До середины июня 1941 года подавляющее большинство германских солдат и офицеров, сосредоточенных у советских границ, не знали, что совсем скоро им предстоит напасть на СССР. Ранее среди них распространялись слухи о том, что германские войска сконцентрированы у советских границ для совместного с Красной Армией похода в Британскую Индию. По другой версии, миллионы военнослужащих вермахта были сосредоточены на Востоке для отдыха, чтобы подготовиться к будущему десанту на Британские острова. Только немногие германские генералы были осведомлены о плане операции «Барбаросса». Но в середине июня пришло время, когда в агрессивные планы пришлось посвятить более широкий круг лиц, и прежде всего офицерский состав предназначенных для вторжения дивизий.

С советской стороны границы нападения не ждали и, несмотря на приказ из Москвы в ночь на 22 июня, не успели привести войска в боевую готовность и занять оборонительные позиции. На красноармейцев и командиров расхолаживающе подействовало сообщение ТАСС от 14 июня, где утверждалось, что слухи о близости войны между Германией и СССР «являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении войны», и что «по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям»[47]. Эти утверждения дезориентировали даже многих генералов, которые поверили, что войны не будет.

15 июня 1941 года обер-лейтенант Михаэль Вехтлер (1914–1998), закончивший войну капитаном, командир 5-й роты 133-го пехотного полка нацеленной на Брест германской 45-й пехотной дивизии, записал в дневнике: «В 12.00 совещание командиров рот в батальоне. Приказ о выходе на исходную позицию – против России. Осознать это не так-то просто. Вечером – политические новости и шампанское в батальоне»[48]. В тот момент о роковом значении предстоящего похода на Восток офицеры вермахта еще не задумывались, и шампанское не казалось неуместным.

Капитан Людвиг Хаусведелль (1913–2005) (войну закончил майором), первый офицер Генерального штаба 130-го пехотного полка той же дивизии, узнал о предстоящем нападении на Россию на день раньше, чем Вехтлер. 15 июня он записал в дневнике: «Снова прекрасный день. Прошедший вчера и позавчера дождь пошел на пользу. Правда, и комарам тоже, кажется, что их здесь тучи. Но некоторые методы защиты от них уже вошли в привычку.

Командир был вчера на штабных учениях в корпусе; там обсуждались подробности наших задач. Мы находимся на решающем участке, в особенности наш полк.

На прошлой неделе было много работы, и нет оснований полагать, что будет как-то по-другому.

На этой неделе исполнился год со времен тяжелых боев на западе. Понтавер, Эна, Пон-Живар и Серне, эти места сражений во Франции вдруг вспомнились снова. И все было как будто вчера.

12. [06.1941 г.] командир вручил нагрудные пехотные знаки в честь годовщины сражения под Серне. Это были 13 человек из полка и единственные из дивизии. Все кроме троих – из моей бывшей 6-й роты, а те трое – из 5-й роты, 10.06.[1940 г.] они также сражались рядом со мной. Вчера от нас уехал д-р Фрис. Теперь он в 135-м полку. Жаль, он был славным, хорошим товарищем, он всем нам очень нравился»[49].

В этих дневниковых записях германских офицеров еще нет ненависти к русским. Поскольку между СССР и Германией был заключен договор о ненападении, в Германии с августа 1939 года по 21 июня 1941 года не велось антисоветской пропаганды и не создавался «образ врага» в отношении СССР (России) и русских. Его начали создавать только непосредственно перед самым началом войны против Советского Союза.

В приказе № 1 от 16 июня 1941 года по 45-й немецкой пехотной дивизии, которой предстояло брать Брестскую крепость, в частности, говорилось: «Территорию за Бугом, вероятно, русский защищает сравнительно большими силами, в особенности в крепости Брест-Литовска. <..> XII армейский корпус 4-й армии, подчиненный сначала 2-й танковой группе, силами 34-й, 45-й и 31-й дивизий в день „B“ в час „X“ переходит в наступление, захватывает Брестскую крепость и открывает для 2-й танковой группы дорогу Брест – Кобрин.

45-я дивизия (без 133-го пехотного полка) захватывает Брестскую крепость, железнодорожный мост через Буг и мосты через Мухавец юго-западнее и юго-восточнее города и сначала занимает высоту 140 и территорию на север от нее, чтобы оттуда пробиться к холмистой местности вокруг точки 144 (западнее Тельмы Власне). <..>

В час „X“ + 4 мин. – после огневого удара артиллерийской команды 27 с 4-м полком реактивных минометов и тяжелым вооружением – через Буг атакуют: 130-й пехотный полк справа, 135-й пехотный полк (без одного батальона) слева.

130-й пехотный полк готовится в укрытиях к атаке в восточном направлении, западнее позиций реактивных минометов таким образом, чтобы в час „X“ + 4 мин. под прикрытием артиллерийского огня и огня реактивных минометов иметь возможность захватить Южный остров крепости и два моста через Мухавец, расположенные вплотную от него в восточном направлении. Затем полк, атакуя по обе стороны Мухавца и не давая втянуть себя в уличные бои в городе, захватывает два моста через Мухавец, расположенные юго-восточнее города; их быстрый захват в неповрежденном состоянии, по возможности с использованием штурмовых лодок, очень важен. Затем полк занимает высоту 140 и, если город обороняется, блокирует его с востока находящимися в тылу подразделениями. После подтягивания тяжелого вооружения и артиллерии наступление необходимо продолжить как можно скорее вплоть до захвата высоты 144 (западнее Тельмы Власне).

Нужно ожидать контрударов в районе Тришина, контратак в точку 144; важно своевременное подтягивание бронебойного оружия. <..>

Мощная ударная группа 135-го пехотного полка занимает позицию в укрытии для атаки южнее южной оконечности Западного острова, остальные силы – западнее Западного острова, окопавшись перед позициями реактивных минометов, и у железнодорожной насыпи таким образом, чтобы под прикрытием огня артиллерии и реактивных минометов:

a) в час „X“ ударной группой, усиленной саперами, с использованием огневой поддержки бронепоезда 28 быстро захватить железнодорожный мост через Буг и предотвратить его разрушение. Бронепоезд разрешается подвести через мост только после того, как будет точно установлено отсутствие подрывных зарядов или устранены имеющиеся заряды. <..>

В час „X“ + 4 мин. силами мобильных частей начать захват Западного острова; начиная с часа „X“ + 4 мин. пересечь Буг ниже крепости, захватить всю крепость (без Южного острова).

У дивизии можно затребовать 1 тяжелое орудие I батальона 26-го зенитного полка для подавления ДОТов.

После захвата крепости полк занимает западную окраину города и выясняет, располагает ли город мощными силами и ведется ли его оборона. В этом случае, во избежание уличных боев, сопряженных с большими потерями, блокировать город с запада и произвести разведку района между Мухавцом и городом, а также территории центрального железнодорожного вокзала (при необходимости во взаимодействии с бронепоездом 28) с целью блокирования города с востока»[50].

Бросается в глаза очень короткое время артподготовки – всего 4 минуты. Скорее здесь надо говорить о коротком артналете. Шлипер делал ставку на внезапность, которая бы при более длительной артподготовке – получасовой и тем более часовой была бы в значительной степени утрачена. Генерал понимал, что более длительная подготовка все равно не сможет разрушить основные укрепления крепости и подавить большинство огневых точек противника. Зато она истощит запас снарядов, которые можно будет потом использовать более эффективно, когда будут выявлены основные очаги сопротивления русских и их огневые точки.

16 июня капитан Хаусведелль отметил в дневнике: «Сегодня пришел приказ. Так что становится серьезно. Уже вчера командир, все командиры рот и командующие говорили о наших задачах.

После неудавшихся переговоров о мире с Англией фюрер решился сначала разгромить Россию.

Как и когда – для нас пока загадка. Без объявления войны? Но это же будет война против заклятого врага нашей идеи, против большевизма. И мы будем знать, как вести ее, твердо и решительно, так, как мы ее уже вели 10 лет назад (Хаусведелль имеет в виду борьбу с коммунистами в Германии, которую он вел в рядах „Гитлерюгенда“ еще до прихода нацистов к власти. – Б.С.). – Мы располагаемся напротив Брест-Литовска – города, судьба которого была такой переменчивой: в 1917 г. – заключение мира с обессилевшей Россией (в 1917 году было заключено только перемирие, мир в Брест-Литовске был заключен в марте 1918 года. – Б.С.), сентябрь 39-го года: совместный парад Красной Армии с национал-социалистическим вермахтом. Этот город – пограничное укрепление русских.

Теперь мы здесь, готовы к броску, цель – захватить город и проложить дорогу нашим непобедимым танковым корпусам. Все подготовлено с известной немецкой основательностью.

Мы наступаем в направлении главного удара, нашим действиям оказывает поддержку все, что есть из старых проверенных и новых боевых средств.

Так что все получится.

После Эны мы многому научились: разведка, совещание с участием всех ответственных командиров, артиллерийская поддержка в сочетании с гарантирующим успех применением. Орудия, имеющие новый принцип действия (имеются в виду шестиствольные реактивные минометы „Небельверфер“. – Б.С.), должны обеспечить эффект неожиданности и позволить нам молниеносно захватить острова. Я напряженно ожидаю развязки, все ли удастся, что запланировано командованием.

Фрайберг хорошо подключается к работе. В работе и обучении он такой усердный, энергичный и целеустремленный. В бою он снова себя покажет, я в этом уверен»[51].

16 июня капитан резерва Эрих Мареш (1896–1943), офицер службы снабжения 45-й пехотной дивизии, а с 21 июня 1941 года – офицер особого назначения в штабе Ib 45-й пехотной дивизии (он погиб 20 октября 1943 года под Варешем в Боснии и Гецеговине) записал в дневнике: «Даю направление как моторизованным подразделениям, так и подразделениям на гужевой тяге. Поручаю разбить полевой лагерь. Поддерживаю связь с Ib. В первой половине дня, в 10 часов, прощаюсь с хозяином усадьбы в [Штычигнице], начальником округа Кюлем, за виски с содовой.

Вечером впервые на границе. Поездка в высшей степени интересная. Чем ближе я подъезжаю к Тересполю, тем меньше движения, все как будто вымерло. Все в глубочайшем умиротворении. Гражданское население занимается своими повседневными делами. Еду на границу к „смотровой вышке“, осматриваю русскую церковь на перекрестке, которая ночью заполняется боеприпасами. Великолепный вечер. Смотрю на железнодорожный мост через Буг. Наши и русские часовые беззаботно ходят туда-сюда. Товарные поезда с зерном, маслом и т. д. переезжают на нашу сторону! По ту сторону Буга у русских из крепостных укреплений слышится „веселей“! Вокруг – безмятежный покой!»[52]

17 июня, судя по записи в дневнике Мареша, было уже не так спокойно: «Снова в Тересполе. Сегодня картина начинает все больше походить на военную. Гражданские, кажется, что-то „предчувствуют“; видно, что уже некоторые из них пакуют свои жалкие пожитки и удирают на запад.

Поезда по-прежнему катятся к нам. Однако вероятно, что русские, должно быть, подготовили железнодорожный мост к „подрыву“, как выяснил лейтенант саперных войск, который ездит в Брест и обратно на наших поездах, переодетый в форму железнодорожника.

Пребывая на „мирной границе“, я погружаюсь в глубочайшее раздумье!»[53]

Хотя гражданское население на немецкой стороне Буга напротив Брестской крепости уже предчувствовало войну, это беспокойство, тем не менее, еще не передалось на советскую сторону, пусть даже соответствующие слухи и циркулировали в Бресте. Во всяком случае, никто не пытался покинуть город.

18 июня подготовка к вторжению вступила в заключительную фазу. Мареш записал в дневнике: «Сегодня – строго секретное совещание в штабе. Выдаются следующие кодовые слова:

a) Если еще сегодня придет: „Дортмунд“, то это будет означать отбой для всего наступления.

b) Если 21.06. до 10 часов поступит кодовое слово: „Баденвайлер“, то наступление будет проводиться в день „B“ во время „X“, но если прозвучит кодовое слово: „Хохенилле“, это означает отмену наступления, а также полное рассекречивание, чтобы русский увидел наши приготовления. Вероятно, последнее средство давления на русских с целью принуждения их к полной „покладистости“.

c) В случае, если будет передано кодовое слово: „Баденвайлер“, то о полной готовности к наступлению до 20 часов 21.06. необходимо доложить кодовым словом „Кифхойзер“ (вероятно, из соображений безопасности Мареш намеренно неправильно записал кодовые слова. В действительности, „Дортмунд“ было кодовым словом, подтверждавшим наступление, „Бельфорт“ – для отмены наступлении, а „Альтона“ – для отмены наступления и полного рассекречивания[54]. – Б.С.).

Вероятно – если есть малейшая возможность – на случай мирного урегулирования. Да направь нас Господь!

Далее зачитываются приказы „фюрера“ (Мареш негативно относился к нацистам и Гитлеру и взял слово „фюрер“ в иронические кавычки. – Б.С.) об обхождении с политическими комиссарами Советов и т. д. и т. п., которые не разрешается записывать.

Одновременно я получаю приказ явиться в штаб дивизии 19 и 20.06.41 г. в течение дня для изучения боевых приказов + приказов по снабжению.

В заключение – совещание командиров подразделений. Затем „жаркое из конины“ у Витерманна.

[Далее 3 строки вымараны автором и почти полностью неразборчивы, читается фрагмент: „перед такими решениями… что я с трудом вынужден воздерживаться от своих замечаний! Меня тошнит, что с этим глупым человеком…“ Вероятно, это место дневника содержало критические высказывания против командования, а возможно – Гитлера. – Б.С.]»[55].

18 июня ефрейтор, горнист и связной группы управления 2-й роты 135-го пехотного полка Йозеф Арнрайтер (1919–2003) записал в «Моем российском дневнике»: «Служебный распорядок дня:

Обучение рукопашному бою и метание ручных гранат. Вечером первый взвод двигается в Тересполь, чтобы там ночью перенести вперед артиллерийские боеприпасы. Мы сидим вечером перед палаткой и слушаем сводку вермахта. Позже мы идем к нашему лесному соседу, химическому батальону. Играет капелла из 10 человек. Комары ужасно кусаются. Солдаты сидят возле дымовых костров и благоговейно прислушиваются к звукам дремучего леса. В 10 вечера я играю отбой, повсюду в лесу в это время слышно играющих горнистов, и в палатках становится тихо. Мирная летняя ночь распростерлась над темным лесом и его спящими обитателями»[56].

В следующей записи 19 июня Аррайтер отметил: «В 7 утра подъем, солнце уже светит сквозь деревья. В 9 часов командир роты проводит инструктаж о русской армии. Он также сообщает об ожидаемом вскоре конфликте с Россией. Комиссаров в плен не брать, а сразу расстреливать.

А недавно наш командир объяснял, что война с Россией совершенно невозможна, а кто допускает ее возможность, тот просто дурак, и должен подойти к нему, он покажет, сколько Россия нам всего прислала. А сейчас было официально объявлено, что в скором времени мы атакуем русского»[57].

Судя по всему, хотя политический поворот от дружбы с Россией до нападения на нее без объявления войны и стал неожиданностью для солдат германского Восточного фронта, каких-либо потрясений и тем более протестов среди подавляющего большинства военнослужащих вермахта он не вызвал. Исключением стали несколько перебежчиков, переправившихся на советскую сторону перед самым вторжением. Но в районе Бреста таких перебежчиков не было, и там до самого начала германской артподготовки не подозревали о предстоящем нападении.

19 и 20 июня капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «Кроме тактических поездок в качестве связного и поездок в Тересполь в район наступления, я должен теперь сформировать 2 новые автоколонны, „Барбара“ и „Михаэль“, и 20.06. в 10 часов передаю их командирам и провожаю с наилучшими пожеланиями.

Кроме того, изучение оперативных планов и планов снабжения, которые в случае наступления являются основанием для „приказа о наступлении“. При этом мне бросается в глаза то, что правый фланг слабее, чем это было бы необходимо, если принять во внимание крепость (согласно аэрофотоснимкам) (Мареш обращает внимание на недостаточность сил, выделенных для взятия крепости. – Б.С.). Кроме того, [меня поражает] что пикирующие бомбардировщики применяться „не будут“, прошу заметить, „не будут“. На мой удивленный вопрос мне возразили, что пикирующие бомбардировщики применяются только там, где есть важные для авиации цели (то есть аэродромы и т. д.), так как за три дня мы должны отвоевать у русской авиации превосходство в воздухе. (На самом деле применение пикирующих бомбардировщиков одновременно с артподготовкой могло облегчить захват крепости в первый день, учитывая, что Восточный форт был захвачен только после сброса на него авиабомб. После же начала штурма применение пикирующих бомбардировщиков было невозможно из-за риска поразить свои войска. – Б.С.) Впрочем, хватит воздействия тайного оружия „6-й колонны“ (имеются в виду шестиствольные реактивные минометы „Небельверфер“. – Б.С.)!

После этого обе последние ночи я провожу в лесном лагере Хотылува, сильно страдая от комаров. Почти постоянно думаю о Мирии (жена Эриха Мареша Мария. – Б.С.) и много размышляю о военно-политических моментах! В Бресте, конечно же, даже не подозревают, что за трагедия обрушится на крепость и город в ближайшие часы или дни, если дело дойдет до наступления.

Сегодня я получаю приказ о том, что с 14 часов 21.06. я прикомандирован к штабу Ib и в 14 часов должен доложить о своем прибытии на командный пункт»[58].

20 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Перед красивой бревенчатой избой полковника Франца Больса санитар унтер-офицер Эбнер проводит для роты занятие по использованию перевязочного пакета и оказанию первой помощи при ранении. После этого – упаковка ранцев и загрузка. Разбираем палатки. В 9 вечера – выступление из леса.

Здесь мы ночевали уже 18 раз; комариные укусы часто доводили нас до отчаяния, и, вероятно, в этом лесу солдаты больше всего голодали. Когда говорилось: „Есть добавка“, – начиналось соревнование за русский суп. И, тем не менее, в этом лесу, где всюду еще можно было увидеть следы [Первой] мировой войны, было красиво. Этой ночью мы должны были прибыть к границе. Моторизованные подразделения постоянно нас обгоняли. Также и тяжелые реактивные минометы. Мы маршируем в пыли, мимо ветряных мельниц и польских хижин с гнездами аистов. В стороне находится небольшое кладбище героев австр[ийцев]»[59].

20–21 июня ефрейтор 2-й роты 135-го пехотного полка Хайнрих Эбенсэдер (1920–2009), (войну закончил обер-фельдфебелем) записал в дневнике: «В 6 часов побудка. 7.50 – построение. Обучение ближнему бою до 9.30, с 9.30 – сбор вещей. 2-й взвод будет штурмовой группой, я буду командовать 9-м отделением. Унтер-офицер Бретбахер в штурмовой группе. Атака подготовлена хорошо, есть артиллерия; немыслимо: здесь стоит орудие, калибр 60 см, может сделать 3 выстрела, не больше. Эта атака явно будет чем-то грандиозным. 3-я рота захватывает мост, а мы, 2-я, слева переправимся на моторных лодках. I и III батальоны 135-го полка ведут наступление, в нашем распоряжении все вооружение дивизии, другие средства находятся также в нашем подчинении, возможно, пикирующие бомбардировщики, но я пока точно не знаю. Снова приходили [Ауфрайтер, Ханзель]. В 20.30 – построение, 20.45 – выступление. Патронов нам выдали на 100 выстрелов. С большой вероятностью приходится ожидать танков и газовую атаку. Моюсь и бреюсь. Но прежде подписал еще одну открытку домой. В 19 часов принял на себя обязанности дежурного ефрейтора. Бретбахер, дежурный унтер-офицер, уехал в финансовый отдел. Продвинулись на 12 км, задолго до нас вперед выехала тяжелая артиллерия, всякие громадины и длинноствольные орудия, здесь все леса набиты битком, прибыли 21 июня 1941 г. в 0.30 в Тересполь, пришли в сад, спали, укрывшись плащ-палатками, приказано, чтобы в час ночи все было готово. Русский запланировал атаку, он уже нес надувные лодки к Бугу, [я] спал хорошо, было холодновато.

В 7 часов подъем, умываюсь, прилег на солнце. Видел новейшее вооружение, это что-то с чем-то, так просто, но очень красиво, с электрическим спусковым устройством. Калибр 300 мм (имеется в виду шестиствольный реактивный миномет „Небельверфер“. – Б.С.). В 12 часов обед, купил себе лимонад (1,50 рейхсмарки, маленькая бутылка).

В 17 часов роту созвали на построение, нам поставили боевую задачу – впечатляет. Задача: мы, 2-я рота, идем на штурм крепости (укрепления), запланировано использование одной ударной группы – 2-го взвода. 3-й взвод будет усилен за счет оставшейся части 2-го взвода. 9-м отделением командует унтер-офицер Бухбергер. 10-м – Гирбль. 9-е и 10-е отделения запланированы как резервная ударная группа. Новое вооружение просто установлено на деревянную станину. Боеприпасы – не газовые, а дымовые и разрывные, из их назначения не делается секрета (явно моральное воздействие). Сегодня дают двойное довольствие, на завтра тоже. Позволяю себе посмаковать еду, возможно, в последний раз. В 21.30 построение роты, перед выходом, до 22.45 отдыхали. В конце концов выступили, передвигались по болотистой местности, укладывали фашины»[60].

Солдат вермахта перед вторжением в СССР, чтобы оправдать вероломное нападение, стремились убедить в том, что Германия наносит превентивный удар, так как русские должны были сами вот-вот совершить нападение, и даже приготовили надувные лодки для форсирования Буга. В действительности никаких мер для подготовки переправы в районе Бреста советские войска не предпринимали.

21 июня капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «С 5 часов – срочная штабная работа в лесном лагере Хотылува. Поручаю Мюллеру подготовить боевую выкладку.

Вильфлинг вернулся из Вельса, передал от Мирии привет, письмо и сигареты, полевая почта доставила печенье и письма от Мирии! Прекрасная женщина! Она не может поверить в случай „R“ (нападение на Россию. – Б.С.)! На самом деле, утром по радио она официально об этом услышит, так как как раз в 10 часов поступило кодовое слово „Баденвайлер“ (в действительности – „Дортмунд“. – Б.С.).

Итак, война!

Солнцеворот! – Мироворот!

В 13.30 – явка перед убытием к начснабу дивизии фон Вокоуну, а затем – на командный пункт Ib, где я докладываю о своем прибытии ровно в 14 часов.

Я сразу же приступаю к изучению приказов о наступлении, делаю свои пометки на карте; все выполняется спокойно, по-деловому. Последние атакующие подразделения выходят на передовые позиции у Буга. Батарея за батареей открыто продвигаются по местности в район за искусственной березовой рощей. Занял позиции на берегу Буга полк реактивных минометов (6-я колонна).

Суббота! – В Тересполе многие гражданские „тихо“ оставили дома. Остальные, естественно, чувствуют, что что-то „будет происходить“.

Повсюду лежат подготовленные понтоны для временного моста, замаскированные ветками. Спокойно ходят караульные на мостах, наши и русские караульные на железнодорожном мосту, и русские по-прежнему отправляют к нам поезд за поездом с товарами, выполняя свои обязательства по договору.

В 16 часов объявляют: приказ по части господина командира дивизии генерала Шлипера и воззвание фюрера „Солдаты Восточного фронта!“

Я наблюдаю за лицами солдат. Интересно! Само собой разумеется, каждый мог догадаться об этом еще в ходе масштабных приготовлений, тем не менее, почти все ошеломлены! Вот доказательство хорошей дисциплины, так как было строго запрещено даже заговаривать о предположениях насчет „напряженности отношений между Германией и Россией“.

В дальнейших оставшихся приготовлениях проходит субботний вечер. Пишу Мирии!

