной народ сиртя (сихиртя) столетиями занимался бронзовым литьем мелкой пластики и скульптуры, копал медь и олово по Цильме, Печоре, на Матке, Канине и Вайгаче, плавал на зверобойку по Скифскому океану, то у ненцев не было даже топоришка, чтобы срубить коч или карбас. Русские поморы не нанимали ненцев, не знавших морских путей, в покрут на Грумант и Матку. Но зверной промысел на Колгуеве и Вайгаче в основном держался на самоедах…

Согласно жалованной грамоте царя Бориса Годунова, пинежанам и мезенцам, промышлявшим на Тазу, и на Пуре, и на Енисее и ведущим там торговлю с самоедами, разрешалось возить с собою «русские товары незаповедные, да съестные всякие запасы: а по свою нужу имати им с собою по топору человеку, или по два, да ножей по два или по три ножи человеку, да по саадаку, да по рогатине человеку для того, что они там для своих промыслов живут года по два и по три и им без того быти нельзя, а больше того им с собою оружья и топоров, и ножей не брати и того им (самоедам) ничего не продавати; а заповедных им товаров, пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копий, и рогатин, и никакого иного оружия на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити…» (Н.А. Окладников, «Российские колумбы»).

Остров Колгуев («Кол-центр» мироздания, под Полярной звездою) поморы называли меж собою – «Гусиная Земля» своими богатствами напоминала о минувшем рае, который каким-то чудом уцелел; Колгуев лежал на пути мезенских мореходов к Оби, Енисею, и миновать его было невозможно. Паслись на острове дикие олени, по льдам переходившие с материка от волков на кормные спокойные места, на белый мох-ягель, песцы, лисицы, в ближних водах водились белый медведь (ошкуй), морж, белуха, тюлень, нерпа, морской заяц, в местных реках ловилась изобильная дорогая рыба – голец, семга, нельма, муксун, сиг, по веснам слетались на историческую плодильню, в родовое гнездо, тучи птицы, от гусиного, лебяжьего и чаячьего крика гудел и стонал воздух, словно бы остров собирался в новый неведомый путь…

По богатству здешней земли ее можно было бы воистину почитать как центр райского мира… Где-то здесь и проживали в старопрежние времена народ ганга, оставивший на карте Севера обильную память и ушедший перед оледенением в поисках нового дома. Поморы навряд ли глубоко погружались в мистическую историю родины, в быт соседних племен, если те не нарушали русский мир; ведь своя-то суровая жизнь, отнимавшая столько сил, за многие столетия погрузилась в нети, никем не занесенная в бумажные свитки и летописи; так есть ли время заниматься историей людей, попущенных в соседи по воле Господа. Были, суетились возле, а после сошли на нет. Если о ближнем, родном человечке мы едва помним, пока маячит над могилою православный крест; но религиозная душа порою требует глубины быванья на земле-матери, особенных, сказочных примет, чтобы ими укрепить чудесные слухи о бывшем рае где-то совсем рядом. А скудные вести о нем, конечно, доносились до Мезени самым невероятным образом. Вот и былинный эпос укоренился в тундряных краях вдоль Белого моря, где так мало изящества и красоты… Отчего именно на берегах Печоры, Мезени, Пинеги и Кулоя завелись династии певцов-сказителей и расцвела на греческий лад поморская поэзия? Кто вдруг потребовал, вытянул ее, вроде бы никогда не бывшую, из пучины исторических событий? Сколько столетий она высвобождалась из немоты, чтобы через полтора века, померкнув, снова вернуться в темень? Молчат о том сухояловые косточки разрытых могильников, ничего нового не откроют и летописи. И вообще, очень мал круг истинных собеседников древней истории Руси, да и нашлось вдруг столько добровольных гробокопателей, желающих как можно глубже зарыть в небытие русский путь славянского племени, что верховодил когда-то в большей части Европы и Азии.

Зависимость от Скифского Ледяного океана невольно выкраивала поморскую натуру особым образом, отличным от приземленного характера русского племени, осевшего на палестинах Причерноморья.

Гуси прилетали из Африки в конце июня и отбывали на зиму в середине сентября. Столь тяжкий путь и такое скоротечное быванье, но плоть зовет, родина стонет в каждой жилке; плодильня ноет по будущим детишкам, вот и вопит гусыня, призывая к любви гуменника, чтобы пощипал на зашейке перо, помял спину и помог выстроить гнездо и вывести потомство.