Еще еду к начальнику службы снабжения дивизии с несколькими срочными секретными приказами в устной форме. Вижу, что в направлении Буга еще проходят войска. Теперь, с 16 часов, каждый, даже простой солдат, знает, что к чему. [Вижу] глубоко серьезные молодые загорелые лица!

Возвратился на командный пункт, в одиночестве хожу по опушке леса туда-сюда; уже около полуночи. В Тересполь проходит еще один поезд из Советской России, привозит мирный груз! Пожалуй, это будет последний русский поезд, пришедший сюда; сопровождающие его железнодорожники уже пленные, даже не подозревая об этом! С глубокомысленными размышлениями и воспоминаниями о Мирии я прилег, чтобы дать себе отдых»[61].

21 июня обер-лейтенант Вехтлер записал в дневнике: «В полдень совещание командиров рот батальона. Завтра начнется.

Готовимся к маршу.

Инструктаж роты о боевых задачах. Вечером за четыре часа до начала операции – праздник летнего солнцестояния [в] роте»[62].

21 июня капитан Хаусведелль записал в дневнике: «Вот теперь время пришло. Это день перед принятием решения. Все подготовлено в той мере и настолько хорошо, насколько это было в наших силах. Почти за ночь у нас все изменилось. Машины за машинами, обозы и тягачи – все находится в нашем маленьком парке, пожалуй, под каждым деревом.

В последнюю ночь мы подвели вперед, во временные районы сосредоточения, наши тыловые части.

Погода отличная, но и тепло, конечно, наши солдаты это заметят. Когда я буду снова делать запись, то мы уже будем в бою или незадолго до него»[63].

21 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике (эта и последующие записи, скорее всего, были сделаны им задним числом, в середине июля 1941 года): «В полпервого ночи – прибытие в Тересполь. Мы спим в саду. Великолепный рассвет, русская военная музыка играет за Бугом. Самолеты-разведчики кружат высоко над границей. Мы получаем ручные гранаты и боеприпасы, которые засовываем в карманы и за лямки походного снаряжения. Командир показывает нам план наступления и объясняет, что завтра в три утра мы должны начать штурм Брестской крепости как первая волна [наступающих]; что это будет нелегкое задание, но мы с ним справимся, потому что у нас будет как никогда сильная огневая поддержка. Кроме того, мы получили много еды. Одну целую буханку хлеба, две плитки шоколада, настоящий предсмертный обед. Впрочем, никому уже не было вкусно. Все молчаливее становились воины, и кое-кто, кто позже погиб, уже тогда предчувствовал это. Вечером еще получили почту. Мы написали друг другу на всякий случай домашние адреса. У русских играла музыка, они пели народные песни, были слышны и гармонь, и духовые инструменты. Мы просто ждали нашего времени, становилось все темнее, на той стороне становилось все веселее. Казалось, что они там даже не подозревают о том, что мы сегодня занимаем исходные позиции. Через железнодорожный мост проехал поезд с русскими товарами.

Может быть, все-таки в последний момент еще договорятся. Но судьбой было предначертано другое. Под прикрытием темноты мы подкрались со всеми боеприпасами к Бугу и заняли исходные позиции»[64].

21 июня в первой половине дня в журнале боевых действий 45-й пехотной дивизии, который все время боев за крепость вел первый офицер для поручений капитан Герхард Эткен, было записано: «Ясная летняя погода, ветрено. Самая короткая ночь в году.

Оперативный отдел штаба дивизии перемещается в командный пункт (старый каземат на кладбище в Тересполе). Кроме прочих здесь размещены: штаб артиллерийской команды 27, штаб 65-го батальона связи и коммутаторы, штаб 135-го пехотного полка. Находящиеся в подчинении войсковые части: артиллерийская команда 27, один стационарный дивизион 21-см мортир, штаб 4-го полка реактивных минометов особого назначения, 8-й дивизион реактивных минометов, 105-й дегазационный дивизион, бронепоезд № 27, бронепоезд № 28. Временно для проведения огневой подготовки: по одному дивизиону 21-см мортир обеих соседних дивизий».

В 12.00 последовала следующая запись: «Штаб XII корпуса передал кодовое слово „Дортмунд“. Это означает, что будет проведена подготовленная атака. Кодовое слово подразделениям будет передано вечером».

Согласно следующей записи в 14.00, подготовка к вторжению продолжалась: «Заняты командные пункты отдельных войсковых подразделений. В течение дня передается приказ фюрера солдатам Восточного фронта. При разгрузке 60-см орудий „Карл“ возникают некоторые технические трудности; однако оба орудия удается вывести на позиции своевременно».

Основные события 21 июня, согласно записи в журнале, начинаются с наступлением темноты: «Войска выходят в свои районы сосредоточения, при этом особое внимание уделяется соблюдению тишины. Эти районы частично находятся непосредственно у Буга. Время до выхода на исходные позиции, то есть от наступления темноты до 00.00 часов (время, к которому приказано завершить выход на исходные позиции), исполнено неопределенностью: принимает ли русский меры к активному противодействию или нет. Возможный заградительный огонь русских до 0.00 часов застал бы основные силы недостаточно прикрытыми и, вероятно, привел бы к самопроизвольному преждевременному залпу тяжелых реактивных минометов, а также к частичному разрушению переправочных средств, количество которых ограничено. В случае активных действий русского после 0.00 часов приказано ответить атакой собственных сил. Благодаря тому, что инженерные работы и другая деятельность этой ночью не отличались от обычных, удается не вызвать подозрения со стороны русских».

В 22.55 «находящиеся в Малашевичах бронепоезда докладывают, что к началу наступления не смогут быть в боевой готовности (технические трудности). Данный факт не нарушает планов, так как дивизия все равно на них не рассчитывала»[65].

День 22 июня 1941 года, первый день Великой Отечественной войны (для немцев – германо-советской) и первый день обороны Брестской крепости наиболее подробно описан и в немецких документах, письмах и дневниках, так и в воспоминаниях советских защитников Брестской крепости. Все понимали, что этот день в любом случае войдет в историю и станет вехой Второй мировой войны.

22 июня 45-я пехотная дивизия атаковала при содействии артиллерии 31-й пехотной дивизии XII армейского корпуса генерала инфантерии Вальтера Шрота (1882–1944), погибшего 6 октября 1944 года в автокатастрофе, 4-й немецкой армии генерал-фельдмаршала Ганса Гюнтера Клюге (1882–1944), застрелившегося 19 августа 1944 года после провала заговора против Гитлера. Оба генерала мемуаров не оставили. Зато Шрот стал единственным генералом, получившим 9 июля 1941 года Рыцарский крест за взятие Бреста и Брестской крепости, хотя к взятию крепости он имел весьма опосредованное отношение. К тому же он не был артиллеристом и не планировал артподготовку, сыгравшую важнейшую роль в захвате Брестской крепости. И не он, а Шлипер договаривался о бомбардировке с воздуха 29 июня Восточного форта, что сыграло основную роль в его падении.

22 июня в 4.15 по крепости был открыт артиллерийский огонь. В нем участвовала 2-я батарея 833-го тяжелого артдивизиона, имевшая 2 сверхтяжелые 600-мм мортиры «Карл», которые носили имена богов германо-скандинавской мифологии Один и Тор. Она стреляла фугасными и бетонобойными снарядами весом 1,7 и 2,2 тонны. Снаряд самой крупнокалиберной в мире самоходной мортиры с расстояния 4,5 километра пробивал бетонную плиту толщиной до 3,5 метра или 450-миллиметровую броню[66].

Утро 22 июня, согласно записи в ЖБД 45-й дивизии, было солнечным, с легкой облачностью[67].

День 22 июня был следующим образом описан в журнале боевых действий 45-й пехотой дивизии: «Еще вечером 21.06. в дивизию прибыл офицер батальона особого назначения „Бранденбург“, который должен со своей командой в русской форме захватить мосты перед своими войсками и провести другие подготовительные мероприятия (это был лейтенант Кляйн[68]. – Б.С.). Она должна занять исходные позиции до 3.00 в районе дислокации 130-го пехотного полка»[69].

А вот как первый день войны с СССР представлен в ЖБД 45-й пехотной дивизии: «0.30. До 0.30 все подразделения (за исключением бронепоездов) кодовым словом „Кифхойзер“ докладывают о занятии исходных позиций. <..>

0.45. До 0.45 штабу XII армейского корпуса доложено об окончании занятия дивизией исходных позиций. Начальник таможенной пограничной охраны, которая сейчас подчинена дивизии, докладывает, что приняты все меры для предотвращения препятствий, [могущих возникнуть] из-за бегства гражданского населения.

На русской стороне все спокойно. Слышится обычный шум от работ, проводимых на укреплениях, а также от маневровых локомотивов с железнодорожного вокзала в Бресте.

3.15. Открыт огонь артиллерии по всему фронту. Четко видно, что основная сила огня приходится на полосу наступления дивизии по Брестской крепости. Залповый огонь из тяжелых реактивных минометов, которые по-настоящему здесь используются впервые, пока производит очень сильное впечатление. Как оказалось позднее, огонь тяжелых реактивных минометов по врагу, находящемуся в кирпичных или бетонированных укрытиях, был малоэффективным. (Задним числом стало понятно, что использование шестиствольных минометов против крепостных укреплений было ошибкой. Германские реактивные минометы обладали гораздо меньшей точностью, чем ствольная артиллерия, хотя и превосходили по точности будущие советские „катюши“ (БМ–13). И рассеивание у них было меньше, чем у „катюш“, но все же достаточным, чтобы потопить 4 собственные штурмовые лодки. Вряд ли „Небельверферы“ нанесли большой ущерб защитникам крепости, зато почти все жертвы 45-й дивизии от „дружественного огня“ пришлись на шестиствольные минометы, поскольку дистанция их применения была очень короткой. – Б.С.) <..> Различить выстрелы и разрывы снарядов 60-см мортиры в общей массе огня невозможно. Отдельные столбы огня на территории противника, должно быть, свидетельствуют о попаданиях в склады боеприпасов и горюче-смазочных материалов. Из признаков сопротивления противника за много километров на восток от Бреста видны действия противовоздушной обороны с использованием трассирующих боеприпасов, по-видимому, против нашей авиации, атакующей с малой высоты.

3.19. По приказу атакует пехота на надувных лодках, переправляясь через Буг. Подготовленная операция по захвату железнодорожного моста в неповрежденном состоянии удается. <..>

Одно отделение из 1-й роты 1-го саперно-железнодорожного полка, также задействованное в этом районе, следовало за передовыми подразделениями пехоты. Одна только ударная группа Цумпе, усиленная саперами из 81-го саперного батальона 45-й дивизии, внесла решающий вклад в успех.

Одна ударная группа на велосипедах продвигается по деревянному настилу моста.

3.27. 135-й пехотный полк докладывает, что железнодорожный мост захвачен. Командир дивизии поручает еще раз напомнить о тщательной проверке на предмет оставшихся подрывных зарядов (подрывных зарядов обнаружено не было) и приказывает после проверки доложить в штаб XII армейского корпуса о взятии железнодорожного моста. Об этом одновременно сообщают 31-й дивизии (соседняя дивизия слева).

3.28. 130-й пехотный полк докладывает, что первая надувная лодка достигла противоположного берега, не встретив сопротивления. Сначала переправа обоих полков проходила без помех со стороны врага. Первое препятствие образовалось из-за того, что 4 штурмовые лодки, предназначенные для захвата мостов через Мухавец, были уничтожены в результате прямого попадания своей артиллерии. Невзирая на это, лейтенант Кремерс (лейтенант Йосеф-Хайнрих Кремерс (1919–1941) погиб 22 июня. – Б.С.), 81-й саперный батальон, начинает операцию силами оставшихся лодок. Ему удается достигнуть трех первых мостов через Мухавец восточнее разветвления реки одновременно с подразделениями 130-го пехотного полка <..>. После того как возле дамбы были уничтожены еще 2 лодки, лейтенант Кремерс на последней лодке направляется мимо центральной части крепости, полностью занятой русскими, и под сильным вражеским фланговым огнем занимает последний мост. При водружении флага со свастикой на третьем захваченном мосту он погибает, сраженный выстрелом в голову. <..>

3.45. Продвигаясь по обе стороны от танковой магистрали 1, 130-й пехотный полк большим броском в 3.45 достигает автодорожного моста, расположенного вплотную на восток от Южного острова крепости („мост им. Хиппа“) (в честь командира 130-го пехотного полка. – Б.С.), не встретив сначала существенного сопротивления, и основными силами проникает на Южный остров.

3.55. 2-я рота 81-го саперного батальона вплотную западнее северной оконечности Западного острова начинает с немецкого берега строительство моста (8 тонн) к Северному острову. У железнодорожного моста и в районе запланированного Южного моста (южная оконечность Южного острова) около 5.00 начнется паромная переправа. На упомянутом последнем участке вследствие технических трудностей не удается сделать подготовленный тросовый мостик (из-за разрыва троса).

Отправив в качестве передового подразделения 11-ю роту (на велосипедах), силы III батальона 135-го пехотного полка проникают на Западный остров, и вскоре его мощная ударная группа достигает Центрального острова. Основные силы I батальона 135-го пехотного полка врываются на Северный остров; одновременно подразделения продвигаются дальше в направлении территории центрального железнодорожного вокзала.

4.03. Ia отправляет для XII армейского корпуса промежуточное донесение. В нем сообщается, что наступление началось по плану и что основная масса передовых подразделений переправилась через реку. Истребительная эскадра Мёльдерса в воздушных боях в районе между Бяла-Подляской и Брест-Литовском однозначно достигла превосходства в воздухе в зоне действий дивизии.

4.15. Переправа штурмовых орудий соседней дивизии по железнодорожному мосту. Командные пункты задействованных на передовой пехотных полков, 98-го артиллерийского полка и саперного батальона перемещены к Бугу или на другую его сторону.

4.30. Около 4.30, оправившись от первого шока, враг начинает оказывать сопротивление 130-му пехотному полку. Об этом в 4.38 сообщает и 135-й пехотный полк с дополнением, что полк собирается приостановить наступление в районе железнодорожного разъезда восточнее Северного острова, так как существует необходимость привести подразделения в порядок, а также, прежде всего, зачистки Северного острова. В 4.30 возле Восточного форта Северного острова погибает майор Ольце (Фридрих Ольце (1899–1941). – Б.С.), командир I батальона 135-го полка.

Для защиты от вражеских танковых контратак 45-й истребительно-противотанковый дивизион (без подразделений, отданных в подчинение полкам) в 4.37 получает боевую задачу занять позицию в районе продовольственных складов и находиться в распоряжении дивизии.

В это время в дивизии складывается впечатление, что враг вследствие полной внезапности удара готов оказывать сопротивление только на тех участках, которые не находились под фактическим и психологическим воздействием артиллерийской подготовки, в чем командир убедился лично, посетив позиции 130-го пехотного полка (сопровождающий [офицер] IIa).

Донесения из соседних дивизий, которые почти не встречают сопротивления, не дают оснований полагать, что враг организует сколь-нибудь серьезную оборону.

4.40. Штаб корпуса по телефонной связи ориентирован со стороны Ia следующим образом:

135-й пехотный полк дивизии переправился через Буг. 130-й пехотный полк также хорошо продвигается вперед. Начато сооружение паромов. 2 моста через Мухавец, расположенные вплотную восточнее Южного острова, находятся в руках дивизии. На Северном острове части противника оправились и начали обороняться. <..>

5.00. Офицер связи докладывает XII армейскому корпусу, что складывается впечатление, будто удар корпуса пришелся „в пустоту“. В то же время он доложил, что соседние дивизии встретили незначительное сопротивление врага примерно на одном рубеже с 45-й дивизией.

4.50. 45-му разведывательному батальону в районе южнее фольварка Лобачува приказано быть в боевой готовности и находиться в распоряжении дивизии.

5.00. Дивизии становится известно, что 130-й пехотный полк силами I батальона охраняет район двух мостов через Мухавец восточнее Южного острова, а II батальон перешел железнодорожную насыпь в направлении следующих мостов. Передовая ударная группа лейтенанта Лёра 130-го пехотного полка в 5.10 одновременно с лейтенантом Кремерсом <..> достигла моста на Вульку. При этом захвачено 80 пленных. Судя по первым показаниям пленных, враг полностью застигнут врасплох.

5.00. На командный пункт прибывает главнокомандующий 4-й армией, генерал-фельдмаршал фон Клюге. Ему предоставляют информацию о ситуации, дальнейшие сведения он получает из телефонного разговора с командиром 135-го пехотного полка. Из его замечаний следует, что внезапное нанесение удара полностью удалось по всему фронту армии. Кроме всего прочего, это подтверждается прослушанной радиограммой одной из русских авиационных дивизий, которая на открытой частоте запрашивает, что делать.

5.30. В 5.30 на командный пункт дивизии прибывает командир XII армейского корпуса (генерал от инфантерии Вальтер Шрот. – Б.С.), ему предоставляют сведения о ситуации, он отдает приказ подтянуть ближе резерв корпуса (133-й пехотный полк). В это время положение 135-го пехотного полка выглядит следующим образом: силами I батальона производится зачистка Северного острова; здесь еще упорно держатся отдельные стрелки. Для продолжения выполнения боевой задачи (захват западной окраины города, при определенных условиях – блокирование города с востока) полку необходимы дополнительные силы, для этого он предлагает задействовать свой II батальон (резерв дивизии). Связь с III батальоном, вошедшим на Западный остров, и отдельными частями – на Центральный остров, в настоящее время отсутствует. Ситуация на этом острове выяснена не полностью. Командный пункт полка находится на Северном острове.

5.55. Через офицера-порученца получен приказ для II батальона 135-го пехотного полка: батальону переправиться к Северному острову и войти в подчинение 135-го пехотного полка. Офицер связи с XII армейским корпусом в 6.00 докладывает, что 34-я дивизия взяла форт V. Немного позднее командир 130-го пехотного полка докладывает, что передовые подразделения (II батальон) расположены в 200 м перед мостом на Вульку и что установлена связь с 34-й дивизией (с передовыми подразделениями примерно на той же линии). Подразделения 135-го пехотного полка продвинулись дальше через Северный остров в направлении города. У моста на Вульку находится несколько русских танков, 2 из них застряли в болоте, II батальон 130-го пехотного полка открыл по ним огонь. Полковник Хипп предлагает подтянуть резерв корпуса к его полосе наступления, так как при продолжении продвижения вперед на восток не хватит сил для прикрытия города с севера, и дальнейшее наступление на восток больше не может быть поддержано из тыла. Командный пункт полка находится на восточной оконечности Южного острова, там же расположен командный пункт 98-го артиллерийского полка.

6.00. Истребительно-противотанковый дивизион докладывает, что он не может переместиться через железнодорожный мост на исходные позиции согласно приказу, так как железнодорожный мост непригоден для движения. Поэтому еще не задействованные на передовой подразделения истребительно-противотанкового дивизиона 45 переправляются через Южный мост. По сведениям командира 81-го саперного батальона, артиллерия все еще не может быть переправлена по всему участку.

6.25. Ia предоставляет сведения начальнику Генерального штаба XII армейского корпуса о ситуации и докладывает: на Северном острове еще ведутся бои. Здесь производит зачистку 135-й пехотный полк. Дивизия рассчитывает вскоре полностью захватить крепость, Южный остров уже полностью находится в руках дивизии. 14-й ротой 130-го пехотного полка отражена танковая контратака в районе между городом и крепостью. Передовые части 130-го пехотного полка находятся в 250 м перед железнодорожным мостом на Ковель.

Подготовленный мост, возведение которого было начато в южной части крепости, использовать не удалось, так как он обрушился и сломался. Первые два моста через Мухавец восточнее развилки реки надежно удерживаются нашими войсками; мосты через Мухавец юго-восточнее города не повреждены, однако их охранение еще не организовано. Движение по железнодорожному мосту застопорилось, так как здесь застряло 8,8-см зенитное орудие.

6.30. 135-й пехотный полк докладывает, что командный пункт полка перемещен на Северный остров. Положение в центральной части крепости по-прежнему не выяснено. Ввиду того, что сопротивление врага здесь, по-видимому, усилилось, полк запрашивает разрешение подвести в качестве подкрепления для подразделений, сражающихся в центральной части крепости, пулеметную роту 133-го пехотного полка, которая временно была отдана в подчинение [135-му полку] только для переправы через Буг. Дивизия передает полку это подразделение.

5.45. (Так в тексте. Возможно, в данном случае описка, и правильное время: 6.45. – Б.С.) 1-я рота 135-го пехотного полка достигает железнодорожного разъезда примерно в 800 м севернее моста им. Хиппа.

6.20. Между тем 130-й пехотный полк полностью захватил мост на Вульку и железнодорожный мост на Ковель (6.10), при этом из пулеметов, противотанковых ружей, противотанковых орудий и силами артиллерии было уничтожено в общей сложности 9 танков. Сосед слева (31-я дивизия) в это время подавляет слабое сопротивление врага в районе Речицы. 34-я дивизия (справа) захватывает Митьки.

6.45. 81-й саперный батальон докладывает, что имеется возможность провести паромную переправу на 8 тонн через Буг возле западной оконечности Северного острова. Южный мост может быть готов только во второй половине дня.

7.30. Примерно с 7.30 на основании различных донесений у дивизии впервые складывается впечатление, что, несмотря ни на что, сравнительно крупные подразделения гарнизона крепости организовали сопротивление за нашей передовой линией. Артиллерийская поддержка в крепости сейчас невозможна, так как пехота втянута в бой слишком тесно с противником.

7.15. Ранен полковник Велькер, командир 98-го артиллерийского полка (Карл Велькер закончил войну генерал-майором. – Б.С.).

7.45. Становится известно, что капитан Пракса (Роберт Пракса (1903–1941). – Б.С.), командир III батальона 135-го пехотного полка, в 4.45 погиб во дворе центральной части крепости.

7.40. Командир 130-го пехотного полка предоставляет командиру дивизии сведения о ситуации: по-видимому, центральная часть крепости располагает большими силами и отважно обороняется. 130-й пехотный полк растянут от железнодорожного моста на Ковель до Южного острова включительно. Командир дивизии на это сообщает, что в полосе наступления 130-го пехотного полка запрошено разрешение на применение 133-го пехотного полка, который до этого являлся резервом корпуса.

133-й пехотный полк в 6.33 выступил из района своего сосредоточения в надлесничестве Хотылув в направлении Блоткув – Тересполь.

8.15. 130-й пехотный полк докладывает, что в 7.30 взята высота 140. Теперь планируется применить 11-ю роту как последний резерв полка для обеспечения прикрытия на Южном острове от центральной части крепости. На основании этих донесений, а также из-за того, что 133-й пехотный полк сможет подойти позже, командир дивизии принимает решение отдать в подчинение 130-му пехотному полку разведывательный батальон, чтобы тем самым позволить освободиться III батальону, осуществляющему на Южном острове прикрытие от центральной части крепости.

8.10. За это время офицер I дивизиона 99-го артиллерийского полка доложил, что подразделения III батальона 135-го пехотного полка находятся перед центральной частью крепости, дальше не продвигаются и понесли потери приблизительно на 35 % (?).

8.30. Ia предоставляет начальнику Генерального штаба XII армейского корпуса следующие сведения: II батальон 130-го пехотного полка достиг высоты 140 в 8.15. (Примечание: 1-я и 2-я роты I батальона 130-го пехотного полка при поддержке подразделений 13-й и 14-й рот 130-го пехотного полка уже в 7.30 находились на высоте 140. В 8.30 этот факт не был известен дивизии.)

Из-за большой растянутости 130-й пехотный полк испытывает сильную нагрузку при осуществлении прикрытия с севера. В крепости оживляется русское сопротивление. Вносится предложение предоставить в распоряжение дивизии резерв корпуса.