Мезенцы и пустозера приплывали на Колгуев за промыслом артелями по десять человек во время линьки. Обметывали птицу сетями и били гуменников хворостягой-дубиной из черемухи. Гусынь не трогали, оставляли на гнезде. За месяц артелью забивали до 2500 птиц. Добычу солили в бочках, вялили, заготовляли впрок. Архангельский географ В.В. Крестинин пишет: «Ежегодно приезжают для птицеловства мезенцы, пустозера и двиняне в трех или четырех карбасах, в каждом по десять человек. На каждом карбасе промышленники вывозят оттуда в город Архангельск и Мезень на продажу гусиный пух, гусиные перья, лебяжьи кожурины и соленых гусей… Гусиного пуху вывозят ежегодно с Колгуева от шестидесяти до семидесяти пудов, перья около двадцати пудов, лебяжьих кожурин до трехсот. Кожурины по большей части отпускаются через Архангельск за море, в чужие страны. Промышленники привозят в город Мезень с Колгуева сотни бочек соленых гусей…»

Забой птицы на Колгуеве ведется уже многие столетия, но, несмотря на такую огромную добычу (как уверяют исследователи промысла), птицы становится не меньше, но больше, потому что забивали только гусей-гуменников.

Богатый остров поморы несколько раз пытались заселить. В 1767 году архангельский купец-староверец Антон Бармин на своих судах завез на остров семьдесят старообрядцев поморского согласия, пытался устроить пустынь и поселил их в губе Гусиной. Прожили они там не более четырех лет. Но навалилась Старуха-Цинга, и в короткое время почти все пустынники умерли, несмотря на обилие птицы и зверя. Оставшиеся в живых вернулись в Архангельск. Мезенский мореход, старовер Павел Откупщиков, рассказывал, что скитские, соблюдая древний православный обычай, постились, не употребляли в пищу ничего мясного, но только рыбу и яйца и от того воздержания скоро погибли. Один из спасшихся, келейник Батурин, после возвращения с Колгуева поселился вместе с матерью в Кротовской пустыни. В то время ему было около шестидесяти лет.

Тот же купец Бармин вывез на Колгуев сорок староверов, пытаясь основать скит. Переселенцы были в старых годах, строгие аскеты, ели только раз в неделю в установленные ими дни. Тридцать шесть келейников вымерли от цинги в тот же год.

Нет точных сведений, когда промышленники впервые зашли на Колгуев, казалось бы, самая благоприятная земля для проживания. Но вот не могли застроиться хотя бы в три-два печища, создать постоянный промысловый стан, как это случилось в начале ХХ столетия на Канине и на Тиманском берегу, когда в короткое время выросли с десяток деревень и выселков, заселенные выходцами с Мезени. Мне думается, что поморцы навещали это угодье в достопамятные времена, как начали плавать на Матку, значит, тому времени не менее тысячи лет, иль куда боле, когда Ледяной океан назывался Скифским… А название «Колгуев» дали старожильцы, которые еще до оледенения успели сойти на реку Суру и сделали первый стан…

Известный исследователь Арктики П. Пахтусов в июле 1826 года посетил Колгуев и сделал описание берегов. В то время на восточной стороне острове в становище Шарок были две промышленные избы, два амбара и восемь промышленников. На западном берегу у речки Кривой моряки видели развалины промышленного становища и возле три креста, на одном была высечена надпись за 1782 год, а возле лежали во мху днище большого коча и множество кокор. Видимо, и тут случилась с походниками морская «оказия».

Вот и ненцы почему-то не особенно жаловали этот ближний остров, на который можно было ходить с Матеры и гонять оленей. Лишь в 1767 году мезенский купец Иван Коткин завез на остров двух самоедов-наемников, чтобы пасти его стадо. Коткин вскоре умер, а дети его не решились вести весьма доходное предприятие. Самоеды били гусей, лебедей, ошкуйных медведей, оленей, доставали кулемками песцов, ловили и солили рыбу, от того промысла кормились сами и были весьма выгодны хозяину.

Географ Николай Окладников (потомок древнего рода Окладниковых) приводит любопытную экономическую выкладку.

«Поздней осенью 1790 года мезенский купец-судовладелец Михаил Куренгин отправил на Колгуев с зимовкой для промыслу на двух карбасах четырех канинских ненцев, “наемников своих”. Кормщиком шел его родной брат Петр Куренгин, а подкормщиком племянник Василий. На промысел взяли походники на пропитание припасу: муки ржаной – 30 пуд, житной – 70 пуд. Молока кадневого 2 бочки, соли – 15 пуд. Все годовое продовольствие, не считая соли, для шести мореходов оценивалось в 86 руб. 33 коп. или по рублю с копейками в месяц. Такая дешевизна достигалась тем, что мореходы “прочими харчевыми припасами довольствовались из промыслу”. Они охотились на дичь и оленей, ловили рыбу, собирали ягоды, тем самым кормили себя, добывая продукт, а товар купцу Куренгину».