8.45. В подчинение 130-му пехотному полку для усиления при атаке высоты 144 отдается 45-й разведывательный батальон. Однако батальон не успевает вовремя к атаке. Изначально поставленная перед 45-м разведывательным батальоном задача осуществлять прикрытие на Южном острове отменяется, так как высвобождение 11-й роты 130-го пехотного полка заняло бы слишком много времени. Командир разведывательного батальона 45 выезжает к командиру 130-го пехотного полка. 130-й пехотный полк просит о скорейшем подводе артиллерии. В ответ на это было приказано подтянуть 1-ю и 6-ю батареи 98-го артиллерийского полка, однако сначала выполнение этой задачи было невозможным из-за отсутствия моста. В это время в южной части Бреста нашей авиацией было сброшено несколько бомб, сразу же в разговоре со штабом XII корпуса по телефонной связи это было названо крайне нежелательным, так как 130-й пехотный полк уже подтягивает сюда свои транспортные средства. (Примечание: вероятно, об этих бомбах идет речь в военном репортаже во фронтовой газете „Дер Штострупп“, согласно которой крепость была подвергнута атаке „пикирующих бомбардировщиков“. К этому следует добавить, что подготовка наступления велась только силами артиллерии, а пикирующие бомбардировщики не могли быть использованы ни ранее, ни позднее.) (Эта запись сделана не ранее 26 июня и не позднее 28 июня 1941 года и относится к статье Герхарда Штарке, опубликованной 26 июня. Это – единственное свидетельство применения люфтваффе бомб в районе Бреста 22 июня, причем эта бомбардировка фактически стала „дружественным огнем“, так как в этот район уже вошли германские войска, а потому бомбометание было тотчас прекращено. И, судя по тексту примечания, бомбардировке с воздуха подверглась все же не сама крепость, а южная часть Бреста на подступах к крепости, вероятнее всего – Южный военный городок, где размещались 22-я танковая дивизия и 204-й и 455-й корпусные артиллерийские полки. Поэтому позднейшие воспоминания защитников крепости о том, что будто бы крепость бомбили с воздуха уже 22 июня, по всей вероятности, являются ошибочными. За разрывы авиабомб легко могли принять разрывы крупнокалиберных снарядов и мин, выпущенных из шестиствольных минометов, тем более, что над крепостью действительно пролетали немецкие самолеты, летевшие бомбить объекты в советском тылу, и действительно могло создаться впечатление, что именно с них сбрасываются бомбы на брестские укрепления. – Б.С.)

8.45. Офицер связи дивизии с XII армейским корпусом сообщает дивизии следующие сведения: 34-я дивизия достигла железнодорожной линии возле Гершон. Захвачена Вулька-Подгородская. 31-я дивизия захватила Речицу и Козловичи. Затем (в 9.00) Ia сообщает штабу корпуса, что в подчинение дивизии отдан резерв корпуса (133-й пехотный полк).

9.15. Командир 135-го пехотного полка докладывает о своем намерении задействовать подразделения для зачистки центральной части крепости, перебросив их через мост, ведущий с Северного острова к центральной части крепости. Результатов разведки города Бреста, предпринятой 135-м пехотным полком, еще нет.

Одновременно у 130-го пехотного полка происходит следующее: 5-я и 6-я роты, используя 9 противотанковых орудий (в том числе один взвод 50-мм противотанковых орудий), обеспечивают безопасность танковой магистрали 1 (1 км восточнее Тришина), в то время как основные силы I батальона 130-го пехотного полка обеспечивают безопасность на высоте 140 и в районе форта III. Имеется связь с 80-м пехотным полком (сосед справа на той же линии).

Отражен единичный контрудар врага, предпринятый в точке 140 с использованием 6 танков. При этом было подбито 3 танка.

10.00. До 10.00 усиливается впечатление, что зачистка центральной части крепости пока еще будет сковывать сравнительно большие силы. В 9.30 обер-лейтенант фон Фуметти, I дивизион 99-го артиллерийского полка, докладывает, что один передовой наблюдатель попал во вражеское окружение. Практически одновременно становится известно о гибели капитана Крауса (командира I дивизиона 99-го артиллерийского полка) и двух других офицеров 98-го артиллерийского полка.

В 9.30 135-й пехотный полк докладывает, что Западный остров находится в руках полка, западная половина Северного острова – тоже. Полк предпринимает попытки освободить через Северный мост военнослужащих III батальона, попавших в окружение в центральной части крепости. Немного позднее становится известно, что 9-я рота 135-го пехотного полка застряла на северной окраине Северного острова и пытается пробиться в восточном направлении.

10.25. С донесением обратился командир 133-го пехотного полка, который около 12.00 ждали возле Тересполя, он получает от командира дивизии следующую задачу: 133-му пехотному полку с 13.00 быть готовым произвести атаку справа от 130-го пехотного полка, переправившись на паромах на южной окраине Южного острова.

10.50. Командир дивизии поставил штаб XII армейского корпуса в известность об этом намерении. На основании дальнейших донесений (в частности, донесений 135-го пехотного полка) о занятии врагом Центрального острова и после переговоров с командиром 130-го пехотного полка, командир дивизии принимает решение изменить боевую задачу 133-го пехотного полка <..> из-за изменившейся ситуации. Теперь предполагается сделать следующее: I батальон 133-го пехотного полка, усиленный 13-й ротой 133-го пехотного полка, должен произвести зачистку сначала Западного острова, а затем центральной части крепости. Отсюда необходимо переправиться на Южный остров и произвести его дальнейшую зачистку. <..> Для проведения дальнейшей зачистки штаб корпуса отдает в распоряжение [45-й дивизии] одну батарею 6-го дивизиона реактивных минометов (ранее находился в подчинении 31-й дивизии) (прибытие примерно вечером).

11.45. Командир 130-го пехотного полка докладывает, что обер-лейтенант Миске водрузил в 10.10 военный флаг Рейха на одной из башен Южного острова, из чего он сделал вывод о том, что здесь больше нет сопротивления, речь идет только об отдельных выстрелах.

Полковник Йон намеревается сломить сопротивление врага в районе Северного моста, используя только одну гаубицу III дивизиона 98-го артиллерийского полка, чтобы отсюда освободить подразделения, попавшие в окружение на Центральном острове. Окончательная зачистка Западного острова (силами I батальона 133-го пехотного полка) является предпосылкой для успеха на Центральном острове.

Тем временем через офицера-порученца и связного установлена связь с бронепоездами 27 и 28, которые еще находятся в Малашевичах. При этом окончательно выяснилось, что больше не следует рассчитывать на применение этих бронепоездов.

12.00. Примерно в 12.00 командир дивизии предоставляет командиру корпуса следующие сведения: 130-й пехотный полк поведет дальнейшее наступление через точку [высоту] 140 после подвода двух батарей согласно приказу. В крепости все еще ведется активная стрельба. Большие потери среди офицерского состава. Один батальон 133-го пехотного полка должен быть использован для зачистки Западного острова. В северной части крепости еще ведутся бои. 133-й пехотный полк необходимо подтянуть за 130-м пехотным полком. Затем командир корпуса сообщает следующее: враг повсеместно отступает; исключение – Брестская крепость. Задача дня для штаба корпуса – Жабинка. Он приказывает „не торчать больше в крепости“ и предлагает изолировать крепость, отвести сражающиеся подразделения, вести обстрел противника с использованием тяжелой артиллерии и истощать его.

12.30. После этого 133-му пехотному полку приказано использовать для зачистки Западного острова только одну усиленную роту; по выполнении данной задачи она должна продвигаться в центральную часть крепости, если это возможно без больших потерь.

12.35. Ia XII армейского корпуса в качестве ориентировки сообщает, что задачей дивизии останется решение ситуации в Бресте.

12.50. Командный пункт 130-го пехотного полка согласно донесению адъютанта в 12.50 перенесен к форту III (вместе с командным пунктом 98-го артиллерийского полка). Южный остров можно считать зачищенным; из центральной части крепости ведется стрельба в направлении Южного острова. Город кажется полностью спокойным, уже проезжали некоторые наши машины. (Подразделения 13-й и 14-й рот 130-го пехотного полка, а также 1-й и 10-й рот в ходе наступления продвигались по главной дороге через южную часть города и соединились на восточной окраине города (возле виадука) с силами 2-й роты, которая двигалась вдоль южной окраины города, с целью дальнейшего наступления в сторону точки [высоты] 140. Данный факт имеет решающее значение. Тем самым силы крепости отрезаны от города.)

13.00. Звонит командир корпуса, после переговоров с командующим армией ему необходима информация по следующим пунктам:

1). Какова ситуация в крепости?

2). Как обстоят дела в городе?

По п. 1). Ia докладывает: Южный остров можно считать очищенным от врага. На Западном острове еще ведется стрельба; четкое представление о [ее] масштабах отсутствует. К Центральному острову, используя тяжелое оружие только пехоты, не подступиться. Там обнаружено примерно 40 танков. Западная половина Северного острова занята 135-м пехотным полком.

По п. 2). сообщается уже ранее известная информация.

Командир корпуса требует, чтобы ситуация с крепостью была улажена еще 22.06. Для этого, насколько это возможно, он предоставит огнеметы и штурмовые орудия. Когда город будет свободен [от врага], 130-й пехотный полк должен атаковать крепость с востока; кроме того, необходимо провести разведку по всему городу с южной части Бреста в направлении железнодорожного вокзала. В остальном командующий армией выразил пожелание, чтобы командир дивизии лично на месте убедился в ситуации, сложившейся в крепости.

Обобщая, на данный момент можно сказать следующее:

Удалось захватить переправы через Буг у Брест-Литовска, включая железную дорогу, таким образом, обеспечен беспрепятственный подвод частей армии, находящихся западнее Буга и направленных к данным переправам. (Первые подразделения передового отряда подполковника фон Штольцманна (состоял из 11-й самокатной роты 133-го полка, 3-й роты 81-го саперного батальона и подразделений других дивизий корпуса. – Б.С.) XII армейского корпуса около 17.30 проследовали по танковой магистрали через Тришин в восточном направлении.) В самой крепости дивизия еще не владеет ситуацией. Здесь враг оказывает такое сопротивление, которого после сильного огневого удара и уверенных первых донесений дивизия не могла ожидать. Ситуация постоянно меняется, так как враг, пользуясь хорошо знакомыми ему укреплениями, появляется в местах, откуда он может атаковать нас, когда мы передвигаемся, и поэтому мы не можем препятствовать этим действиям, так как отдельных стрелков на крышах и деревьях невозможно обнаружить. Чаще всего они маскируются, большинство из них располагает грамотно сделанными маскировочными костюмами. Именно эти вражеские стрелки наносят дивизии ощутимые потери, в особенности среди офицерского состава.

13.15. Донесению командира 81-го саперного батальона, поступившему в 13.15, в котором сообщается, что, по-видимому, стрельба ведется только на Южном острове, противоречит донесение I дивизиона 99-го артиллерийского полка, в соответствии с которым некоторые немецкие солдаты попали в окружение на Центральном острове и были вынуждены вступить в тяжелый бой.

Тем временем передовой отряд XII армейского корпуса переправляется через Буг и блокирует движение через переправу своим войскам.

О данном факте в 13.45 Ia сообщает офицеру Ia штаба корпуса. При этом он просит оставить в дивизии находящуюся в подчинении у передового отряда корпуса 3-ю роту (моторизованную) 81-го саперного батальона, однако позже штаб корпуса отказал в выполнении просьбы.

14.00. Штаб корпуса отдает приказ, согласно которому железнодорожный мост теперь находится в распоряжении 31-й дивизии.

13.50–14.30. Командир дивизии лично убеждается в сложившейся ситуации, побывав в районе расположения командного пункта 135-го пехотного полка. Тем временем командир 135-го пехотного полка подчинил себе 6 (в действительности – 7. – Б.С.) проходящих через его район штурмовых орудий, предназначавшихся для 34-й дивизии, он приказал вести огонь по Центральному острову по обеим сторонам Северного моста с целью оказания поддержки при разблокировании окруженных в крепости подразделений его III батальона. Применение здесь штурмовых орудий малоэффективно против толстых кирпичных стен казармы, которая опоясывает весь двор крепости на Центральном острове в виде кольца. На основании сведений, полученных во время своего пребывания в крепости, командир дивизии принимает следующее решение и докладывает о нем в 14.30 командиру корпуса:

Если обстрел центральной части крепости не принесет ожидаемого успеха, то потребуется повторная артиллерийская подготовка по центральной части крепости. Только после этого пехота снова сможет атаковать.

Кроме того, в качестве дальнейшего намерения названо использование 130-го пехотного полка для зачистки города Бреста, а двух других полков – для зачистки крепости. Во второй половине дня 133-й пехотный полк должен взять Южный и Западный острова, 135-й пехотный полк – Северный остров. Тем временем мы продолжаем нести потери, в особенности среди офицерского состава. На уже захваченных территориях островов по-прежнему ведется прицельная стрельба из укрытий, она наносит существенные потери. Таким образом, полностью овладеть ситуацией в крепости невозможно.

Около 19.00 III батальон 130-го пехотного полка на Южном острове сменяется II батальоном 133-го пехотного полка и подтягивается к городу Бресту.

15.00. Примерно в 15.00 завершено строительство вспомогательного моста у Западного острова.

16.10. Командир дивизии повторно докладывает командиру корпуса о своих планах на следующий день:

Ранним утром будет проведена мощная артиллерийская подготовка, затем – атака 133-го пехотного полка центральной части крепости. 135-й пехотный полк с помощью еще имеющихся у него 2 штурмовых орудий продолжает удерживать занятые позиции.

В дивизию прибывает главнокомандующий 4-й армии, ему предоставляется информация о ситуации. Он приказывает не проливать зря кровь в битве за крепость, так как эти сражения имеют всего лишь местное значение. Врага следует изнурить голодом. В этом смысле войсковым подразделениям по телефону отдаются соответствующие приказы.

Еще во второй половине дня 130-й пехотный полк вместе с находящимися в его подчинении 1-й и 6-й батареями 98-го артиллерийского полка выполняет свою задачу дня, достигнув высоты 144 (до 16.15), не дожидаясь при этом их боевой готовности.

Приказы на ночь: блокировать крепость со всех сторон (133-й пехотный полк с запада, юга и востока, там находится III батальон, 135-й пехотный полк – с севера) и пресекать попытки врага прорваться. 130-й пехотный полк получает задачу охранения Бреста.

Утром 23.06. после артиллерийской подготовки с 3.00 по 4.30 центральная часть крепости должна быть захвачена.

Приказ артиллерийской команды 27 отдан в 21.00, однако приказом артиллерийской команды от 23.06. в 0.30 отозван. Причиной этому было решение командира дивизии на основании сведений о враге, полученных примерно до 23.30 (попытки прорыва во всех направлениях), и указания главнокомандующего (см. выше) не атаковать утром 23.06. центральную часть крепости.

Теперь решено до 5.00 отвести подразделения из центральной части крепости по периметру, соответствующему безопасной зоне, а с 5.00 начать изнуряющий огонь на разрушение по центральной части крепости. Дивизия и артиллерийская команда издают соответствующие приказы.

Для ведения огня на разрушение артиллерийской команде 27 отданы в подчинение дивизионы мортир обеих соседних дивизий. I дивизион 98-го полка выведен на позиции на западной окраине Брест-Литовска для оказания поддержки в виде заградительного огня III батальону 133-го полка, блокирующему крепость с востока»[70].

По записям в журнале боевых действий 45-й пехотной дивизии видно, что уже к 10 часам утра по берлинскому времени (по московскому времени было на 1 час больше – 11 часов утра) нарастает беспокойство штаба дивизии по поводу того, что сопротивление в крепости оказалось сильнее, чем ожидалось, и немецким подразделениям, возможно, не удастся сразу взять под контроль все основные объекты крепости, как планировалось.

Первое из сохранившихся донесений о боях за Брестскую крепость немецкий 135-й пехотный полк отправил в штаб 45-й дивизии в 14.30 22 июня, а до штаба оно дошло в 16.00. В донесении командир полка полковник Фридрих Вильгельм Йон докладывал: «Начало наступления в час „X“ + 4 мин. прошло по плану. Желаемый эффект неожиданности достигнут.

Имевшее место сопротивление было сломлено.

III батальон 135-го пехотного полка захватил Западный остров и атаковал Центральный остров. Однако сопротивление здесь было очень сильным, и лишь мелкие подразделения батальона достигли района расположения церкви крепости и перешли к обороне.

I батальон 135-го пехотного полка взял западную часть Северного острова и железнодорожный мост, с тяжелыми боями достиг железной дороги на северо-востоке от Северного острова, силами 1-й роты достиг железнодорожного переезда 52'3, слева 4'2 (1: 25 000). Примененная для зачистки Северного острова 9-я (резервная) рота в 16.00 достигнет района 40, слева 4.6. По плану: прорваться на север и, повернув направо, достигнуть также линии железной дороги.

Запрошенный II батальон 135-го пехотного полка, используя эту роту, должен обеспечить проход на Центральный остров с Северного моста. Не удается, так как там находятся танки, и враг оказывает ожесточенное сопротивление.

Две ударные группы переправляются у „подъемного моста“, не проходят. В 13.00 прибывают офицеры батареи штурмовых орудий 34-й дивизии, их просят принять участие в боях.

План: обеспечить проход на Северный остров с Северного моста, продолжить наступление ротами II батальона 135-го полка, объединиться с ударной группой и подразделениями III батальона 135-го полка.

2). План на следующий день: выполнить 1-ю боевую задачу, достигнуть железной дороги восточнее Северного острова.

3). Воздушная обстановка: превосходство нашей авиации.

4). Состояние сил противника: ожесточенные бои с применением замаскированных стрелков. Крайне подлые методы ведения войны. Распределение сил не поддается определению.

Действия вражеской артиллерии: – (вероятно, отсутствуют. – Б.С.)

Потери противника незначительные.

Пленные: приблизительно 600–700. Установлено: 14-й пехотный полк, 125-й пехотный полк (имеется в виду 125-й стрелковый полк 6-й стрелковой дивизии. Какая часть подразумевается под 14-м пехотным полком, неясно. 14-го стрелкового полка в составе гарнизона Бреста не было. Возможно, имеется в виду 44-й стрелковый полк 42-й стрелковой дивизии. – Б.С.).

Количество трофейного имущества оценить еще невозможно.

Вражеская авиация: отдельные попытки помешать проведению операций пресечены силами наших истребителей.

Потери: до сих пор оценить еще невозможно. Потери очень большие, в особенности среди офицерского состава. <..>

Потери среди унтер-офицеров и солдат, особенно среди командиров отделений и взводов, очень большие.

Брест, должно быть, свободен от врага»[71].

Командир разведывательного батальона 45-й дивизии майор Гельмут фон Паннвиц в 16.30 22 июня докладывал в штаб дивизии: «Разведывательный батальон достиг центрального железнодорожного вокзала.

К настоящему времени в городе противника нет, за исключением отдельных стрелков.

Потери к настоящему времени: 3 раненых.

Батальон продолжает выполнять задачу.

Командный пункт батальона: пока центральный железнодорожный вокзал Брест-Литовска»[72].

В 21.30 22 июня Паннвиц послал следующее донесение: «Разведывательный батальон 45 согласно приказу командира 130-го пехотного полка занял и охраняет северную часть Брест-Литовска.

В Брест-Литовске враг отсутствует, за исключением отдельных замаскированных стрелков. Против этих стрелков задействованы разведывательные группы.

Потери батальона:

5 человек ранены,

3 лошади ранены (предполагается потеря одной лошади).

Население ведет себя спокойно. Случаются грабежи со стороны гражданских.

Железнодорожный вокзал Брест-Литовска занят железнодорожными саперами. Казармы сильно повреждены обстрелом и заполнены убитыми и ранеными.

В Брест-Литовске находится польско-русский лазарет, который на данный момент переполнен.

Батальон установил связь с командиром 130-го пехотного полка.

Расположение командного пункта батальона: рядом с северной церковью Брест-Литовска»[73].

К исходу дня командир 135-го полка отправил итоговое донесение о боях в Бресте: «1). Сначала бои проходили по плану, позднее перешли в упорные отдельные бои, в ходе которых все соединения были сильно перемешаны. Довольно длительное время связь с подразделениями отсутствовала.

2). I батальон и 9-я рота (она относится к резерву полка) продвинулись до восточной (вероятно, западной. – Б.С.) окраины Брест-Литовска, но в соответствии с приказом отводятся назад, к железнодорожной линии восточнее Северного острова.

Подразделения III батальона достигли церкви крепости, о местонахождении основных сил III батальона ничего не известно, вероятны тяжелые потери.

II батальон был применен для зачистки Северного острова, позднее – для штурма Центрального острова с севера. Но эту операцию приходится остановить. С наступлением темноты батальон отходит назад.

Согласно приказу дивизии полк сейчас (после наступления темноты) подтягивается для прикрытия внешнего вала Северного острова (северо-западная часть).

3). 12-я (пулеметная) рота 133-го пехотного полка передается в подчинение полку для поддержки наступления III батальона на Центральный остров крепости. Однако она не смогла пройти через Западный остров и после прибытия подразделений 133-го пехотного полка на Западный остров возвратилась в полк. 1-я рота 45-го истребительно-противотанкового дивизиона была на короткое время подчинена полку для прикрытия от предполагаемого танкового удара между южной окраиной форта „Граф Берг“ и Южным (возможно: Северным. – Б.С.) островом. Для наступления на Центральный остров со стороны Северного моста совместно с полком была на некоторое время задействована одна батарея штурмовых орудий.

4). Подчинение резерва дивизии полку согласно уже составленному донесению.

5). В 3.40 от бункера у Тереспольского кладбища на Северный остров напротив северного ответвления Буга, в 6.00 подъемный мост (разрушен) на северо-западную часть Северного острова к центральной части крепости.

В 20.00 в направлении юго-западного угла продовольственного склада.

6). В настоящее время дать общую картину не представляется возможным, так как войсковые части оторваны, и поэтому еще неизвестно точное количество потерь, однако, вероятно, они очень тяжелые, в особенности среди офицерского состава и младших командиров.

III батальон вплоть до 9-й роты небоеспособен, II батальон ограниченно боеспособен. <..>

О местонахождении 4 офицеров до сих пор ничего не известно.

7). Согласно приказу дивизии – повторная атака и зачистка Северного острова.

8). Принять в расчет штурмовую операцию 3-й роты лейтенанта Цумпе на железнодорожном мосту.

О деталях событий будет сообщено позже.

9). Уже известно (о местонахождении 4 офицеров. – Б.С.)»[74].

В том же донесении Йон приводит список потерь офицерского состава: 5 погибших, в том числе командир I батальона 135-го полка майор Ольце и командир III батальона 135-го полка капитан Пракса, и 6 раненых[75].

Отметим, что некоторые офицеры 45-й дивизии, раненные 22 июня, впоследствии скончались от ран. О судьбе одного из них в письме его отцу писал 29 июня командир 130-го пехотного полка полковник Хельмут Хипп (окончил войну генерал-майором): «Глубокоуважаемый господин Эмайр!

Я должен исполнить свой тяжкий долг и сообщить Вам, что Ваш сын, Эрнст Эмайр, лейтенант моей 14-й (противотанковой) роты, утром 22.06.1941 в смелой атаке на передовой получил ранение во время взятия Брест-Литовска и, к сожалению, умер 27 июня в лазарете Бяла-Подляски (Генерал-губернаторство), пожертвовав своей юной жизнью во имя фюрера, народа и отчизны.

Мы все еще надеялись, что его стойкая натура возьмет верх, и он останется с нами. К сожалению, все медицинское искусство при таком ранении (ранение в живот) было бессильно. Он был погребен 28 июня на новом кладбище героев дивизии возле южной церкви в Брест-Литовске.

Я вместе со всеми офицерами моего полка глубоко сожалею об утрате этого бодрого, энергичного и жизнерадостного товарища, который подавал самые прекрасные надежды и которого я собирался вовлечь в активное продвижение по офицерской службе. Разрешите выразить Вам и Вашей супруге мои искренние соболезнования и сочувствие. Мы не забудем нашего лейтенанта Эмайра! Вы можете им гордиться!

С глубочайшими соболезнованиями и Хайль Гитлер

Ваш покорный слуга

Хипп, полковник и командир полка»[76].

Таких писем родным погибших защитников Брестской крепости никто не писал, потому что некому было писать, и они многие годы числились пропавшими без вести.

22 июня штаб 45-й дивизии отправил итоговое суточное донесение в штаб XII армейского корпуса, которое поступило туда в 23.00: «l). Атака в полосе наступления 130-го пехотного полка прошла по плану.

После того как враг оправился от первого испуга, 135-й пехотный полк встретил сильное сопротивление, особенно на Северном острове и в центральной части крепости.

Западный остров при составлении данного донесения был полностью в руках частей 133-го пехотного полка, развернутых здесь после прохождения 130-го пехотного полка; на Южном острове в настоящее время проводится зачистка.

Северный остров наполовину захвачен 135-м пехотным полком, понесшим при этом тяжелые потери. Центральную часть крепости удалось захватить в начале атаки с непосредственным использованием артподготовки. Однако вскоре сопротивление врага возобновилось с такой силой, что 40 человек из 135-го пехотного полка попали в окружение, освободить их до сих пор не удалось.

2). 130-й пехотный полк еще в ходе наступления основными силами, проведенного во второй половине дня, выполнил задачу дня по достижению высоты 144 севернее Мухавца.

133-й пехотный полк с боем снова захватил Западный и Южный острова, зачистил и надежно их удерживает.

135-й пехотный полк захватил западную половину Северного острова, однако с наступлением темноты согласно приказу отходит к Северному валу Северного острова с целью его удержания.

3). Согласно приказу штаб 4-го химического полка в составе 8-го дивизиона реактивных минометов и 105-го дегазационного дивизиона, а также 833-й дивизион вышли из подчинения полка. Предполагаемое повторное использование частей тяжелой артиллерии с артиллерийской командой 27 [Arko 27] для поддержки дивизии см. пункт 6 b. Бронепоезда 27 и 28 будут готовы к использованию только 23.06.

4). Задействованы все резервы. <..>

6). a) Окружение центральной части крепости и Северного острова по линии восточная граница Западного острова – северная граница Южного острова – железнодорожные сооружения севернее крепости – северный вал Северного острова.

Охранение достигнутой на востоке линии.

b) Подготовка к проведению непрерывного беспорядочного беспокоящего огня по центральной части крепости и Северному острову.

c) Ночью: предотвращение попыток врага вырваться из окруженных центральной части крепости и Северного острова.

d) Разоружение городского населения Бреста и окончательное подавление сопротивления города.

7). Еще полностью неясно (данные о потерях. – Б.С.).

8). Движение через Буг: временный мост на южной окраине крепости – кольцевая дорога – [танковая] магистраль, железнодорожный мост – северная часть кольцевой дороги – Брест-Литовск»[77].

В 7.30 утра 23 июня поступило суточное донесение 130-го пехотного полка: «1). Нанесением неожиданного огневого удара полностью удалось застать русского врасплох (большая часть пленных была одета только в ночные рубашки). Мощь артиллерийской подготовки вызвала шок, поэтому при осуществлении переправы через Буг сопротивление было сравнительно слабым. При переправе через глухие протоки хорошо зарекомендовали себя водонепроницаемые брюки. Продвижение вперед II батальона, который был применен справа, было затруднено из-за болотистой местности. Стрелковые цепи шли к цели, увязая по колено в грязи. В ходе атак русских танков и бронированных дозорных машин солдаты сохраняли исключительное спокойствие. С использованием противотанковых орудий, легкого пехотного орудия, артиллерии и сил пехоты, применявшей пули со стальными закаленными сердечниками, было уничтожено 11 единиц бронетехники. Пули со стальными закаленными сердечниками хорошо себя зарекомендовали. В одной бронемашине насчитали 28 попаданий. Противотанковые гранаты снова оказались эффективными для подрыва домов и борьбы со стрелками на деревьях.

В 3.45 были взяты Холмский железнодорожный мост и мост имени Хиппа.

В 5.10 взяты Вульковский мост и железнодорожный мост на Ковель, в 7.30 атакована высота 140, которая уже в 8.00 надежно находилась в руках I батальона.

Для защиты фланга со стороны Южного острова были задействованы подразделения III батальона, которым пришлось вести бои до раннего вечера, несколько убитых и раненых. В 16.40 задача дня согласно приказу была достигнута, высота 144 взята и охраняется в восточном и северном направлениях.

2). Ночью I батальон, усиленный 1-й ротой 45-го истребительно-противотанкового дивизиона, остался на данной позиции и осуществляет прикрытие. II и III батальоны, 13-я и 14-я роты и штаб полка подтянуты в Брест и вместе с находящимся в подчинении разведывательным батальоном 45 осуществляют охранение в ночное время. <..>

5). Командный пункт полка до отправления донесения находился в Форту III (позже – здание партии в Бресте). <..>

8). Благодаря атаке I батальона (командир подполковник Набер) удалось захватить без повреждений 4 моста через Мухавец»[78].

22 июня в 18.30 А.А. Коробков издал приказ о контрударе на Брест: «1. Противник бандитски напал на советские города и потеснил наши части в восточном направлении.

2. Части 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23 июня 1941 г. переходят в наступление в обход Брест с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Зап[адный] Буг.

Удар наносит 14-й механизированный корпус совместно с 28-м стрелковым корпусом и скоростным бомбардировочным авиационным полком 10-й смешанной авиационной дивизии. 75-й и 49-й стрелковым дивизиям продолжать удерживать занимаемый рубеж.

3. 14-му механизированному корпусу (22-я и 30-я танковые, а также 205-я моторизованная дивизии) с утра 23 июня 1941 г. нанести удар с рубежа Кривляны, Пилищи, Хмелево в общем направлении на Высокое с задачей к исходу дня уничтожить противника восточнее р. Зап[адный] Буг. На правом, заходящем фланге иметь 30-ю танковую дивизию и для развития успеха и прикрытия правого фланга – 205-ю моторизованную дивизию. Атаку танков поддерживает 6-й (в действительности – 39-й. – Б.С.) скоростной бомбардировочный авиационный полк 10-й смешанной авиационной дивизии.

4. 28-й стрелковый корпус наносит удар своим правым флангом (6-й и 42-й стрелковыми дивизиями, а также батальоном танков 205-й моторизованной дивизии) в общем направлении на Брест, имея задачу к исходу дня занять Брест.

5. Атаку начать в 5.00 23 июня 1941 г. после 15-минутного огневого налета.

6. Границу до особого распоряжения не переходить.

7. Командный пункт – Запруды.

8. Донесения присылать через каждые два часа.

9. Командирам частей принять решительные меры по обеспечению частей ночью боеприпасами (Бранна Гурна, Пинск) и горючим (Кобрин, Оранчицы)»[79].

22 июня капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «Начинается решающий для мира день.

0.45. Повсюду – безмятежный покой. Я склоняюсь над картой, и в глаза бросаются две опорные точки русских – Брестская крепость и Гродно. Они должны пасть!

Первые жаворонки поднимаются в небо вертикально вверх и напевают свою песню в это очень тихо занимающееся утро.

3.11, и я вижу, как по обе стороны командного пункта в небо поднимаются по одной серой колбасе – 2 привязных аэростата. Заметят ли их русские часовые? – 3.14. На железнодорожном мосту как раз была произведена с нашей стороны смена караула, с русским караулом было покончено молниеносно, штурмовая группа спешит через мост, перерезает электрический провод для подрыва, – железнодорожный мост в наших руках и не поврежден. Еще ни один русский солдат не подозревает, какое значительное событие произошло в эти секунды.

3.15! Неслыханный огневой удар по всему фронту, земля трясется, из облаков и фонтанов дыма, поднимающихся из крепости, то и дело взметают вверх языки пламени. Настоящее буйство огня в прямом смысле этого слова. Раз в 3 минуты слышится особенно пронзительный, резкий звук выстрела, виден снаряд в полете, это 60-см мортира! Страшный эффект. Грохот, треск, огонь, пламя, дым – в крепости ад.

3.25! Крепость не обороняется. Эффект неожиданности удался на 100 %. Оба наших пехотных полка на надувных лодках переправляются через реку Буг. Они высаживаются на другом берегу у крепости. И вот со стороны русских начинается прицельный пулеметный + ружейный огонь, раздаются взрывы ручных гранат. Русской артиллерии нет! Поднимаются первые осветительные ракеты: „Мы здесь!“ Артиллерийский огонь идет дальше и переносится вперед. Бой бушует!

Поступают первые сведения о победах, тем не менее, приходят сообщения и о первых потерях. Лейтенант Деттмер и капитан Крауз убиты, полковник Велькер тяжело ранен, оба [слово неразборчиво, вероятно: командира батальонов. – Б.С.] 135-го полка погибли.

В первой половине дня, в 10 часов, 130-й (полковник Хипп) захватил Южный остров крепости и врывается в город Брест.

135-й полк ведет очень тяжелые бои против ожесточенно сопротивляющихся русских. Частично удается проникнуть в крепость, а силами остальной части полка – продвинуться в направлении западной окраины города. В крепости русские снайперы на деревьях уносят много жизней. Почти всегда – выстрел в голову. Точный огонь с использованием оптического прицела!

В 11 часов подходит большое количество вражеских самолетов, около 80 штук, и разбиваются примерно на 4 эскадры по 20. Наша зенитная артиллерия хорошо работает! Они пытаются избежать огня и продолжить свой полет. Вдруг появляются „Мессершмитты“! Начинается несравненное зрелище. Самолеты один за другим падают, выписывая безумные фигуры. Столбы дыма, пламя и смерть. Я насчитал 14 сбитых самолетов. Там и тут – „снежно-белые пятна“ – парашюты! Один приземляется возле нас, достает пистолет, делает три выстрела в нашу сторону, затем убивает сам себя. Другой оказался женщиной-летчиком! Я думаю, если такое происходит по всему фронту, то превосходство в воздухе уже достигнуто! – В первой половине дня ездил к начальнику службы снабжения дивизии по поводу оперативной сводки. По 135-му пехотному полку ведется мощный прицельный пулеметный и ружейный огонь. Часть солдат полка окружена русскими. Большие потери.

Около 18.00 130-й пехотный полк Хиппа выполнил задачу дня. Полковник Йон не может наступать дольше западной окраины города. Из крепости – сильный беспокоящий огонь! Удивительно, что после такой артиллерийской подготовки в ней кто-то остался в живых (для интенданта Мареша действительно могло показаться чудом, что после артподготовки с использованием 600-мм орудий и шестиствольных минометов в крепости еще остался кто-то живой. А вот артиллерист Шлипер понимал, что короткая артподготовка, даже с использованием мощных орудий, не сможет разрушить большинство казематов крепости, и ее защитники смогут оказать сопротивление. – Б.С.).

Вечером я пытаюсь попасть в город Брест через Тересполь и Блоткув и по дороге вдоль южной окраины крепости. В ходе опасной поездки с активными действиями противника это удается. В город я добираюсь все время вдоль вала крепости. Беспорядочная стрельба на улицах, рикошеты и дальние выстрелы из крепости. Ближе к центру города гуляют гражданские. А позади – крепость, где ведутся ожесточенные ближние бои. Примчался обратно и докладываю. Совершенно необычную картину я наблюдал! Война и мир на расстоянии в один бросок. На железнодорожном вокзале идут ожесточенные бои, я как раз пересекал улицу. Вокруг лежат убитые: гражданские [слово неразборчиво: вероятно: русские – в значении солдаты. – Б.С.], женщины, дети и наши солдаты. Люди, не обращая внимания, проходят мимо, как будто бы ничего не произошло. Отдельные строения очень красивы. Повсюду памятники, Ленин, Сталин и т. д. и т. п. Русский госпиталь выглядит очень красиво. Из [одного] окна раздается выстрел, рядом [видно как] готовят [пищу] медсестры русских. Большинство – еврейки. Необычная, очень необычная картина. Запах гари из домов, они горят и уже обуглились; часть крепости горит. Жуткая и, в то же время, красивая картина этой ночью. Громадная крепость частично, по меньшей мере Южный и Западный острова, часть Центрального и Северного островов, в наших руках. И, несмотря на это, в ближнем тылу вдруг снова появляются русские, вероятно, в крепости есть подземные ходы. В отдельных случаях продолжается огонь нашей артиллерии, его трудно вести, ведь можно легко обстрелять свои войска. Стрельба продолжается всю ночь. Очень страдает пехота. В 18.00 мы думали, что крепость пала. Ложное заключение, там еще много русских»[80].

В черновых записях за 22 июня Мареш отметил «прямое попадание своей артиллерии в штурмовую лодку»[81].

22 июня обер-лейтенант Вехтлер из 133-го пехотного полка записал в дневнике: «Воскресенье 22-го. В 3.15 начало атак. В нашем лесу мы слышали мощную артиллерийскую подготовку.

В 7.20 выступление. Отдых до 16.00 в Блоткуве, затем дальше через Тересполь, затем введение в действие [нашего подразделения] на Южном острове Брест-Литовской крепости. В 19.45 начало операции нашей ударной группы. Рядом со мной погиб Вилли (имеется в виду обер-лейтенант Вилли Хоффманн-Реми из 13-й роты 133-го пехотного полка. – Б.С.)»[82].

22 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер сделал запись в дневнике: «Мы рыли окопы для защиты от осколков гранат. Всеми овладело лихорадочное возбуждение. Вокруг было спокойно, только лягушки квакали в болотах. На большом железнодорожном мосту стоял немецкий и русский двойной караул. После полуночи к нам проехал последний грузовой эшелон. В 3.15 должен был начаться ураганный огонь. Только после полуночи по ту сторону стало спокойно, музыка умолкла. Забрезжило воскресное утро; воскресенье обещало быть кровавым, это предвещала кровавая утренняя заря на востоке. Три часа, стало уже так светло, что были видны четыре больших опоры моста; взлетит ли он на воздух или нет? Это было затишье перед боем. Почему мы должны были сейчас обрушиться на ничего не подозревающих русских и вести войну? В 3.15 это напряжение взорвал выстрел, и то, что последовало сразу за этим, было результатом серьезной подготовки. Первый выстрел раздался с нашего поста на мосту. Это был наш лейтенант, который выстрелил в русского часового и, таким образом, начал войну с Россией. Один русский часовой упал, а второй перепрыгнул через перила моста в воды Буга. В это же время противотанковое орудие начало прямой обстрел караульного помещения мостовой вахты, встроенного железнодорожного вагона.

И тут разверзлась преисподняя, внезапно начался ураганный огонь, и все, что можно было теперь услышать, были лишь гул и треск, как будто мир исчез, и никто не мог понять даже собственного слова. На ту сторону обрушивался удар за ударом. Огонь, дым, фонтаны земли взлетали в воздух, реактивные минометы работали вовсю [слово неразборчиво]. Мы все еще лежали в окопах и ждали, земля дрожала так, что почва сползала вокруг нас в окопах. Мы кричали друг другу: „Бедным русским там всем пришел конец“, – но в этом мы ошиблись. И опять возле Буга стало совсем темно от дыма образовавшихся пожаров и искусственно запущенной дымовой завесы. Болотные птицы и аисты с криками перелетели через наши позиции. Мы ждали сигнала к выступлению.

Все еще гремело, целые тучи снарядов пролетали над нашими головами, как перелетные птицы. Командир дал сигнал к выступлению; мы цепочкой бежали вперед к Бугу. Возле вала, еще используя его прикрытие, еще раз быстро оценили ситуацию. Перед нами – серая река, по ту сторону – деревья и заросли кустов, между ними дома, несколько из них уже в огне. Ничего не вызывало подозрений. Слева от нас по мосту бежала третья рота и создавала плацдарм. Лейтенант Цумпе предотвратил в последний момент подрыв моста, когда шнур запала уже горел. Между тем, сильный обстрел стал тише, пришло наше время, мы запрыгнули в надувные лодки и погребли на ту сторону. Без происшествий мы очутились на русской земле. Над нами уже развернулись воздушные бои. Русские, один за другим, спускались, качаясь на парашютах. Мы шли вперед, пока не попали под обстрел из одного дома. Русские стреляли из окон. Унтер-офицер швырнул ручную гранату в подвальное окно, русские внутри быстро выбросили ее наружу; она лежала прямо у нас под ногами; не теряя хладнокровия, кто-то молниеносно отбросил ее назад, где она и взорвалась, не причинив нам вреда. В ту же секунду из дома вылетела ручная граната; ею сильно ранило командира роты, убило фельдфебеля и легко ранило еще одного человека. Это были наши первые потери, теперь так продолжалось и дальше. Тут же упали унтер-офицер и обер-ефрейтор. Мы бросились в атаку вдоль домов.

Эти собаки стреляли из окон, и мы попадали под огонь сзади. Один за другим люди валялись в собственной крови, а крики: „Санитары, на помощь“, – становились все более отчаянными. Было около пяти, когда я получил сильный удар по каске, от которого у меня загудела башка; я сказал находящемуся рядом товарищу, что мне конец, снял шлем, ощупал голову: она была цела, лишь с передней стороны каски была дыра. Пуля пробила каску, но отскочила назад. Мне чертовски повезло, или, быть может, было бы лучше, если бы она прошла насквозь? Тут сдавались первые русские, их было человек 50, которые стояли по горло в болоте, они уже стучали зубами от холода. Мы сразу же сняли советские звездочки с их пилоток в качестве сувенира. Один унтер-офицер привел еще из какого-то дома около 50 человек, которые прятались в шкафах. Там были расположены огромные конюшни, из которых также стреляли. Мы палили внутрь через окна и двери, кони падали целыми рядами. Длинные ряды противотанковых орудий и тяжелых минометов стояли на изготовку. Вокруг лежало также много раненых русских. Машина со счетверенной пулеметной установкой выехала, попала под пулеметную очередь и опрокинулась в кювет, водитель и пулеметный расчет лежали сверху с развороченными черепами. Мы продвигались дальше вдоль кладбища. Над каждой могилой были серп и молот, и над ними громоздилась советская звезда. Крестов не было видно. Вокруг бегали русские, босиком и в белье, прямо в том виде, в котором их застали врасплох. Огонь становился все яростнее, нам пришлось какое-то время оставаться в укрытии. Слева к нам подошла и присоединилась третья рота. Там стояли большие красивые казармы, хотя там находились только жены офицеров и дети. „Танк с тыла“, – вдруг начали кричать друг другу, мы укрылись в придорожных канавах, и танк с шумом пронесся мимо нас по улице. Возле нас уже была наша противотанковая пушка, и она сразу же подбила танк, тот загорелся, вместе с ним сгорел и экипаж. Я старательно продолжал подавать сигналы из своей ракетницы высоко в небо, чтобы обозначить нашей соседней роте передовую и избежать огня со стороны наших. Мы добрались до железной дороги и таким образом выполнили свою первую боевую задачу. Тут мы снова соединились с батальоном. Лейтенант Блехшмид командовал батальоном, потому что майор Ольце погиб. Мы временно охраняли дорогу на Брест. Мы были рады возможности наконец-то немного передохнуть, сегодняшний день уже казался нам вечностью. Насколько же мы были изумлены, когда, взглянув на часы, увидели, что еще только 10 утра. Такое прекрасное летнее утро, как хорошо дома тем, кто, возможно, еще не знает о начавшейся войне с Россией. Над нашими головами разыгрывались тяжелые воздушные бои. Русские настолько боялись наших истребителей, [что] как только те приближались, русский уже выпрыгивал с парашютом. Один за другим [советские истребители] „Rata“ (по-испански: крыса. Так немцы еще со времен гражданской войны в Испании называли советские истребители И–16. – Б.С.), пылая, со свистом падали вниз. Наши артиллеристы подняли для наблюдения два аэростата. Наш разведывательный отряд ушел в город. Унтер-офицер Лиш в качестве трофея захватил флаг Бреста. Неизвестным образом он же позже оказался во владении 133-го полка. 12 июля в г. Линце во время выступления доктора Лея (имеется в виду рейхсляйтер „Германского трудового фронта“ доктор Роберт Лей. Указанное выступление состоялось 14, а не 12 июля. – Б.С.) он же был выставлен [как военный трофей]. Пленных собрали и отвезли в тыл. Из города выходили целые толпы заключенных и интернированных, которых отпустили на свободу, у каждого за спиной был рюкзак с награбленным. С тыла снова выехал танк, но еще до того, как он к нам приблизился, наше ПТО подожгло его. Водитель выполз наружу, у него оторвало одну ступню, и он сгорел рядом с танком; 3 человека выпрыгнули наружу и собрались было стрелять, но сразу же отказались от этого. Сейчас мы получили новое боевое задание. Мы наступали вперед вдоль железной дороги и дальше через город. Все выглядели довольно дико после боя, лица были черными от грязи и пота. Так продвигались мы сквозь город, с нами было одно ПТО, у каждого на винтовке штык; но русских не было видно, они разгромили магазины и смылись. Мы проходили мимо красивых, больших новостроек, перед ними – большие памятники Сталину и Ленину. Гражданское население повсюду занималось мародерством. Они всеми силами изображали покорность. Все повыходили из домов и, казалось, были рады нашему появлению. Тут и там были видны трупы гражданских. Наконец мы добрались до района на городской окраине, который мы должны были охранять. Сначала мы окопались; гражданские принесли нам чай, яйца и всевозможную еду, из магазина были доставлены большой ящик масла и ящик леденцов. Мы угощались, так как сейчас было спокойнее. Наши летчики летели тяжело загруженными в сторону противника. Вернулось несколько человек из ударного отряда, которые рассказали о героической смерти многих наших лучших товарищей. Нас осталась небольшая кучка из второй роты, ведь многие отбились от подразделения. Подошел какой-то гражданский и сказал, что в пивоварне есть пиво, мы тут же втроем отправились туда. В подвале пивоварни было полно гражданских, которые ведрами уносили пиво. Пол был покрыт 10-сантиметровым слоем пива. Мы прихватили 3 бочонка пива и принесли в наше расположение, тут мы получили печальное сообщение тотчас же приготовиться и выступать в крепость для охраны. Пришлось оставить 3 бочонка пива и возвращаться в уже столь ненавистную нам крепость. Поскольку опасались прорыва запертых в крепости большевиков, мы должны были охранять выход возле одного из валов. Было уже темно, во дворе крепости горели дома. В зареве пожара через улицу прошмыгнули люди, сначала мы подумали, что это наши, но тут они открыли по нам огонь, при этом погиб наш славный фельдшер унтер-офицер Эбнер. Все в первый момент в испуге побежали назад. Но потом русских все-таки отбросили, и это предотвратило прорыв. При этом один фельдфебель отличился особенной трусостью. Он бросил всю свою амуницию, побежал прочь и забрался в какой-то железнодорожный вагон. Он утверждал, что русские пустились за ним в погоню и ранили его в живот. Солдаты наградили его званием „Герой Бреста“. На ночь мы соорудили командный пункт роты в стоге сена. Ночью было достаточно много стрельбы. О сне можно было и не думать, несмотря на то, что и прошлой ночью мы не сомкнули глаз. Ночью было достаточно темно, поэтому надо было быть особенно осторожным и осмотрительным»[83].

Бросается в глаза очень быстрое создание образа врага и его расчеловечивание. Если в самом начале вторжения для немецких солдат противник – это «бедные русские», то уже через считанные часы противник – это «собаки, стреляющие из окон».