Во время зимовки промышленники «одержимы были цинговой болезнью», и от скорбута умер Куренгин. В Мезень мореходы возвратились с Колгуева в августе 1791 года и доставили с промысла: семнадцатипудовых «бочек с салом шелеги (ворвани) – пятнадцать, гусей соленых – две тысячи, ошкуйных кож (белого медведя) – шестнадцать, нерпичьих кож – сто пятьдесят, песцов белых разных сортов – сто, пуху гнездового – двадцать пуд, мочки (подшерсток) – пять пуд, перья – десять пуд, ремней заячьих (морского зайца) – триста двадцать сажен». Полная стоимость добычи составила 948 руб. 50 коп. Автор делает неожиданный вывод об огромных прибытках купца, о произволе, который царил в Поморье в прежние времена, когда несчастный самоед был отдан под власть торговца и «немилосердный» Куренгин, «лежа на горячей печи», получает прибылей в тысячу процентов и достоин лишь осуждения как насильник, отнимающий у несчастного самоеда последние крохи. Но если с такой дешевизною обходятся сборы на промыслы, отчего ненцы натягивают кабальную лямку, а не едут на тот же Колгуев от своего чума? А «харчовые» затраты на промысел – лишь малая часть того, чего не учел Окладников, да и подсчитать сложно, ибо упираются они не только в материальную сторону, но и в само устройство поморского быта. Ведь надо снабдить одеждой, снастями, оленями для разъездов по острову, оружием, дровами, карбасом, перевезти работников с оленями на остров, позаботиться о быте покрутчиков, оставляя их на зиму. Нанимались на промысел лишь беднейшие жители тундры, слабые натурою, крепко придавленные нуждою, кто жил в «заплатенном» чуме, не имел своих оленей, кому ничего хорошего не сулилось в ямальской тундре, и был один путь обездоленному ненцу – или идти на поклон к ижемцу, к пустозеру, русскому хозяину, или пускаться в мир с зобенькой по кусочки.

И надо помнить, что мезенский торговец, нанимая ненцев в работники, должен учитывать самые непредвиденные обстоятельства, которыми богата Арктика. Падет ли разбойный ветер и потопит карбасишко с людьми, и все снаряжение прахом, или скрадет ошкуй и свернет голову, или заберет цинга (что и случилось с Петром Куренгиным). Теперь надо добывать брата с тундры, справлять похороны, ставить поминальный обед, отдавать семье промысловый пай покойного, да может и такое случиться, что не будет купцу никакого прибытка, а надо собирать артель к новому походу на Грумант или Матку, куда затраты, несравнимые с Колгуевым. Если бы промысел обходился такой дешевизною (как сообщает Н. Окладников), то, пожалуй, все бы мезенцы устремились на остров, который совсем рядом, а не соваться в Сибири, к черту на куличики. И не случайно ведь к концу XIX столетия мезенцы перестали ходить на Колгуев, а «передали» старинную вотчину пустозерам.

Чтобы острова признали русскими, надо было их обжить, а в условиях Арктики и долгой полярной ночи, когда свирепствовала Старуха-Цинга с одиннадцатью юными соблазнительницами, это предприятие было очень сложным: даже в одну полярную зиму нередко отдавала Богу душу большая часть поморской артели. Куда меньше забирал к себе на Долгий отдых Скифский океан. Староверческие скиты и русские поселения не заживались на арктических островах. И было решено с 1860 года заселять фактории самоедами. Первый поселок основали на Матке, поставили ненцам новые избы, перевезли с материка оленей и семьи с детьми. Обстоятельства вынуждали торопиться; норвежский, голландский, шведский китобойный флот уже плотно осадили Новую Землю, стали охальничать, наглеть, вытеснять поморов с вековечных промыслов. Тогда купечество Архангельска послало Александру III «слезницу», чтобы царь принял срочные меры, пока русских охотников окончательно не погнали с островов. Царь понял, чем грозит России кампания западных разбойников, и выслал к Матке линкор. В бухте Белушье открыли русскую колонию и привезли на пароходе на постоянное жительство первых ненцев, собак, запас провизии и спирта на год. Оказалось, что самоеды не болеют цингою: они пьют свежую оленью кровь и едят сырое мерзлое мясо. А русская душа этой еды не принимает… Но зато ненцы податливы к туберкулезу и живут много меньше, чем русские мореходы. Позднее выяснилось, что заражались ненцы чахоткой от теплой крови оленей… Так повествуют народные легенды…