22 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «В 0.15 мы заняли исходную позицию, вырыли окопы для защиты от собственной артиллерии (следовательно, „дружественный“ огонь ожидался с самого начала войны. – Б.С.). Играет русская музыка, [по ту сторону Буга] жизнь кипит. В 1.30 9-е отделение укрылось в [блиндаже], было тесно, я поспал полчаса. В 3.30 загрохотала вся артиллерия. Это невообразимо, похлеще, чем во Франции (Эна). Секретное оружие оставляет светящийся след и издает звук, как пикирующий бомбардировщик, его так и называют – наземный пикирующий бомбардировщик, нельзя было слышать собственных слов, земля дрожала. Орудие калибра 60 см сделало 7 выстрелов. В 3.45 стало немного тише, и мы выдвинулись. 3-я рота с ударной группой под командованием лейтенанта Цумпе бросилась через железнодорожный мост, уничтожила русских часовых и охрану. Мы переправлялись на надувных лодках, продвигались медленно, потому что весь Буг был заполнен грязью. Все отделение [вынуждено было] сначала пробраться через грязь, прежде чем мы добрались [до другого берега] (надувные лодки). Уже горело 2 больших здания (казармы). Фельдфебель Брост командовал 9-м и 10-м отделениями, мы продвигались слева, 11-е и 12-е отделения под командованием фельдфебеля Нойбауэра – справа от казармы. Мы должны были взять штурмом казарму. Унтер-офицер Бухбергер и фельдфебель Брост бросили ручные гранаты в окно, никто не выбежал; Бухбергер вошел во двор, бросил в одно из окон ручную гранату, спрятался в укрытие, затем взглянул вверх: выстрел – унтер-офицер Бухбергер погиб (выстрел в голову), нам оставалось лишь ждать, стреляли со всех сторон, мы стояли на углу, оттуда появился обер-лейтенант, приказал наступать, все стояли на углу, вдруг – свист и грохот, послышался [вопль], показался обер-лейтенант, [кричавший] „а-а-а, а-а-а!“, он держался за живот, а изо рта текла кровь, осколок снаряда от русского противотанкого орудия попал ему в живот. Петермандль тоже закричал, но его ранило всего лишь в икру. Фельдфебель Брост упал, погиб. Все произошло за каких-то 5 минут. Я ушел назад за медицинской помощью, когда я вернулся, они уже продвинулись дальше. Наше противотанковое орудие стреляло здорово туда, где погиб Бухбергер, но находилось недалеко. Продвигались через болото, там захватили много пленных. Солдаты были только в кальсонах или рубахах, сверху одета шинель, на большее у них не хватило времени. Очень медленно продвигались вперед. Укрывшихся стрелков чертовски много, они стреляли из пистолетов не больше, чем с расстояния в 15 м. Длина форта составляла около 2 км, ширина – 1,5 км. Проехала вражеская дозорная машина, проехала мимо, как ни в чем не бывало (мы залегли в придорожном кювете), после того, как она проехала, остановилась [и] повернула башню; справа показалось наше противотанковое орудие, выстрелило один раз, машина загорелась, трое солдат хотели выбраться, одному это удалось, второй как раз выбирался через дверь, когда раздался выстрел (противотанковое орудие), мужчине прищемило колено, и он повис головой вниз (мертвый), 3-й вообще не смог выбраться, с ним было покончено. Мы пошли дальше. В 10.20 подошли к железнодорожному мосту, взяли его под охрану в районе железнодорожного вокзала, и это уже была восточная часть Брест-Литовска. Унтер-офицер [Эмдэ] с 9-м отделением в составе разведывательной группы пошли узнать, как обстоят дела возле водонапорной башни (центр города). Однако мы не смогли далеко уйти, потому что начался артиллерийский огонь и бомбежка. Я доложил об этом лейтенанту Хенчелю, нам необходимо было взять вправо, захватили в плен 17 гражданских (явно бывшие солдаты) (возможно, это были призывники из только что прибывшего пополнения, которых не успели обмундировать. – Б.С.). В 12 часов мы вернулись, нам сказали, что командир батальона майор Ольце, капитан Пракса, Кэне и командир 4-й роты погибли, в этой роте многих не досчитались. Охрану мы осуществляли до 13 часов; нашими истребителями был сбит один русский истребитель, он падал, разлетевшись на части, крылья и фюзеляж отдельно, пилот выпрыгнул с парашютом; потом были сбиты 4 бомбардировщика. Танки продвинулись на 40 км. В 13.30 мы ушли прочесывать восточную часть Бреста. [Эмдэ] с 9-м отделением пошли другим путем. Брест очень сильно разрушен обстрелом. Бабы целуют нам руки. Поляки терпеть не могут русских, рады, что мы пришли. Время до 13.30 мне показалось тремя днями сражений, так медленно оно тянется. На окраине города мы окопались, я принял командование 9-м отделением, Бухбергера и Праксы больше не было. (Около 16 часов:) получили пиво и конфеты, я моюсь, потому что был испачкан почти до неузнаваемости; став чистым, я почувствовал себя словно заново родившимся. В 19 часов нужно было быть готовыми, я наполнил футляр из-под бинокля конфетами. В 20.15 – выступаем, в походном строю двигаемся обратно на площадь, откуда пришли. 9-е отделение – отдельно, вокруг – пожары. Мы залегли на площади, (затем продвигаемся вперед, [перед] нами, на той стороне, – форт), появился вражеский (слово пропущено. – Б.С.), они хотели убежать, но это им не удалось, с ними покончили. Мы вышли к дорожному рву, оттуда продолжили охранение, в 23.30 было приказано спуститься, следовать колонной по одному (ротой), я был включен в 10-е отделение. Мы вошли в укрепление (там, где была подбита бронированная дозорная машина), попали под обстрел, спрятались в укрытие, туда пришел фельдфебель Нойбауэр [и] прокричал: „Вы трусливые собаки. Вы хотите быть немецкими солдатами!“ Подошел к каждому и приказал занять позицию на улице, позади было укрытие и зона обстрела, он залег за деревом. Батальоном командует обер-лейтенант Ольнер, командир 3-й роты. Перед насыпью заняли оборону, окопались, я залег возле кучи соломы, между насыпью и нами был ров с водой, на той стороне – замаскированные стрелки. Рота не досчиталась около 40 человек. О сне не могло быть и речи. Ударную группу составляли 33 солдата, лейтенант Хафнер (лейтенант Ханс Хафнер (1921–1941) из 2-й роты 135-го пехотного полка, погиб 22 июня 1941 года. – Б.С.), унтер-офицеры Йакс, Хаупт, Бах, Хиль, Бретбахер, Вайсхойпль, фельдфебель Тишлер. В 20 часов вернулись фельдфебель Тишлер, унтер-офицеры Вайсхойпль и [Гагер], об остальных ничего не было известно, кто-то из них должен еще вернуться»[84].

Уже после взятия Брестской крепости командир немецкой 45-й пехотной дивизии и ее офицеры и солдаты по горячим следам старались осмыслить события первого дня германо-советской войны, который определил характер дальнейшей борьбы за крепость и заставил 45-ю дивизию задержаться в Бресте больше чем на неделю. Но практически все эти документы и письма относятся к тому периоду, когда почти все солдаты и офицеры вермахта верили в успех блицкрига и победоносное для Германии завершение войны с Россией. Поэтому задержке в Брестской крепости не придавали большого значения.

Шлипер в отчете о взятии Брестской крепости, составленном 8 июля 1941 года, отмечал: «План артиллерийского удара был рассчитан не столько на фактическое воздействие, сколько, скорее, полностью на эффект неожиданности. Он и должен был быть таким, так как, несмотря на многократные требования дивизии, артиллерийское обеспечение было недостаточным, а длительная артиллерийская подготовка не могла быть проведена, если планировалось использовать моральное воздействие огня тяжелых реактивных минометов. Ведь ввиду того, что заряженные тяжелые реактивные минометы вынуждены были находиться на почти открытых огневых позициях (дальность стрельбы!), было необходимо, чтобы они открыли огонь сразу в начале атаки, а пехота в соответствии с этим под прикрытием огня реактивных минометов пошла в атаку спустя несколько минут после наступления „времени Х“. Было бы желательно провести сначала сравнительно длительную артиллерийскую подготовку и лишь затем задействовать реактивный миномет; из-за того, что существовала опасность выхода из строя реактивных минометов и их боеприпасов в результате ответных действий врага, от этой идеи пришлось отказаться.

То, что тяжелый реактивный миномет был не в состоянии разрушить подвалы и внутренние помещения крепости, было известно, и командир дивизии неоднократно подчеркивал это как особую слабость воздействия артиллерии»[85].

Таким образом, Шлипер понимал, что разрушить укрепления крепости в ходе короткой артподготовки и без привлечения осадной артиллерии большого калибра не удастся. Расчет делался на внезапность нападения и моральное воздействие огня шестиствольных реактивных минометов «Nebelwerfer» (метатель дыма). Так называли шестиствольные минометы, потому что их часто использовали для стрельбы дымовыми минами с целью постановки дымовых завес. Советским аналогом немецких шестиствольных минометов были знаменитые «катюши», чье моральное воздействие на немцев, как известно, было весьма сильным. А до 22 июня 1941 года красноармейцы никогда не сталкивались с шестиствольными минометами. Так что расчет Шлипера на моральный эффект имел под собой известные основания. Немецкий генерал надеялся, что артподготовка деморализует защитников крепости, и они либо сдадутся в плен, либо поспешат отступить от крепости. Шлипер решил сосредоточить огонь на Центральном острове. Но в то же время сетовал, что артиллерии для артподготовки ему выделили недостаточно. Однако на самом деле эту жалобу вряд ли можно признать основательной. Ведь эффективно и быстро разрушить казематы Брестской крепости могли только 600-миллиметровые сверхтяжелые самоходные мортиры «Карл» («Gerät 040», изделие 040). Однако таких самоходок в вермахте к 22 июня 1941 года в вермахте было только 5 штук, причем 1-я была готова только 25 февраля 1941 года, а 5-я – 15 мая 1941 года. До 22 июня 1941 года опыта боевого применения «Карлов» не было. Против Брестской крепости выдели орудия «Один» и «Тор», составившие 1-ю батарею 833-го дивизиона, с общим запасом в 36 снарядов. Два других орудия, «Адам» и «Ева», в составе 2-й батареи 833-го дивизиона, с общим запасом в 60 снарядов, включили в состав IV армейского корпуса 17-й армии, наступавшего на город и крепость Перемышль. Их предполагалось использовать как против крепости, которая была основательно разрушена в Первую мировую войну, так и, главным образом, против ДОТов так называемой «линии Молотова», построенной в 1940–1941 годах на территории Перемышльской крепости с участием некоторых сохранившихся крепостных укреплений. Пятая самоходка, «Локи», еще не закончила испытаний и не была готова к боевому применению. Но под Перемышлем использование «Карлов» не задалось и большой пользы немцам не принесло. У «Евы» по дороге на позицию сломалась гусеница, и она в боях не участвовала. «Адам» же успел выпустить лишь 4 снаряда. Уже 23 июня командир IV армейского корпуса генерал инфантерии Виктор фон Шведлер (1885–1954) отметил, что нужды в использовании «Карлов» нет, поскольку оно сопряжено с техническими трудностями, а главное, для них в полосе наступления корпуса нет подходящих целей. Укрепления Перемышльской крепости были очень основательно разрушены еще в 1915 году – сначала австро-венграми при сдаче крепости, а затем русскими – при ее оставлении, и в новом разрушении не нуждались. ДОТы же «линии Молотова», многие из которых не были достроены, успешно разрушались гораздо более простыми в использовании орудиями меньших калибров. В результате «Адам» и «Ева» были отправлены в Германию, поскольку прибыть в Брест они все равно не успевали. «Один» и «Тор» против Брестской крепости действовали гораздо более успешно, и здесь их использование было оправдано, поскольку укрепления Брестской крепости не были столь разрушены, как в случае с Перемышльской крепостью, и многие из них могли быть разрушены только сверхтяжелой артиллерией. 22 июня «Тор» успел выпустить 3 снаряда, а на четвертом орудие заклинило. «Один» выпустил 4 снаряда, а пятый оказался неисправным, и орудие тоже заклинило. Разрядить орудия удалось только к вечеру 22 июня. 23 июня «Один» выпустил 7 снарядов, а «Тор» вообще не стрелял, так как не успели устранить неисправность. 24 июня «Тор» произвел 11 выстрелов, а «Один» – 6. После этого боевое применение сверхтяжелой артиллерии под Брестом закончилось. «Один» и «Тор» с оставшимися 5 снарядами, 3 из которых оказались неисправными, вернулись в Германию.

Теоретически Шлипер мог получить в свое распоряжение все 4 «Карла», но от него это совсем не зависело. Вопрос применения «Карлов» решался даже не на уровне командования 4-й армии или группы армий «Центр», а на уровне главного командования сухопутных войск (ОКХ) и лично Гитлера. Перемышль же, как крупный железнодорожный узел, был не менее важен для немцев, чем Брест, а Перемышльская крепость, выдержавшая длительную осаду в 1914–1915 годах, казалась не слабее Брестской. Поэтому было логично выделить против нее столько же сверхтяжелых орудий, сколько против Брестской. Германское командование, очевидно, преувеличивало значение Перемышльской крепости, хотя в сентябре 1939 года вермахт уже занимал Перемышль, причем в городе пришлось сражаться как раз 45-й пехотной дивизии, и немцы должны были иметь представление о состоянии крепости. Вероятно, германское командование было преувеличенного мнения о «линии Молотова» в районе Перемышля, и опасалось, что Красная Армия успела восстановить хотя бы некоторые из укреплений крепости. То, что в Перемышле «Карлам» нечего делать, выяснилось только во время боев в июне 41-го. Замечу, что при дальности стрельбы бетонобойным снарядом 4,5 км (фугасным – 6,5 км) «Карлы» в начале войны можно было использовать только против укреплений, стоявших непосредственно на границе, и здесь заметными целями казались только Брест и Перемышль[86].

Но даже если предположить, что ОКХ заранее осознало бы, что под Перемышлем «Карлы» не нужны, и к 22 июня отправило бы их под Брест, это не изменило бы сколько-нибудь существенно ход борьбы за Брестскую крепость. Шлипер ориентировался на 5-минутную артиллерийскую подготовку. За это время, т. е. до начала пехотного штурма крепости, четыре «Карла», имевшие скорострельность 1 выстрел в 10 минут, успел бы выпустить только 4 снаряда. Чтобы более основательно разрушить укрепления, требовалась как минимум 10-минутная подготовка, тогда можно было бы выпустить 8 снарядов. А чтобы выпустить все 96 имевшихся снарядов для «Карлов», артподготовку надо было бы вести не менее 230 минут, т. е. 3 часа 50 минут. За это время полностью был бы утрачен эффект внезапности. Гарнизон пришел бы в себя и, возможно, в большей мере смог бы использовать в обороне артиллерию и танки. Да и многие командиры успели бы добраться до своих частей. С другой стороны, теоретически могли бы быть разрушены почти все укрепления. Но это только в теории. На практике же «Карлы» не могли вести огонь с такой интенсивностью, что и продемонстрировал опыт их применения в Перемышле и Бресте. Если допустить, что под Брестом «Адам» и «Ева» действовали бы с такой же эффективностью, как под Перемышлем, то 22 июня они увеличили бы общий залп сверхтяжелой артиллерии по Брестской крепости, независимо от длительности артподготовки, всего на 4 снаряда. А потом еще неизвестно, когда бы их починили.

Результаты же реального использования «Карлов» против Брестской крепости оказались не слишком впечатляющими. 2 из 31 снаряда, упавших на территории крепости, не разорвались. Как установили немцы после взятия крепости, прямых попаданий сверхтяжелых снарядов в бетонные укрепления не было вовсе – из-за небольшого размера ДОТов. При этом снаряды «Карлов» поражали постройки и укрепления крепости, возведенные в XIX веке. 22 июня было зафиксировано одно попадание снаряда «Карла» в здание 9-й погранзаставы на Центральном острове, что сделало здание непригодным для обороны. 23 июня было зафиксировано прямое попадание 600-мм снаряда в полубашню Цитадели возле Тереспольских ворот, разрушив ее до основания и подавив очаг советской обороны в районе Тереспольских ворот. В отчете генерала артиллерии Фрица Бранда (1889–1967), занимавшего должность генерала по артиллерии при ОКХ, подчеркивалась эффективность «Карлов». Но они не смогли подавить сопротивление защитников[87].

Поэтому использование даже всей сверхтяжелой артиллерии Третьего рейха, что, возможно, предлагал Шлипер, не обеспечил бы быстрого захвата Брестской крепости. В плане артиллерии альтернативой было бы медленное разрушение укреплений тяжелой артиллерией, но это потребовало бы больше недели непрерывных обстрелов, что Шлипера и его начальство явно не устраивало, хотя бы из-за очень большого расхода тяжелых снарядов.

Единственной альтернативой той тактике, которую реально использовала 45-я дивизия при осаде Брестской крепости (артналеты в сочетании с призывами к гарнизону сдаться и пехотными штурмами в первые три дня), могла бы быть только бомбардировка люфтваффе сверхтяжелыми бомбами в 1 тонну и выше, предпринятая еще до пехотной атаки в первый день войны. Но для этого предварительно пришлось бы очистить небо над крепостью от советских истребителей, что задержало бы атаку на час-полтора и нивелировало бы эффект внезапности. Главное же, командование люфтваффе вряд ли считало в первый день войны Брестскую крепость столь важной целью, чтобы тратить на нее запас сверхтяжелых бомб.

В артиллерийской подготовке первоначально предполагалось участие 9 легких и 3 тяжелых батарей дивизионной артиллерии, 9 батарей шестиствольных реактивных минометов с 2880 выстрелами и двух самоходных 600-мм орудий «Карл», но поскольку последние имели низкую скорострельность – 1 выстрел в 5 минут и ограниченный сектор обстрела, то их можно было использовать лишь ограниченное время. Поэтому для участия в артподготовке 45-й дивизии дополнительно было передано 9 мортир с уменьшенными расчетами, из которых дивизия, используя свой личный состав, смогла сколотить до начала наступления мортирный дивизион. Кроме того, в первые 5 минут наступления по крепости вели огонь два мортирных дивизиона 34-й и 31-й дивизий 12-го армейского корпуса. Но всей этой артиллерийской мощи оказалось недостаточно для разрушения укреплений[88].

III дивизион 98-го артиллерийского полка израсходовал 22 июня 814 снарядов, а также 90 агитационных красно-белых снарядов, содержащих листовки[89].

В журнале боевых действий III дивизиона 98-го артиллерийского полка 22 июня было записано: «В 03.40 командир дивизиона, командиры батарей и группы управления огнем батарей на штурмовой лодке переправляются через Буг и проникают в крепость. Первые волны пехоты прошли крепость и с малыми потерями достигли окраины города. Ввиду того, что за ними не последовали никакие подразделения, вскоре русские пришли в себя, выбрались из казематов и вступили в бой. В 04.00–07.00 на Северном острове находятся только наблюдательные пункты III батальона 98-го артиллерийского полка. С помощью пистолетов и ручных гранат подавляются бункеры, захвачено несколько сотен пленных. В 06.00 – встреча с командиром 135-го полка. Возле подъемного моста, напротив центральной части, занят совместный командный пункт. На огонь русских огнем из карабинов отвечают группы военнослужащих из штабов и наблюдательных пунктов, огонь ведется до тех пор, пока в 07.00 не прибывает II батальон 135-го полка для захвата и зачистки Северного острова. Примерно до обеда взято 1400 пленных. III батальон 135-го полка окружен русскими в центральной части и отчаянно просит о помощи по радиосвязи. В это время становится известно, что командиры I и III батальонов 135-го полка со всем составом их штабов, включая артиллерийскую команду связи и передовых наблюдателей III дивизиона 98-го артиллерийского полка, погибли. Поддержка артиллерийским огнем невозможна, так как в крепости кроме врага находятся и свои.

С 12.00 через неповрежденный железнодорожный мост переправляются танки и штурмовые орудия и согласно приказу продвигаются вперед в сторону Вильно.

В 13.00 дивизион штурмовых орудий (в действительности – только одна батарея штурмовых орудий. – Б.С.) применен для захвата Центральной части крепости. В Центральную часть они проникают через Северный мост. Однако их легкие снаряды неэффективны против толстых кирпичных стен крепости. После угасания пожаров противник ведет все усиливающийся огонь. Растут потери. По приказу дивизии вечером оставлена вся крепость и заняты внешние валы, чтобы дать возможность провести новую артиллерийскую подготовку. Остатки III батальона 135-го полка по-прежнему находятся в окружении в церкви в центральной части крепости, оставшихся в живых 73 человека удалось освободить только 24.06.1941 г.»[90].

Потери дивизиона 22 июня составили: 1 офицер (артиллерийская команда связи) убит, 1 офицер (передовой наблюдатель) пропал без вести (возможно, засыпан обломками), 1 офицер и 7 радистов и телефонистов ранены[91].

Артиллерийским огнем были уничтожены склады, водопровод, прервана связь. Гарнизон крепости понес большие потери. В 4.45 начался первый штурм. Оборона сразу приняла очаговый характер. Особенно ожесточенные бои шли на Волынском и Кобринском укреплениях. На крепость наступали около 1,5 тыс. человек из состава трех батальонов. Штурмовой отряд немцев, наступавший через Тереспольское укрепление, не встретил серьезного сопротивления и, пройдя Цитадель, передовыми группами вышел на Кобринское укрепление. Однако оказавшиеся в тылу немцев части гарнизона перешли в контратаку, расчленив и частично уничтожив атакующих. К 7.00 22 июня 42-я и 6-я стрелковые дивизии покинули крепость и сам Брест. Всего ушло около 6 тыс. бойцов, а 9 тыс. осталось в крепости. Вместе с пограничниками и другими частями, не входившими в состав двух дивизий, в крепости осталось около 10 тыс. человек. К 9 часам утра крепость была окружена.

Как отмечает Шлипер, в результате артиллерийской подготовки и внезапности немцам удалось с налета взять железнодорожный мост через Буг, причем «были удалены подрывные заряды, этот и еще один небольшой железнодорожный мост были взяты под охрану. Стал возможен переход войск по железнодорожному мосту». 130-й пехотный полк 45-й дивизии, наступая южнее крепости и в обход Бреста, захватил неповрежденные мосты через Мухавец. Эти мосты удалось удержать, несмотря на советские танковые контратаки. При этом, по немецким данным, было уничтожено 12 советских танков. Также немцы построили понтонные мосты через Буг севернее и южнее крепости.

Но очень скоро, оправившись от неожиданности, защитники крепости начали оказывать упорное сопротивление. По свидетельству Шлипера, «уже скоро (примерно в 5.30–7.30) стало ясно, что русский пришел в себя и начал оказывать особо упорное и ожесточенное сопротивление позади наших ушедших вперед рот, используя пехоту и 35–40 находящихся в крепости танков и боевых разведывательных машин; при этом он показал очень хорошую выучку в качестве снайпера, стреляя с деревьев, из слуховых окон и подвалов, и вскоре нанес нам тяжелые потери в рядах офицеров и младшего командного состава. Вероятно, страх быть расстрелянными при пленении – так учили комиссары солдат – очень способствовал решимости обороняющихся сражаться до последнего»[92].

Положение немцев осложнялось из-за того, что они не могли в ближних боях поддерживать штурмующих артиллерией, так как немецкая пехота «вошла в соприкосновение с русскими, собственную линию наступления нельзя было установить в лабиринте строений, кустарника, деревьев, руин, частично она даже была отрезана очагами сопротивления русских или окружена. Неоднократные попытки задействовать отдельные полевые, противотанковые орудия и легкие полевые гаубицы, стреляя прямой наводкой, потерпели неудачу по причине плохой обзорности и угрозы попасть в своих и, кроме того, из-за большой толщины стен крепости. Не оказала никакого воздействия и продвигавшаяся рядом батарея штурмовых орудий, которую командир 135-го пехотного полка во второй половине дня взял в подчинение по собственному решению»[93].

В 13.15 Шлипер ввел в бой на Южном и Западном островах крепости свежие силы – 133-й пехотный полк, составлявший резерв 12-го армейского корпуса. Однако это не переломило ситуацию, так как «там, откуда русского уже выгнали или выкурили, спустя некоторое время возникали новые силы из подвалов, домов, канализационных труб и других укрытий и превосходно стреляли», что увеличивало немецкие потери. Опасаясь, что русские танки могут прорваться из крепости в направлении города, а также для зачистки Бреста к северу от Северного острова в район железнодорожных путей к на северо-западу от города был переброшен 45-й истребительно-противотанковый дивизион без одной роты, приданной 130-му пехотному полку. Он подбил несколько советских танков[94].

Командир 45-й дивизии, посетивший в 13.50 позиции 135-го пехотного полка на Северном острове, пришел к правильному, но несколько запоздавшему выводу о том, что имеющимися силами пехотным штурмом крепость взять невозможно. Поэтому он около 14.30 принял решение ночью отвести пехоту из крепости, плотно блокировать крепость со всех сторон, а затем с раннего утра 23 июня начать тщательно пристрелянный и корректируемый артиллерийский огонь, чтобы разрушить укрепления и измотать гарнизон, чтобы вынудить его сдаться или уничтожить. В 18.30 это решение было одобрено командующим 4-й армии генерал-фельдмаршалом Гюнтером фон Клюге, который, как и Шлипер, стремился избежать бессмысленных потерь. К тому времени солдаты 45-й дивизии уже контролировали шоссе и железную дорогу, движение по которым можно было осуществлять беспрепятственно, но Шлипер опасался вылазок из крепости для атаки на пути сообщения и сосредоточил на этом направлении дополнительные силы, чтобы оттеснить защитников крепости от железной дороги и шоссе. В остальном же он не собирался предпринимать активных действий, рассчитывая взять крепость измором.

После завершения боев за крепость первый офицер для поручений Генерального штаба 45-й пехотной дивизии капитан Герхард Эткен составил пояснительную записку о действиях артиллерии «Рапорт об артиллерийской подготовке», где говорилось: «Генерал Бранд (генерал по артиллерии при Верховном командовании сухопутными войсками) (генерал артиллерии Фриц Бранд. – Б.С.) проверил артиллерийскую команду 27 на предмет правильного распределения артиллерийского огня. Он выразил мнение, что нужно было в большей степени сосредоточить огонь. На это следует возразить, что, несмотря на постоянные требования и просьбы дивизии, ей не была предоставлена необходимая, по ее мнению, артиллерия, хотя после переговоров с 4-м химическим полком дивизия с самого начала подчеркивала, что разрушительного воздействия реактивных минометов против укреплений ждать не следует. Лишь благодаря личному содействию генерала Хайнеманна (высший командир артиллерии) (генерал-лейтенант Эрих Хайнеманн (1881–1956), командир артиллерийского командования 302, которому подчинялась артиллерия XII армейского корпуса. – Б.С.) в распоряжение [дивизии] был предоставлен стационарный минометный дивизион. Требования предоставить другую тяжелую артиллерию были отклонены.

Для выполнения поставленной дивизии задачи взять крепость после короткого огневого удара быстрой атакой действие всех имеющихся в распоряжении дивизии орудий необходимо было распределить по всей крепости, тем более что применение тяжелых реактивных минометов было предложено командиром 4-го химического полка, а действие этого огня было охарактеризовано как исключительно сильное.

Данная задача была выполнена всеми орудиями дивизии, так как основной фактор, на котором был основан план проведения атаки, нанесение внезапного удара по врагу, был достигнут в полной мере. Для того чтобы добиться достаточного для проведения атаки уровня разрушения укреплений, было бы необходимым существенно более широкое применение тяжелой и сверхтяжелой артиллерии с намного большим расходом боеприпасов, а именно для ведения многочасового огня на разрушение. Это не входило в задачи дивизии. (Смотрите выше!)»[95].

Вечером 22 июня немцы начали отход из крепости. Для ее блокирования были выделены силы 133-го пехотного и 1-го и 2-го дивизионов 98-го артиллерийского полка с запада, юга и востока и силами 135-го пехотного полка и 3-го дивизиона 98-го артиллерийского полка на севере, главным образом по внешнему валу. Для ведения огня на разрушение в подчинение дивизии был передан 854-й дивизион мортир (12 орудий) ограниченной подвижности, занимавший позиции в районе Корощина вместе с 31-й дивизией, а также 3 стационарные мортиры 34-й дивизии. Однако, по словам Шлипера, использовать эти мортиры не было возможности из-за нехватки людей в орудийных расчетах и средств связи. Но подвезенные для них боеприпасы использовались для усиления огня мортир 45-й дивизии[96].

23 февраля 1942 года лейтенант Пауль Орбах, командир взвода 8-й роты II батальона 135-го пехотного полка, написал письмо семье Хайнца Хальбгевакса, солдата отделения управления 8-й роты, погибшего 22 июня в Брестской крепости. Письмо свидетельствует о сильном сопротивлении защитников крепости: «Уважаемая семья Хальбгевакс!

Сегодня от своего бывшего хаупт-фельдфебеля Крэмера, который все еще находится в России, я узнал Ваш адрес, который пытался найти вот уже многие месяцы. Я предполагаю, что Вы не знаете подробностей героической смерти Вашего сына Хайнца и Вам бы хотелось узнать об этом больше, поэтому я хотел бы кратко рассказать Вам, как произошел этот трагический случай.

Утром 22 июня в 3.15 наш полк атаковал Брестскую крепость. Наш батальон являлся резервом дивизии и находился сначала примерно в 5 км от передовой, однако из-за необычайно упорного сопротивления русских уже примерно в половине шестого был передвинут вперед, до Северного острова, расположенного непосредственно перед Брестской крепостью. Личный состав взводов сначала находился в укрытии на расстоянии примерно 200–300 м от крепости. Мой командир [роты] вместе с отделением управления роты прошел до командного пункта батальона, чтобы получить подробные указания по поводу нашего боевого применения. Спустя некоторое время связной доставил мне приказ от командования батальона: я должен был отправить одно отделение из моего взвода к командному пункту батальона. Я сам повел отделение и доложил о прибытии командиру батальона (майору Леопольду Параку. – Б.С.), который вкратце ввел меня в курс дела. В это время русские стреляли с разных сторон, и точно невозможно было сказать, что, собственно, происходило. Я подвел свое отделение ближе к крепости, мы продвигались то ползком, то согнувшись, я искал место с хорошим сектором обстрела. Непосредственно рядом с самой выгодной для меня позицией уже расположились бойцы отделения управления роты, среди которых находился и Ваш сын Хайнц. Русские превосходно стреляли, и стоило только немного приподнять голову, чтобы определить, где же они находятся, как точно у головы сразу начинали свистеть пули. Командир отделения управления роты уже был мертв и лежал рядом со мной. Убит выстрелом в голову! Тогда я приказал своим пулеметчикам произвести 2000–3000 выстрелов по обнаруженным позициям при поддержке огнем из противотанкового и зенитного орудий. Когда стреляли мы, русские не отвечали на наш огонь ни единым выстрелом, однако стоило нам сделать лишь небольшой перерыв, как град вражеского огня заставлял нас прятаться в укрытие. Вскоре мы поняли, что в таких условиях нам пока не удастся проникнуть в крепость.

Тем временем рядом со мной лежало уже несколько раненых. Вдруг подошло наше штурмовое орудие, которое мы радостно восприняли как спасителя в нашем положении. Мы вызвались добровольцами, чтобы под прикрытием штурмового орудия подобраться к крепости поближе, это были 2 офицера и 3 солдата, среди которых находился и Ваш сын Хайнц. Мы собирались с помощью этого тяжелого бронированного орудия под прикрытием огня моих пулеметчиков, которые по-прежнему занимали ту же позицию, подготовить часть крепости к штурму части. Продвигаясь вперед, поначалу мы не несли потерь, несмотря на сильный обстрел, так как 5 человек были под некоторой защитой брони штурмового орудия. Наше орудие стреляло превосходно.

Однако стоило ему лишь на короткое время прекратить стрельбу, чтобы выбрать следующую цель, на нас обрушивался сумасшедший огонь. Вскоре один солдат получил ранение в голову, но был еще жив и казался довольно бодрым. Я наскоро перевязал его, а на мой вопрос, как он себя чувствует, он ответил, что совершенно ничего не ощущает.

Все это время штурмовое орудие вело почти непрерывный огонь. Едва я перевязал солдата, как получил чудовищный удар по левой руке, и в тот же момент из раны сильной струей брызнула кровь. Ваш сын Хайнц тотчас же пришел ко мне на помощь, разорвал рукава моего кителя и рубашки, а я зажал артерию, чтобы не истечь кровью. Тем временем другой лейтенант получил ранение в грудь. Ему оказал помощь другой, еще невредимый солдат. И вот я попросил Вашего сына Хайнца, чтобы он подал мне какую-нибудь деревянную палочку, чтобы можно было пережать артерию моей руки и, таким образом, освободить мою правую руку. Почти в тот же миг Хайнц буквально сложился и упал, не издавая ни звука, лежал на земле. Возможно, выстрел пришелся как раз в сердце (в реестре погибших католического пастора 45-й дивизии Рудольфа Гшёпфа Хайнц Хальбгевакса значится под номером 287, а в качестве причины смерти указано „ранение в голову“[97]). Я не мог определить, куда именно угодила вражеская пуля. Больше он не подавал признаков жизни. Мы звали его по имени, но все было напрасно. Вот так погиб Ваш сын Хайнц, до последнего вздоха исполняя свой долг, оставаясь верным воинской присяге. Он значил для меня больше, чем просто дисциплинированный и исполнительный подчиненный: он был хорошим товарищем в самом истинном смысле этого слова. Его смерть сильно потрясла меня. За те месяцы, когда я был командиром его роты, он оказал мне ценнейшую помощь, будучи первым писарем. В свободные минуты я с удовольствием разговаривал с ним на самые разные темы, не касающиеся службы. Он был смышленым и, к тому же, физически крепким солдатом. Позвольте выразить Вам глубочайшие соболезнования по случаю героической гибели Вашего любимого сына Хайнца. Я никогда не смогу его забыть!

Ваш сын Хайнц лежал убитый рядом со мной, а тем временем другой лейтенант получил второе ранение, и наступило самое подходящее время, чтобы убраться с того места. Из последних сил я потащился назад, за небольшое укрытие, где нас перевязали. С одной стороны меня крепко поддерживал единственный солдат, оставшийся невредимым, который другой рукой полутащил лейтенанта с более серьезным, чем у меня, ранением. Раненный в голову солдат и лейтенант, должно быть, вскоре скончались. Меня на носилках унесли дальше назад. Так завершилась наша рискованная операция, от которой мы, честно признаться, ожидали другого. Она окончилась слишком трагично. Меня все еще сильно мучает мое ранение, и к нестроевой службе я буду годен лишь через полгода. Из моей левой руки был удален кусок кости длиной в 5 см, который через добрых полгода должны заменить путем пересадки кости моей ноги. Но я еще рад, что остался жив.

Вам, глубокоуважаемая семья Хальбгевакс, я желаю всего хорошего и надеюсь, что мучительная потеря Вашего дорогого сына Хайнца будет не слишком горестной. Пусть Вам будет утешением тот факт, что Ваш Хайнц погиб как герой!»[98]

Группа немецких пехотинцев и саперов была окружена в костеле крепости на Центральном острове и не смогла отойти, но удерживала при этом несколько пленных. Периодически с окруженными устанавливалась связь по радио.

В 5.00 22 июня артиллерией 45-й дивизии был открыт корректируемый огонь на разрушение по Центральному острову и южной оконечности Северного острова. Тщательная пристрелка тяжелых орудий сочеталась с сильными огневыми ударами. По утверждению Шлипера, во время артналетов огонь советских стрелков, находившихся на деревьях, ослабевал, а в перерывах между налетами возобновлялся с прежней интенсивностью. По его словам, «вычислить этих прекрасно замаскированных стрелков было очень трудно».

В 9.00 штаб 4-й армии выделил 45-й дивизии автомобиль, оборудованный громкоговорителями, для ведения пропаганды. Защитников крепости призывали капитулировать, утверждая, что их сопротивление бесполезно. Шлипер попытался временно подчинить себе проходящие вблизи крепости танки, так как считал, что только с их помощью можно будет эффективно зачистить острова крепости и избежать излишних потерь, но танкисты ему не подчинились.

Обстрел крепости продолжался. До 14.00 на КП 45-й дивизии прибыл сначала маленький, а затем большой автомобили с громкоговорителями. После составления текста обращения на русском языке их отправили в 135-й пехотный полк на Северном острове, где направление ветра было благоприятно для того, чтобы речь из громкоговорителя достигала крепости. Там, после проведения с 17.00–17.15 мощного огневого налета, должен был быть озвучен ультиматум о сдаче в течение полутора часов[99].

Текст ультиматума гласил: «Товарищи! Осажденные в крепости Брест-Литовска!

Внимание! Внимание!

Германское главное командование в последний раз обращается к Вам и призывает Вас к безоговорочной капитуляции.

Ваше положение безнадежно. Не проливайте Вашей крови напрасно, ведь иного пути из осады нет. Вы отрезаны от своих. Вас разделяют от них более 100 км. Ваши войска в спешке отступают, некоторые части спасаются бегством. Вам никто не придет на помощь.

Товарищи! Начало бомбардировки крепости намечено на сегодня, 23 июня 1941 г., на… [время не указано] часов по московскому времени. Но немецкое Верховное командование приняло решение отложить бомбардировку по гуманным соображениям до… [время не указано] часов, чтобы спасти Вашу жизнь и в свое время вернуть Вас Вашим семьям и Вашей родине целыми и невредимыми.

Товарищи! Командиры! Политкомиссары и солдаты! Бойцы!

Вы доблестно сражались – с Вами будут обращаться подобающим образом. Даем Вам один час на размышление (если верить отчету Шлипера, это время было увеличено до 1,5 часа. – Б.С.).

Если 23.06. в… (время не указано, но, вероятно, оно должно было быть +1 час или +1,5 часа после времени первой передачи обращения. – Б.С.) по московскому времени Вы не сдадитесь, то Ваша судьба будет предрешена.

Красные воины! Высылайте парламентеров! Сложите оружие! Дальнейшее сопротивление и кровопролитие бессмысленно. Пожалейте самих себя и свои семьи!»[100]

По свидетельству Шлипера, «после внезапного прекращения артиллерийского огня по этому призыву, начиная с 18.30, в плен сдались примерно 1900 русских; таким образом, возникло впечатление, что воля русских к сопротивлению существенно ослабла и что после повторения операции с артиллерийским огнем и пропаганды крепость падет без дальнейших потерь. Поэтому еще вечером передвижная звуковещательная станция была направлена в 133-й пехотный полк (Южный остров), чтобы и там озвучить призыв сдаться. Однако здесь пропаганде не удалось достигнуть нужного эффекта, так как с наступлением темноты русские предприняли мощные попытки прорваться в направлении города на северо-восток и восток, и очень сильный заградительный огонь артиллерии и пехоты, который велся со всех сторон, заглушал громкоговорители»[101].

Основная причина относительной неудачи 45-й дивизии в первый день войны – неспособность захватить всю крепость, как это планировалось, и окружение на Центральном острове подразделений III батальона 135-го пехотного полка – заключалась в том, что на штурм крепости были брошены недостаточные силы – два неполных пехотных полка, причем Центральный остров, где находились основные укрепления, атаковал всего один пехотный батальон. Тут сказались ошибки как командира 45-й пехотной дивизии Фрица Шлипера, так и командира XII армейского корпуса Вальтера Шрота. Шрот выделил в корпусной резерв полк именно из 45-й дивизии (133-й пехотный), хотя отлично знал, что ей предстоит брать Брест и Брестскую крепость, где находится наибольшее количество советских войск на фронте корпуса. Исходя из этого, в корпусной резерв стоило бы выделить полк одной из фланговых дивизий – 31-й или 34-й, а 133-й полк оставить Шлиперу, которому он в первые часы войны очень бы пригодился. А резервный полк из другой дивизии для корпусного резерва следовало бы расположить так, чтобы он сразу мог вступить в Брест и подкрепить 45-ю дивизию. Ведь против 31-й и 34-й дивизии почти не оказалось советских войск, и их удар, по выражению одного из немецких офицеров, пришелся «в пустоту». Самому же Шлиперу стоило бы уже в первые часы переместиться в Брест, а не делать это только в середине дня. Тогда бы он сразу имел более адекватное представление об уровне сопротивления защитников крепости, и более основательно подкрепил бы войска, брошенные на ее штурм. Если бы Шлипер мог одновременно бросить на штурм основные силы трех полков, возможно, главные укрепления крепости были бы захвачены в первый день. Но если бы, даже с привлечением дополнительных сил, взять крепость 22 июня все равно бы не удалось, то потери 45-й дивизии в первый день были бы существенно больше, чем они оказались в действительности. Поэтому могло быть и другое решение: увидев, что русские уже оправились от внезапности и оказывают упорное сопротивление, командир 45-й дивизии бы мог не посылать войска на Центральный остров, а прекратить штурм и отвести войска, чтобы освободить пространство для артиллерии. Тогда исход борьбы за крепость был бы примерно таким же, каким он оказался в действительности, а потери 45-й дивизии – существенно меньше. Но и Шрот, и Шлипер были всего лишь средними немецкими генералами, воевать, безусловно умели, но звезд с неба не хватали, и до Мольтке-старшего и Гинденбурга им было ох как далеко.

Фриц Шлипер (1892–1977) был специалистом по артиллерии и в 1939 году издал в Мюнхене книгу «Artilleristisch-taktische Aufgabensammlung» (Сборник артиллерийско-тактических задач). Вероятно, учитывая это, его и поставили во главе дивизии, которой предстояло захватить Брестскую крепость. Остановимся на биографии генерала подробнее.

Шлипер служил в прусской армии с 1911 года, а в 1912 году был произведен в лейтенанты. В Первой мировой войне он участвовал офицером батареи 17-го артиллерийского (2-го Западно-Прусского) полка, 1-го гвардейского артиллерийского полка и 17-го резервного артиллерийского полка, в котором он был полковым адъютантом. В 1916 году, будучи обер-лейтенантом, Шлипер командовал 3-й батареей 1-го резервного артиллерийского полка. Он также командовал 1-й батареей 142-го артиллерийского батальона. В конце войны он служил адъютантом в Ютербогской школе прапорщиков. За Первую мировую войну Шлипер был награжден Железным крестом двух степеней и Крестом за верную службу. После войны он остался служить в рейхсвере. В 1931 году, будучи командиром 5-й батареи 5-го артиллерийского полка в Ульме, Шлипер был произведен в майоры. В 1934 году он стал подполковником, состоя в инспекции артиллерии, а в 1935 году – командиром 17-го артиллерийского полка в Нюрнберге и в 1936 году был произведен в полковники. В мае 1938 года Шлипера назначили командующим артиллерийского командования 24 (Arko 24). 1 сентября 1939 года Шлипер стал начальником Генерального штаба – заместителем командира XIII армейского корпуса и в этой должности участвовал в Польской кампании. С 23 октября 1939 года он являлся начальником Генерального штаба пограничного отряда-командования Митте. 1 ноября 1939 года Шлипер был произведен в генерал-майоры и назначен обер-квартирмейстером 18-й армии. В этой должности он участвовал во Французской кампании в мае – июне 1940 года. В ноябре 1940 года Шлипера перевели в командный резерв, а 1 мая 1941 года назначили командиром 45-й пехотной дивизии[102]. Его предшественник генерал-майор Герхард Кёрнер (1892–1941), который командовал 45-й дивизией с октября 1940 года, также был офицером-артиллеристом, начинал службу в 1912 году в 78-м полку полевой артиллерии и вплоть до октября 1936 года служил в различных артиллерийских полках командиром батареи и батальона. 27 апреля 1941 года он погиб в автокатастрофе в Ганновере[103]. Так что назначение Шлипера было сделано не потому, что 45-й дивизии предстояло брать Брестскую крепость, а скорее эта дивизия была выбрана для штурма крепости потому, что во главе ее был опытный офицер-артиллерист, и еще до назначения Шлипера. Недостатком же Шлипера было то, что в боях Второй мировой войны он участвовал только на штабных должностях, и никогда не командовал в боевых условиях ни полком, ни дивизией. Один из его подчиненных, капитан Людвиг Хаусведелль, начальник штаба (Ia) 130-го пехотного полка, впоследствии, в 2001 году, характеризовал Шлипера как «человека с холодным сердцем». 31 марта 1944 года, во время пребывания Шлипера во главе германской военной миссии в Словакии, шеф ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель констатировал, что Шлипер «не преуспел в силу своей сухой и доктринерской манеры» в том, чтобы «завоевать полное доверие и безоговорочное признание в Словакии»[104]. «Человек с холодным сердцем» явно не был харизматичным лидером и вряд ли мог личным примером увлечь своих подчиненных на штурм крепости. Впрочем, от командира дивизии это и не требуется. А вот доктринерство могло сыграть со Шлипером злую шутку. Приверженный заранее утвержденным планам, он стремился всюду выделить требуемые планом резервы и занять как можно быстрее все обозначенные планом пункты. Поэтому генералу было сложно быстро сконцентрировать дополнительные силы в тех пунктах, в которых в данный момент решалась судьба боя. Все это проявилось в первый день штурма Брестской крепости.

45-я пехотная дивизия была неплохой средней немецкой дивизией – первоочередной, но не элитной, каковой ее пытались представить в некоторых советских публикациях. Это была бывшая 4-я дивизия армии Австрии, которая после аншлюса в марте 1938 года была включена в состав вермахта как 45-я пехотная дивизия и разбавлена значительным числом офицеров и призывников из Германии. Только с этого времени ее стали готовить по германским уставам и наставлениям. 45-я дивизия участвовала в кампаниях против Польши и Франции и наиболее тяжелые бои вынесла при форсировании Эны в мае 1940 года. Возможно, выбирая именно эту дивизию для захвата Бреста и Брестской крепости, германское командование учитывало, что в сентябре 1939 года 45-я пехотная дивизия сражалась с польскими войсками в Перемышльской крепости.

А были ли у фельдмаршала Ганса Гюнтера фон Клюге, командовавшего 4-й танковой армией, в оперативном подчинении которой находилась 2-я танковая группа генерал-полковника Гайнца Гудериана, которой предстояло брать Брест, элитные пехотные дивизии? Танковые и моторизованные дивизии в группе Гудериана все считались в той или иной степени элитными, но отвлекать на штурм и возможную осаду Брестской крепости мобильную дивизию ни Клюге, ни Гудериан не хотели, так как гораздо важнее было как можно быстрее продвинуться вперед танковыми и моторизованными соединениями и охватить главные силы противника в Белоруссии. Поэтому выбирать можно было только из пехотных дивизий. И одна элитная пехотная дивизия у Клюге была – 7-я пехотная дивизия. Ее статус элитной дивизии поддерживался тем обстоятельством, что она была оснащена оружием только немецкого производства и считалась хранительницей традиций баварских войск, сражавшихся в Первой мировой войне. 7-я пехотная дивизия была сформирована в Мюнхене 1 октября 1934 года. Ее первым командиром в 1934–1936 годах был будущий начальник Генерального штаба германской сухопутной армии генерал-лейтенант, а в будущем генерал-полковник, Франц Гальдер (1884–1972), начавший службу в баварской армии еще в 1902 году. В Польской кампании, действуя с территории Словакии, 7-я пехотная дивизия после продвижения к перевалу Яблунка и седловине Звардонь преследовала польские войска через Дунаец и вошла в Перемышль. Во Французской кампании она участвовала в битве на Шельде и в боях за Лилль. Военнослужащие 7-й пехотной дивизии за Вторую мировую войну заслужили 47 Рыцарских крестов, а еще 5 человек были награждены Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. По этому показателю 7-я пехотная дивизия уступала только 2-й танковой дивизии СС «Рейх», 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», 5-й танковой дивизии «Викинг», моторизованной дивизии «Великая Германия» и 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова». 45-я пехотная дивизия же имела всего 12 кавалеров Рыцарского креста, включая Шлипера, что было довольно скромным показателем.

В первый день войны против Советского Союза 7-я дивизия наступала на Белосток, а потом на Минск. Это направление, безусловно, было важным. Но никакой необходимости в захвате Белостока в первый день войны не было. Наоборот, чем дольше советские войска оставались бы в Белостокском выступе, тем больше их отрезали бы танковые группы Гудериана и Гота в Белостокском котле. А вот Брест, можно сказать, в полосе наступления армии Клюге и группы Гудериана был самым важным городом, захват которого требовалось осуществить в первый день. Ведь Брест был не только важнейшим транспортным узлом, но и имел единственную крепость, которую можно было оборонять.

7-й пехотной дивизией с 1 октября 1939 года и по 13 декабря 1941 года командовал генерал-лейтенант барон Экаррд фон Габленц. В отличие от Шлипера, он свой Рыцарский крест получил еще 15 августа 1940 года за французскую кампанию. Габленц отличался тем, что не боялся спорить с начальством и нередко проявлял инициативу вопреки приказам. В этом была причина того, что в начале 1942 года его карьера застопорилась, и до конца войны он так и остался командиром дивизии. Когда Габленц в конце июля 1941 года увидел, что немецкие солдаты грабят вопреки приказу, он издал приказ об использовании урожая для пополнения продовольственных запасов, чтобы упорядочить изъятие продовольствия. Населению от этого, правда, вряд ли стало легче. В начале января 1942 года он подал в отставку с поста командира XXVII армейского корпуса в знак протеста против стоп-приказа Гитлера, не в силах нести ответственность за уничтожение своих войск в связи с выполнением этого приказа[105]. Дивизионный суд в дивизии Габленца заменял смертные приговоры испытательным сроком на фронте.

Если бы Брест и Брестскую крепость атаковала 7-я пехотная дивизия, то Габленц, скорее всего, либо бросил бы на штурм крепости больше сил, либо, наоборот, вовремя остановил бы штурм до проведения повторной артподготовки и избежал бы больших потерь в первый день боев.

Ошибкой был и отказ от действий люфтваффе против Брестской крепости в первый день войны. Ее бомбардировка несколькими пикирующими бомбардировщиками одновременно с артиллерийской подготовкой или сразу после нее, но до начала наступления пехоты могла бы облегчить штурм. Но это была ошибка не Шлипера, а Клюге и командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока (1880–1945), погибшего 4 мая 1945 года в Шлезвиге-Гольштейне в результате обстрела его машины с английского самолета. Именно они должны были бы договариваться со штабом 1-го воздушного флота генерал-фельдмаршала люфтваффе Альберта Кессельринга (1885–1960) (закончил войну главнокомандующим Южной половины Рейха) о выделении самолетов для бомбардировки крепости. Вероятно, командующие армией и группы армий сочли, что концентрации артиллерии, в том числе крупных калибров, будет достаточно для взятия крепости, и не стоит отвлекать на решение этой задачи люфтваффе, у которых будут стоять важнейшая задача завоевания господства в воздухе и поддержка наступления германских войск по всему фронту. А ведь в конечном счете именно люфтваффе вынудили капитулировать гарнизон последнего очага сопротивления в крепости – Восточного форта. Первая же бомбардировка южной части Бреста утром 22 июня началась с опозданием, когда немецкие части уже находились в этом районе, и бомбардировку пришлось прекратить[106]. Да и ущербу крепости эта бомбардировка не нанесла, так как ее целью был Южный военный городок.

Хотя взять Брестскую крепость в первый день войны 45-й дивизии не удалось, вторую и, более важную, часть своей задачи на 22 июня она выполнила: захватила неповрежденными мосты через Буг и Мухавец и две танковые магистрали. А это обеспечило быстрое продвижение мобильных дивизий 2-й танковой группы Гудериана, что имело решающее значение для окружения советских войск в Белоруссии.

К 22 июня 1941 года в Брестской крепости дислоцировалось 8 стрелковых батальонов, 1 разведывательный батальон, 1 артиллерийский полк и 2 артиллерийских дивизиона (ПТО и ПВО), некоторые спецподразделения стрелковых полков и подразделения корпусных частей, сборы приписного состава 6-й Орловской и 42-й стрелковой дивизий 28-го стрелкового корпуса 4-й армии, подразделения 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда, 33-го отдельного инженерного полка, часть 132-го батальона конвойных войск НКВД, штабы частей (штабы дивизий и 28-го стрелкового корпуса располагались в Бресте), всего около 9 тысяч человек и 300 семей военнослужащих. Сделавший эти подсчеты Р.В. Алиев, однако, оговаривается, что в число 9000 не входят «дежурные расчеты 18 ОПАБ в дотах вдоль Буга (примерно по 2 человека на дот), подразделения, занимавшиеся строительством УР в ночную смену в полосе наступления 45-й дивизии, приписной состав, размещавшийся на территории крепости (о его количестве можно только гадать)», и сам Алиев оценивает число призванных на сборы призывников приписного состава, оставшихся в крепости, в 2000 человек, а учитывая, что из крепости были выведены на полигоны 4-й армии и Западного особого военного округа пулеметные роты и роты ПВО, он уменьшает число опытных бойцов с 9000 до 8000, а общее число красноармейцев, оставшихся в крепости, оценивает в 10 000 человек[107].

Командир 28-го стрелкового корпуса генерал-майор Василий Степанович Попов (1894–1967), закончивший войну генерал-полковником, в донесении командующему 4-й армией генерал-майору Александру Андреевичу Коробкову (1897–1941) 8 июля 1941 года сообщал, что «к началу боевых действий были дислоцированы:

6-я сд – 84-й сп без 2 сб, 125-й сп без одного сб, 131-й ап, 333-й сп без одного сб, 37-й обс, 246-й озад, птд, орб, медсанбат, 31-й автобат, пах, арт и в/х склады дивизии – крепость Брест.

42-я сд – 44-й сп без 2 батальонов, 455-й сп без 2 батальонов, 393-й озад, склады этих полков – крепость Брест.

В крепости, кроме того, были дислоцированы: 33-й инженерный полк, 17-й погранотряд, армейский госпиталь и корпусной госпиталь. В районе внешнего вала крепости в днс (дом начальствующего состава. – Б.С.) были размещены семьи начальствующего состава. За пределами внешнего вала крепости были расположены: один стрелковый батальон 44-го сп – форт 8-й (2 км южнее крепости); один батальон 455-го сп – форт 5-й (4 км северо-западнее Бреста); штаб 459-го сп, 3-й батальон 459-го сп, 472-й ап в районе Жабинки, Петровичи (20 км северо-восточнее Бреста); один батальон 459-го сп был на строительстве укрепрайона»[108].

22 июня 1941 года в 6.30 командующий советской 4-й армией генерал-майор А.А. Коробков доложил командующему войсками Западного особого военного округа генералу армии Дмитрию Григорьевичу Павлову (1897–1941) о начале войны: «В 4.15 22 июня 1941 г. противник начал обстрел крепости Брест и района города Брест. Одновременно противник начал бомбардировку авиацией аэродромов Брест, Кобрин, Пружаны. К 6 часам артиллерийский обстрел усилился в районе Брест. Город горит. 42, 6 и 75-я стрелковые и 22-я и 30-я танковые дивизии выходят в свои районы; о 49-й стрелковой дивизии данных нет»[109].

Начальник штаба 4-й армии полковник Леонид Михайлович Сандалов (1900–1987), закончивший войну генерал-полковником, в 11.55 22 июня докладывал Д.Г. Павлову: «К 10.00 22 июня 1941 г. части армии продолжают выходить в районы обороны (49-я и 75-я стрелковые дивизии), причем гарнизон крепости Брест – 42-я и 6-я стрелковые дивизии – потерпел от авиации и артиллерии противника большой урон, в результате которого 6-я стрелковая дивизия вынуждена была к 7.00 22 июня 1941 г. отдать с боями Брест, а разрозненные части 42-й собираются на рубеже Курница, Бол. Черни (459-й стрелковый полк с 472-м артиллерийским полком – в районе Жабинка, Каролин, Хведковичи) и приводят себя в порядок. Таким образом, 42-я стрелковая дивизия только около 12 часов будет следовать севернее – на уровне своего участка.

Противник превосходит в воздухе, наши авиаполки имеют большие потери (30–40 %), штаб армии разгромлен (в Кобрин); штаб 28-го корпуса – в Жабинка – также в 12.15 22 июня 1941 г. бомбили; штаб 14-го механизированного корпуса – в Тевли».

Сандалов отдал приказ: «а) 28-му стрелковому корпусу не допустить дальнейшего продвижения противника на Жабинка.

б) 14-му механизированному корпусу в составе 22-й и 30-й танковых дивизий, сосредоточившемуся в районе Видомль, Жабинка, атаковать противника в брестском направлении, вместе с 28-м стрелковым корпусом и 10-й смешанной авиационной дивизией уничтожить его и восстановить положение»[110].

25 июня 1941 года секретарь Брестского обкома КП(б)Б Михаил Николаевич Тупицын (1906–1993), ранее, с апреля 1939 года по февраль 1940 года, являвшийся начальником Управления НКВД Полесской области и имевший звание капитана госбезопасности (соответствовало армейскому полковнику), в докладной записке Сталину и главе коммунистов Белоруссии Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко (1902–1984), 27 июня ставшему членом Военного совета Западного фронта и закончившего войну генерал-лейтенантом, так описывал первый день войны в Бресте: «Обком КП(б)Б считает, что руководство 4-й армии (командующий – генерал-майор А.А. Коробков. – Б.С.) оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями. Это подтверждается целым рядом фактов.

Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко потому, что ни одна часть и соединение не были готовы принять боя, поэтому вынуждены были или в беспорядке отступать, или погибнуть. В таком положении оказались 6-я и 42-я стр[елковая] дивизии в Бресте и 49-я с.д. – в Высоковском районе.

В Брестской крепости на самой границе держали две стр[елковые] дивизии, которым даже в мирных условиях требовалось много времени для того, чтобы выйти из этой крепости и развернуться для военных операций. Кроме того, несмотря на сигнал военной опасности, командный состав жил в городе на квартирах. Естественно, при первых выстрелах среди красноармейцев создалась паника, а мощный шквал огня немецкой артиллерии быстро уничтожил обе дивизии. По рассказам красноармейцев, которым удалось спастись, заслуживает внимания и тот факт, что не все части и соединения имели патроны, не было патронов у бойцов. <..>

Можно было бы привести много примеров, подтверждающих, что командование 4-й армии, несмотря на то, что оно находилось в пограничной области, не подготовилось к военным действиям.

Вследствие такого состояния с первых же дней военных действий в частях 4-й армии началась паника. Застигнутые внезапным нападением, командиры растерялись. Можно было наблюдать такую картину, когда тысячи командиров (начиная от майоров и полковников и кончая мл[адшими] командирами) и бойцов обращались в бегство. Опасно то, что эта паника и дезертирство не прекращаются до последнего времени, а военное руководство не принимает решительных мер. Работники обкома партии вместе с группой пограничников пробовали задерживать бегущих с фронта. На шоссе около Ивацевичей нам временно удалось приостановить это позорное бегство. Но здесь необходимо принять более серьезные и срочные меры борьбы со стороны военного командования.

Возмутительным фактом является и то, что штаб корпуса (имеется в виду штаб 28-го стрелкового корпуса (командир генерал-майор В.С. Попов). – Б.С.) не установил связь с обкомом, выехал на командный пункт за город, потеряв связь со своими частями.

Таким образом, многие командиры и политработники вместо организации эвакуации в панике бежали из города, в первую очередь, спасая свои семьи, а красноармейцы в беспорядке бежали.

Обком и горком КП(б)Б вместе с обл[астными] управлениями НКВД и НКГБ пытались первое время навести порядок в городе, но эффективно ничего сделать не смогли, поскольку красноармейские части в панике отступали. Поэтому, не зная обстановки, не имея связи с военным командованием, не рассчитывая на боеспособность воинских частей, мы вынуждены были оставить г. Брест.

Обком КП(б)Б считает, что необходимо принять самые срочные и решительные меры по наведению порядка в 4-й армии и укрепить руководство 4-й армии».

На этом документе есть резолюция Сталина «т. Маленкову Г.» и справка начальника Генштаба генерала армии, будущего маршала Георгия Константиновича Жукова (1896–1974): «Командующий 4-й армией снят с работы и отдан под суд. Жуков. 9.VII»[111].

Секретарь по транспорту Брестского обкома компартии Белоруссии Николай Ильич Красовский (1908–1982), беседуя 17 декабря 1944 года в Минске с сотрудником Комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР, сообщил: «Накануне, 21-го, было очень спокойно. У нас как раз был театр оперетты минский. Причем, на следующий день никаких особых явлений не было. Мы как раз вечером все в театре были. После театра пришли ко мне, сидели, заснули поздно, часа в 2. Ровно в 4 часа раздался залп орудий. Я думал, что гроза, побежал выключать радиоприемник, чтобы не стукнуло. Пока я добежал, второй залп раздался. Я подумал, что в крепости что-нибудь взорвалось. Посмотрел в окно, из крепости какой-то огонь. Они первый залп дали по крепости, по Южному городку, Северному. Это все пристреляно было. Из-за границы каждый дом виден, и они били прямой наводкой.

Когда я позвонил в обком партии по телефону, то телефонная связь уже в 4 часа не работала. Видимо, она была выведена [из строя] по улицам или парашютистами, или людьми, которые сюда были заброшены. Коммутатор наш еще действовал. Я связался по коммутатору с обкомом. Начали собираться мы в обкоме. Связаться ни с кем нельзя было. Мы попробовали связаться по ВЧ. ВЧ тоже [не] разговаривает. Это – обстановка в первые минуты.

Мы собрались в половине пятого. Связи ни с кем не было никакой. Мы сначала обсуждали этот вопрос, потом договорились коммунистов всех отобрать, в военкомате вооружить и хотели начать сопротивление. Но мы не могли связаться со штабом армии, который был в Кобрине. Командующий накануне здесь был, потом уехал. Поэтому связаться как-нибудь и узнать об их планах нельзя было. До 8 часов собрали коммунистов. В военкомате оказался только один станковый пулемет в разобранном виде и несколько винтовок было.

Часам к 8 утра уже началась пулеметная стрельба. Причем, к 8 часам немцами был уже занят район мостов южной крепости, между Волынкой и крепостью к территории тюрьмы и электростанции. Уже в 8 часов Московская улица простреливалась вдоль пулеметным огнем.

Наши части были в крепости. Они там оказывали сопротивление. Причем, немцы не могли их взять сразу. Обстрел весь начался с крепости.

Одновременно началось наступление севернее крепости, на вокзале. В 8 часов на вокзале была слышна перестрелка пулеметная и винтовочная. Когда мы уходили из обкома, по площади около обкома летали пули.

Мы решили, поскольку нет связи ни с кем, уйти из города в какой-нибудь ближайший районный центр и оттуда связаться с ЦК и другими организациями. Население уходило массами.

Часть товарищей шла по Пушкинской улице. Я должен был пойти домой, чтобы семью забрать. По дороге ехала грузовая машина. Я их посадил и с большим трудом отправил. Сам пошел догонять. Когда я вышел на Московскую улицу, здесь уже нельзя было идти. С заведующим трофейным отделом вышли на Кобринскую улицу, через виадук прошли и вышли на поле, стороной от шоссе.

В это время шла толпа народа. С дороги все свернули и шли между железной дорогой. С половины девятого эту толпу начали обстреливать немецкие самолеты. Причем, видно было, что это жители, все они в пестрой одежде. Самолеты снижались до бреющего полета и сначала бомбы сбрасывали, причем, по 20–30 самолетов летало, а потом снижались и обстреливали. Очень много убитых было на поле. Народ весь шел пешком.

Немцы в основном обстрел города вели из артиллерии. Самолеты часов в 7 появились над городом, сбросили в нескольких местах бомбы и потом начали бросать листовки. Город в основном пострадал от артиллерийского обстрела, потому что здесь все было пристреляно.

Воинских частей в городе не было. Все они находились или в крепости, или в северном городе и там оказывали довольно продолжительное время сопротивление. Когда я проходил около половины девятого мимо Кобринского форта, там артиллерия обстреливала довольно интенсивно и довольно продолжительное время.

В самой крепости сопротивление продолжалось до 7 июля. Из крепости почти никто живьем не ушел. Даже пленные, которые сдались, все были расстреляны (эта информация не соответствует действительности, да и покинувший Брест в первой половине дня 22 июня Н.И. Красовский ничего не мог знать о судьбе пленных, равно как и о том, сколько именно продолжалось сопротивление в Брестской крепости, которое на самом деле было подавлено уже к исходу 29 июня. – Б.С.). В чем трудность их сопротивления была? В том, что старший комсостав жил в городе, выходной день, большинство старшего комсостава находилось в самом городе, а когда началась стрельба, уже нельзя было проникнуть в крепость, потому что она была изолирована. По сведениям, которые передавали люди, находившиеся там, там был средний и младший комсостав. Единицы вышли оттуда из обслуживающего персонала»[112]. Из этого свидетельства можно сделать вывод, что после начала войны практически никто не смог покинуть крепость.

Бывший командующий Западным фронтом, привлеченный к суду за разгром войск подчиненного ему фронта, генерал армии Д.Г. Павлов на допросе 7 июля так оценил действия А.А. Коробкова, своего товарища по несчастью, обвиненного в действиях, которые привели к разгрому его 4-й армии: «В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. <..> Коробков, командующий 4-й армией, доложил, что у него войска готовы к бою. Боеготовность Брестского гарнизона он обещал проверить. На это я Коробкову указал, что гарнизон должен быть на том месте, где ему положено по плану, и предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно. <..> Этот разговор с командующими армиями происходил примерно около двух часов ночи. <..>

В течение дальнейших 15 минут я получил от командующих следующую информацию:

От командующего 10-й армией: „все спокойно“; от 4-й армии – „всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу“. На мой вопрос, выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста, получил ответ: „Да, выходит, как и другие части“. <..>

Примерно в 4.10–4.15 я говорил с Коробковым, который также ответил: „У нас все спокойно“.

Через минут 8 Коробков передал, что „на Кобрин налетела авиация, на фронте страшенная артиллерийская стрельба“. Я предложил Коробкову ввести в дело [план] „Кобрин 41 года“ и приказал держать войска в руках, начинать действовать с полной ответственностью.

Все, о чем доложили мне командующие, я немедленно и точно донес народному комиссару обороны. Последний ответил: „Действуйте так, как подсказывает обстановка“. <..>

После доклада народному комиссару обороны мною было отдано распоряжение штабу вступить в связь в соответствии с нашим планом и особенно в радиосвязь. Проверка ВЧ показала, что эта связь со всеми армиями прервана. <..>

Получив очень отрывочные данные из штаба 4-й армии о том, что эта армия в районе Жабенко (правильно – Жабинка. – Б.С.) собирается наносить контрудар противнику, я был поставлен этим сообщением в недоумение, не понимая, как могла в такой короткий срок 4-я армия отступить на 30 км от Бреста. Запросил Коробкова и получил ответ от него, что связь с 49-й и 75-й стрелковыми дивизиями он потерял. Место расположения 75-й дивизии знает и поддерживает с нею связь делегатами. Коробков доложил, что он бросает корпус Оборина в контратаку против очень крупных механизированных сил противника и что результат атаки донесет.

Из последующих данных было видно, что Жабенко в этот день 7 раз переходила из рук в руки, что наша пехота всюду выбивала пехоту противника, но все-таки Коробков под давлением мехчастей противника начал отходить в Кобрин.

Мною было отдано приказание сообщить Коробкову радиотелеграммно, чтобы он не самовольничал и не бросал бы так легко рубежи, а дрался на каждом рубеже до разрешения на отход штаба фронта.

Мною были посланы делегаты к Коробкову, которые имели прямое указание в категорической форме потребовать от штаба 4-й армии руководства и управления войсками, предложив командующему и начальнику штаба армии за обоюдными подписями сообщать, где какие части находятся и в каком состоянии. Одновременно с этим мною была тронута вперед на помощь Коробкову в его распоряжение в направлении на Картуз-Береза вся 113-я стрелковая дивизия. Для ускорения ее переброски был назначен весь автомобильный полк, находящийся в Старых Дорогах. Кроме того, было указано Коробкову, что рубеж района Картуз-Береза должен быть подготовлен для обороны и прикрытия выброски 55-й дивизии. Все эти мероприятия потом были своевременно доложены народному комиссару обороны. <..>

В 4-й армии чувствуется полная растерянность командования, потеряно управление войсками, и противник быстро развивает успех, имея осью движения Бобруйско-Брестское шоссе. <..>

В первый день боя стало ясно о наличии крупных мехсоединений противника в районе Брест, Семятичи и Жабенко [Жабинка] и крупных мехсоединений в Литве, в районе западнее Ораны. <..>

На брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу 3 механизированных корпуса, что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На 6-ю и 42-ю дивизии на этом же брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова, эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче, что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Всего за этот день выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных. Все это случилось потому, что было темно, и наша авиация не смогла подняться в воздух»[113].

Советская авиация не смогла подняться в воздух не только из-за темноты (многие неопытные летчики не рисковали взлетать в темноте), но и потому, что не получила предупреждения о приближении самолетов люфтваффе. Самолеты ВВС Западного особого военного округа были дислоцированы слишком близко к границе и не были рассредоточены по полевым аэродромам. В результате взлетно-посадочные полосы постоянных аэродромов, расположение которых было хорошо известно немцам, сразу же были выведены из строя германскими бомбардировками.

На судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР 22 июля 1941 года Д.Г. Павлов признал себя виновным в том, что «не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Еще в начале июня я отдал приказ о выводе частей из Бреста и лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником (имеются в виду 6-я и 42-я стрелковые и 22-я танковая дивизии. – Б.С.)». Он также признал себя виновным в том, что «директиву Генерального штаба РККА (о приведении войск в боевую готовность в связи с возможным германским нападением. – Б.С.) я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, я назвать не могу (речь идет о наркоме обороны маршале Семене Константиновиче Тимошенко (1895–1970). – Б.С.)». Павлов также утверждал, что «в июне по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря». Коробков возразил: «Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего»[114].

Отмечу, что как раз 15 июня командиры рот и батальонов соединений, развернутых по плану «Барбаросса», получили приказ о выходе на исходные позиции для войны против России.

До сих пор не прояснен вопрос, отдавал ли Д.Г. Павлов приказ в начале июня о выводе к 15 июня 3 дивизий из Брестской крепости. В его показаниях на суде есть одна странность: получается, что командующий округом отдал приказ о выводе дивизий непосредственно командиру корпуса, минуя командующего армией, что явно нарушало военную субординацию. И если даже Попов получил приказ о выводе войск из Брестской крепости лично от Павлова, он должен был немедленно уведомить о нем своего непосредственного начальника – командующего 4-й армией Коробкова. Сейчас уже сложно установить, как на самом деле обстояло дело.

А вот как запомнилось начало войны в Бресте 3-му секретарю Брестского обкома партии Татьяне Ивановне Новиковой (1902 – после 1952). В докладной записке секретарю ЦК компартии Белоруссии Григорию Борисовичу Эйдинову (1908–1977) 19 июля 1941 года она писала: «22 июня в 4 часа утра немцы начали обстреливать гор. Брест артиллерийским огнем. В 4 ч. 10 мин. я вместе с т. Бессоновым пришли в обком КП(б)Б. Тов. Тупицын и другие были уже там. Телефонная связь в обкоме (городской телефон, ВЧ) была прервана, созвониться с ЦК КП(б)Б, РК КП(б)Б и городами мы не могли.

В 4 ч. 30 мин. в подвале обкома КП(б)Б собралось около 100 коммунистов. Часть коммунистов направлена была в горвоенкомат, часть коммунистов находилась на своих предприятиях и в учреждениях. Связи с предприятиями и учреждениями у обкома не было.

Немецких самолетов в городе было очень мало, немцы артиллерийским огнем бомбардировали крепость, военные северные и южные городки, здания обкома КП(б)Б, исполкома облсовета, областной конторы Госбанка, обл. управления НКГБ, больницы. Здания в Бресте почти не разрушены, за исключением вокзала и спирто-водочного завода, горевших в первые часы бомбардировки.

Немцы с самолетов сбросили большое количество антисоветских листовок в городе и за городом; многие поднимавшие листовки тут же их уничтожали.

В течение трех часов обком не имел связи ни с начальником гарнизона, ни со штабом 4-й армии, ни с погранотрядом. Несмотря на розыски начальника и зам. нач. гарнизона, их в городе не нашли.

2 раза собирались секретари обкома с тем, чтобы решить, что делать, но так ничего и не решили. Мы рассчитывали на то, что наши советские самолеты, воинские части вступят в бой. Мысли об уходе из города не было. Но в 7 ч. – 7 ч. 30 мин. утра в обком зашел т. (фамилия в тексте не проставлена. – Б.С.) и заявил т. Тупицыну, что немцы вошли в город. Тов. Тупицын дал указание всем выйти из города. Примерно на расстоянии 6 км от города я видела т. Тупицына, потом его потеряла из виду и направилась вместе с тт. Марченко, Лахей, Морозовым по направлению к Жабинке, оттуда – Кобрин, Антополь, Пинск. Перед уходом из обкома была уничтожена вся секретная переписка в несгораемых шкафах тт. Тупицына, Бессонова и моем. Зав. особым сектором т. Малашенко уничтожил решения бюро „особая папка“, решения ЦК ВКП(б) и ЦК КП(6)Б за 1941 г., шифр, не успел уничтожить решения ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б за 1940 г. Я не видела зав. учетом т. Копкова, но мне передавали, что он не нашел ключи от комнаты, следовательно, все дела учетного отдела не уничтожены. Не уничтожены учетные карточки коммунистов Брестским ГК и Брестским РК КП(б)Б, так как т. Коротков (2-й секретарь ГК КП(б)Б) не нашел зав. учетом Литвинову, у которой находились ключи, т. Коротков заявил, что она была убита у себя во дворе. Зав. орг[анизационно] – инстр[укторским] [отделом] Брестского РК КП(б)Б т. Клюйко два раза прибегал в обком, искал зав. учетом и т. Дядева, искал их также на квартирах, но не нашел, поэтому парт[ийные] документы не уничтожены.

Из города отступали неорганизованно. Население с первых же выстрелов бежало за город, в 7–7.30 ч. утра уходили коммунисты из обкома партии, причем коммунистов, находящихся на предприятиях и в учреждениях, в известность не поставили о выходе из города, следовательно, часть коммунистов осталась в городе. Известно, что в Бресте остались управляющий Госбанком т. Шустерман, зав. облфо т. Шалман, его заместитель т. Синкевич, пред. облплана т. Соловей, причем тт. Соловей, Шустерман, Копков (зав. учетом обкома) скрываются где-то в подвале, а тт. Шалман и Синкевич арестованы и отправлены в тюрьму (из информации тт. Иоффе и Богданова). Неизвестно, ушли [ли] из Бреста семьи тт. Длугошевского и Сикорского, семья т. Дружинина осталась в городе и, по сообщению т. Богданова, перешла на другую квартиру на улицу Менжинского, осталась также семья секретаря горкома КП(б)Б т. Короткова. По-видимому, осталась в Бресте т. Малявская – секретарь ГК КП(б)Б по кадрам, ее муж Авласенко зав. отделом партпропаганды Брестского ГК КП(бБ был ранен, она приходила в облуправление НКВД, просила машину, но, по заявлению т. Шаповалова, машину ей не дали.

В дороге под Слуцком застрелены члены ВКП(б) т. Трофимов – нач. отдела обл. управления НКГБ, сотрудник т. Курусь и нач. Брестского РО НКГБ т. Ершов; они были приняты за диверсантов и застрелены нашим отрядом.

Никто из Брестской организации не видел в пути депутатов Верховных Советов тт. Савчук, Побудей и Борщевскую, по-видимому, остались в Бресте. <..>

В городе до 22.VI шли усиленные слухи, что немцы в ближайшее время начнут войну с СССР, называлась дата наступления – 10, 15, 25 июня. Но официально никто из руководителей обл. управлений НКГБ, НКВД, погранотряда, 4-й армии, насколько мне известно, ни обком партии, ни т. Тупицына об этом не ставили в известность. 22.VI около 2 час. ночи, между прочим, в беседе нач. обл. управления НКВД т. Овчинников сказал мне, что он 21.VI получил распоряжение из наркомата и дал сам распоряжение всем нач. объектов спец. строительства очистить посадочные площадки, а в Гомеле полковник т. Белов говорил мне, что он такое указание дал т. Овчинникову 20.VI.

Неприглядно выглядит руководство 4-й армии. Нам передавали, что штаб 4-й армии получил шифровку в 2 часа ночи 22.VI. Член реввоенсовета (имеется в виду Военный совет 4-й армии. – Б.С.) т. Шлыков (дивизионный комиссар Федор Иванович Шлыков (1903–1942), будучи начальником политотдела 51-й армии Крымского фронта, умер от ран в Краснодаре 20 мая 1942 года. – Б.С.) после звонка выехал из Бреста в Кобрин, но оттуда в обком никто не звонил. Какое указание было дано командующим дивизиями и нач. гарнизона, и было ли оно дано – обкому неизвестно. Когда началась война, многие командиры, политработники, красноармейцы уходили из города почти без всякого оружия, полуодетые, командиры в пути заявляли, что в крепости сосредоточено большое количество орудий, но боеприпасы не были подвезены. Большинство командиров жило в городе, красноармейцы крепости оставались без всякого руководства, причем в ночь на 22.VI якобы комсостав был собран на учение. Этот факт требует дополнительной проверки.

О руководстве 4-й армии обкомом КП(б)Б 26.VI послано спецсообщение т. Пономаренко.

По-моему, неправильно вел себя нач. погранотряда т. Кузнецов, имевший сигналы и не поставивший обком в известность. Нам передавали, что наш осведомитель 21.VI заявил т. Кузнецову, что на границе большое скопление немецких войск, усиленно подвозятся орудия и боеприпасы, т. Кузнецов об этом сообщил в Минск т. Богданову или дежурному по штабу, но ничего не сообщил обкому. Об этом мне говорил, кажется, т. Длугошевский. Этот факт требует проверки. Тов. Кузнецов находится в настоящее время в Гомеле. Телефонной связи с РК КП(б)Б у обкома не было»[115].

Начальник тюрьмы Бреста сержант госбезопасности (соответствовало армейскому лейтенанту) Дмитрий Николаевич Шафоростов, закончивший войну капитаном госбезопасности (в 1945 году соответствовало армейскому капитану), в докладной записке в начале сентября 1941 года сообщил: «22 июня в 4 часа утра начался артиллерийский обстрел города с немецкой территории, одновременно с этим в городе появились самолеты, и началась бомбежка с воздуха. Под прикрытием артиллерийского огня через реку Буг в одном километре от города переправилась пехота и начала наступление. Зажигательными бомбами подожжены: адм[инистративный] корпус, общежитие, склады, клуб. Корпус тюрьмы был пробит артиллерийским снарядом.

Начальник тюрьмы, услышав взрывы, пришел в тюрьму, собрал имевшийся при тюрьме личный состав, связался по телефону с нач. УНКВД и [У] НКГБ, которые дали распоряжение: организовать оборону тюрьмы, обещав выслать подкрепление и оружие.

Через несколько минут с двух сторон тюрьмы показались цепи немецких солдат, которые начали обстреливать тюрьму из пулеметов.

Шафоростов принял оборону, но сдержать наступление не мог, т. к. у них только было 17 винтовок, несколько револьверов и пулемет.

Видя неравные силы, он послал связного в УНКВД за помощью, но в УНКВД и [У]НКГБ никого уже не было – уехали, и он дал распоряжение отступить, оставив заключен[ных] в тюрьме.

По его данным, связь с тюрьмой крепости была разрушена, что там происходило, ему не известно.

По его же данным, часть надзорсостава, живущего в гор[оде] на частных квартирах, не успела выехать из города, осталась в окружении немцев, которые вылавливали надзирателей при помощи вышедших из тюрьмы заключенных и на улице расстреливали»[116].

Надо отметить, что на 10 июня 1941 года в тюрьме Брестской крепости находились 680 заключенных. В основном это были бывшие польские офицеры и белорусские и украинские националисты. 22 июня здание тюрьмы было захвачено разведывательным батальоном 45-й пехотной дивизии вермахта под командованием Гельмута фон Паннвица, будущего командира 15-го казачьего кавалерийского корпуса. Часть заключенных погибла во время боя, а остальные были освобождены.

Майор Петр Михайлович Гаврилов, командир 44-го стрелкового полка 42-й стрелковой дивизии, имевший со своим полком боевой опыт советско-финляндской войны, так запомнил день 22 июня в своих официальных мемуарах: «В предрассветной полутьме, среди густой пелены дыма и пыли, разрывов мин и снарядов, я с большим трудом собрал 20–30 человек из своего полка и бросился с ними к Северным воротам, которые вели в город. В этой группе были в основном курсанты полковой школы. По тревоге наш полк должен был сосредоточиться на окраине Бреста. Но сделать это оказалось почти невозможным. К 9 часам утра крепость была полностью окружена фашистами»[117].

Но в первоначальной версии мемуаров, написанной в 1955 году и озаглавленной «Конспект о защите Брестской крепости 1941 22/VI–23/VII», Петр Михайлович описал этот день более подробно: «Война началась в 4 часа 15 минут 22 июня 1941 г., в воскресенье. Я находился у себя на квартире в крепости. Все мы спали: я, жена, сын и домработница Лиза. У меня в квартире от воздушной волны взрыва бомбы посыпались оконные стекла, а от второго взрыва раскрылась запертая дверь. Я соскочил с постели и посмотрел в окно во внутренний городок. Увидел, как люди бежали кто в чем, ползли, стонали, и слышал безостановочные взрывы. Тогда я семье сказал, что „война! Одевайтесь во что лучше и спускайтесь в подвальное помещение, а я пошел выручать полк“.

Оделся, взял пистолет и ушел в штаб полка, который находился во внутреннем кольце в городке. Навстречу мне попадались идущие и бегущие бойцы с оружием, пулеметами и без оружия, одетые и неодетые, раненые и убитые. Городок уже пылал огнем. Кругом были взрывы, взрывы и бесконечные взрывы. Бойцы кричали: „Не ходи, товарищ майор, там убьют“. А я никого не слушал и только командовал и кричал идущим ко мне навстречу беглецам: „На рубеж обороны!“ (а рубеж обороны на случай боевой тревоги, на случай нападения знал каждый боец), рубеж обороны 44-го стрелкового полка был северная окраина г. Бреста до шоссейной дороги, идущей на Жабинку. Тыльная точка был короткий тир сзади меня у форта № 1 – позиция 17-го гап (гаубичного артиллерийского полка. – Б.С.), командир майор Новицкий (имеется в виду Алексей Васильевич Новицкий (1890 – после 1945), закончивший войну гвардии полковником, командующим артиллерией 17-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта[118]. 17-й гап 17-й танковой дивизии находился вне Брестской крепости. – Б.С.). Правее меня же, 44 сп, назначался рубеж для 455-го сп. Командиром был майор Бондарев, но он сдал полк 10 или 15 июня другому майору, фамилию не помню (командиром 455-го стрелкового полка с 25 марта 1941 года был майор Ян Адамович Лицит (1898–1941). В момент начала войны он находился в доме начальствующего состава на Тереспольском укреплении и погиб в районе моста у Тереспольских ворот в первый час войны при попытке прорваться на автомобиле к своему полку на Центральном острове[119]. – Б.С.). 333-й сп, командир полка подполковник Матвеев, должен оборонять саму крепость (в действительности командир 333-го стрелкового полка Дмитрий Иванович Матвеев (1898–1941) еще до начала войны в 1941 году получил звание полковника. Он погиб в боях в районе Жабинки. – Б.С.)

Когда я ворвался во внутреннее кольцо, видел: все в огне. Я пробрался до штаба своего полка, там видел, как пылает в огне штаб, войти во внутрь я не мог. Тогда повернулся и пошел, где помещалась полковая школа, там я нашел несколько человек, убитых прямо в постели, на полу и несколько человек, 7 курсантов, я их забрал с собой и задним ходом, т. е. вдоль задней стены городка и р. Мухавец, направился (зачеркнуто: вышел. – Б.С.) в восточный форт. По дороге курсанты доложили, что все в школе, кто умел плавать, пошли вплавь, кто не умел, через мост, а „мы посланы за пулеметом, вот вы застали“, и доложили, что при переправе начальник школы старший лейтенант т. Бытко ушел под воду, т. е. утонул. Пробравшись через мост, направились к восточным воротам. По пути зашел смотреть штабных лошадей и лошадей конвзвода (они стояли на поляне между домами начсостава по левой стороне от дороги, идущей от городка.) Там уже лошадей не было, а остались только несколько убитых лошадей, в том числе моя верховая лошадь Диктатор.

Подходя к восточным воротам, мне доложили бойцы, что в форту разных укрытиях находится много бойцов и некому командовать. Командиров никого нету. (Это вполне возможно потому, что большинство начсостава квартировалось в городе и в поселках, особенно начсостав 42-й сд, как недавно пришедшей в крепость. Мы пришли в крепость 25 IV (зачеркнуто: V. – Б.С.) (1941 г. – Б.С.). Этому доказательство: из 44-го сп я один только квартиру имел (в крепости. – Б.С.). И накануне войны дали квартиру моему заместителю по (политчасти. (?) – Б.С.) <..>

Итак, в восточном форту до реки Мухавец образовались три боевых участка обороны:

1. Северный – по северному валу. Глухов.

2. Восточный – по восточному валу. Клименко.

3. Южный – по южному валу.

Организация обороны была закончена в основном к 8 часам утра 22 VI. Теперь надо было позаботиться об обеспечении боевых участков рот боеприпасами. На первое время я знал, что у моего (зачеркнуто: меня. – Б.С.) полка имеется один боекомплект в форту (зачеркнуто: Маленки. – Б.С.) в небольшом складе (ниша форта) между восточных и запасных ворот, обеспечивались оттуда, а потом в часов 12 раскрыли склад боепитания и склад боеприпасов 333-го сп, которые находились в подковообразном укреплении, разобрали стену. Об этом мне сказал боец 333-го сп, фамилию забыл. А также в северном подковообразном укреплении раскрыли склады с боеприпасами и продовольственные склады. В боеприпасах до 29 VI не нуждались. В основном бойцы обеспечивались сухарями, консервами и рыбой. Горячей пищи не было.

После авиационной и артиллерийской подготовки (авиационной подготовки в действительности не было. – Б.С.) фашистские войска сначала без танков перешли в атаку на крепость, окаймляя (зачеркнуто: на. – Б.С.) восточный форт с северного вала и южного вала. Очевидно, хотели Цитадель Крепости взять с тыла. Но не вышло, захлебнулась ихняя атака. Об нашу неприступную оборону (зачеркнуто: наших. – Б.С.) войск. Яростно отбили атаку фашистов.

Вторую волну атаки с танками фашисты начали в 7–8 часов. Но тоже были отбиты. На северном валу частично вклинились в стыке между городком и домами начсостава. Но дома начсостава в основном у нас были. Потом они заблокировали нас и заняли северо-западную (зачеркнуто: вост. – Б.С.) часть вала, в последующие дни распространялись до восточных ворот.

22 VI, было часов 12, влился медсанвзвод 20–30 человек во главе с Тереховым из 6 сд. Часов тоже в 12 с зенитных орудий отражали нападения самолетов, с ОП пришел с простреленной грудью лейтенант Ф.»[120].

Анатолий Александрович Виноградов (1912–1975), лейтенант, начальник химической службы 455-го стрелкового полка и один из руководителей участка обороны у Брестских ворот, плененный 24 июня и удостоенный за оборону крепости ордена Красного Знамени, так запомнил день 22 июня: «Взрывная волна отбросила меня в сторону. Пришел в себя минут через 15–20 у противоположной стены кабинета. Беру себя в руки: ведь я дежурный по штабу! Делаю попытку позвонить в штаб дивизии, который находился в городе. Но связь была уже нарушена. Я поднялся на верхний этаж в полковую школу, дал команду: „В ружье!“, уточнил наличие среднего и старшего командного состава и политработников. Дежурный по части был уже тяжело ранен (фамилию не помню). В части нашлись 2 младших лейтенанта, лейтенант Александр Махнач (лейтенант Александр Иванович Махнач (1921–1991), командир взвода 455-го стрелкового полка, за оборону Брестской крепости был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. – Б.С.) который прибыл накануне из Калинковичского пехотного училища, и политрук Петр Кошкаров (Петр Павлович Кошкаров (в плену находился под фамилией Нестеров) (1915–1983), политрук, заместитель начальника политотдела 42-й дивизии по комсомолу, за оборону Брестской крепости был награжден орденом Красного Знамени. – Б.С.) также прибывший накануне из политического училища. Ввиду сложившихся обстоятельств я принял на себя руководство обороной данного участка.

Из нашего полка в крепости находились 3-й батальон, полковая школа и спецподразделения. 1-й батальон занимал 8-й форт, располагавшийся южнее, 2-й батальон находился на укрепрайоне. Так как не хватало командиров, основная тяжесть командования подразделениями и отдельными участками обороны была возложена на коммунистов и комсомольцев. На нашем участке хорошими руководителями показали себя комсомольцы: старшина Николай Попов, старший сержант Серов, заместитель политрука Александр Смирнов, сержант Иванов и ряд других истинных патриотов, чьих фамилий я, к сожалению, не помню.

После продолжительного артиллерийского, минометного обстрела и бомбежки наступило как бы затишье, но оно было страшным: кругом пожары, рушились горящие перекрытия, слышались стоны и проклятия из уст тяжелораненых. Бойцы и командиры были полны решимости встретить противника огнем, откуда бы он ни появился.

Около 7–8 часов утра 1 через Тереспольские ворота в центральную часть крепости ворвались отряды вражеских автоматчиков. Завязался бой, явившийся для фашистов неожиданностью. Со стороны 84-го стрелкового полка раскатилось по Цитадели дружное „ура“. Атака перешла в рукопашную, оставшиеся в живых враги обратились в бегство. Совместными усилиями всех бойцов, поддержавших начавшуюся у Холмских ворот контратаку, гитлеровцы были уничтожены.

Таким образом, первая атака противника была отбита.

В этот памятный день, 22 июня, фашисты пять или шесть раз ходили в атаку. А в промежутке между ними враг методически бомбил крепость, подвергал ее артиллерийскому обстрелу. Случалось, что отдельные группы особо отъявленных головорезов прорывались в наше расположение и пытались забросать нас гранатами, выбить из крепостных зданий, но это им не удавалось, так как большую часть брошенных гранат ловили смелые, ловкие руки наших бойцов и командиров и посылали обратно на головы врагов. В первый день и особенно ночью мы собрали много трофейного оружия. В этот день рядовой Васильковский принес мне планшет с военной топографической картой, взятой им у убитого фашистского офицера. Эта карта раскрыла нам весь замысел вражеского командования. По приказу они должны были овладеть крепостью к 12.00 22 июня»[121].

Командир взвода минометной роты 333-го стрелкового полка лейтенант Александр Мануилович Михеенков (1916–2004) так запомнил роковой день 22 июня: «Утром 22 июня – когда началось, я был на квартире в районе вокзала, и грохот я услыхал в тот же момент. Мое сознание тут же определило, что началась война со стороны Германии, и тут же направился в крепость…» Однако путь туда был уже закрыт плотной стеной огня германской артиллерии. Поэтому Михеенкову не удалось прорваться в крепость, и он увидел, «выйдя из города и приблизившись к насыпи железной дороги, что уходит в сторону Ковеля, по бегущим с насыпи бьют немцы с автоматов и ручных пулеметов. Оказывается, немцы в вагонах с углем на нашу сторону перебросили десант…»[122].

Командир отделения 8-й стрелковой роты 455-го стрелкового полка 42-й стрелковой дивизии младший сержант Владимир Васильевич Пономарев (1918 – после 2017) так описал впоследствии день 22 июня: «В субботу, после кино, вернулся поздно и долго не мог заснуть. Забылся под утро, после того, как упаковал посылку с игрушками для племянников. Был разбужен бешеной канонадой врага. Вскрикнул: „Началось!“ От прямого попадания снаряда шкаф, где хранились комсомольские дела и посылки с игрушками, загорелся. Быстро оделся, затушил огонь, взял комсомольские дела и автомат, командовал бойцам роты распределиться по бойницам. Из командного состава у нас не было никого, а поэтому командование остававшейся ротой доверили мне…»[123].

В.В. Пономарев также вспоминал об отражении первых немецких атак на Центральном острове: «Кирпичная пыль, дым пожара создали полную невидимость. Казалось, что из ворот двигалась непонятная машина, но когда открыли огонь, стало ясно, что это психическая атака. Пулеметчики первого взвода открыли огонь и косили врага, как траву. Во второй половине дня здание 333-го стрелкового полка противник стал обстреливать из костела. Из полка приполз к нам солдат, и надо было оказывать огневую помощь при атаке 333-го стрелкового полка на костел. При первых „Ура!“ мы открыли огонь на поражение. Видимо, мы немцев „накрыли“. Никто из атакующих не был убит. В следующие дни оказывали огневую помощь при атаках 333-го стрелкового полка на группы противников в здание комсомольской столовой и здание погранзаставы…»[124].

Капитан Константин Федорович Касаткин (1906–1983), командир 18-го Отдельного батальона связи, а во время обороны крепости – начальник штаба Восточного форта, так вспоминал о первом дне войны: «Это был настоящий ад: рвутся бомбы и снаряды, свистят мины, огонь и дым пожарищ, раненые, убитые! В такой обстановке, пробираясь к Северным воротам, я повредил левую ногу. Превозмогая боль, продолжал продвигаться. Кое-как добрался до земляного вала, окружавшего крепость. Там собралось человек 20 наших бойцов, два лейтенанта, фамилии которых, к сожалению, не помню. <..> Вскоре я увидел майора Гаврилова. Около восьми утра огонь утих. Мы заметили, что в крепость прорываются фашисты. Обстреляли их. Враг быстро нас засек и тоже открыл огонь. Через некоторое время пришли два бойца.

– Есть ли здесь старшие командиры? – спросили они.

Оказалось, что это бойцы из Восточного форта. Они попросили нас отправиться туда, объяснили, где найти веревку, по которой можно спуститься внутрь форта.

Восточный форт был построен в виде подковы. С одной стороны подкова эта была засыпана землей, на которой разросся кустарник, с другой – протянулась стена. Внутри подковы находилось здание, в котором размещался личный состав 393-го Отдельного зенитного артиллерийского дивизиона 42-й стрелковой дивизии. Словом, Восточный форт был надежным укреплением. В дивизионе дежурил по части лейтенант Андрей Домиенко. За несколько месяцев до начала войны он был переведен туда из батальона связи. Всего из этого дивизиона здесь находилось примерно 200 человек. Сюда же пришли солдаты из других частей, а также семьи командиров – старики, женщины и дети, всего около 40–50 человек. Помню, некоторые дети были даже в грудном возрасте.

Майор Гаврилов принял на себя командование Восточным фортом, а меня назначил начальником штаба. Требовалось срочно организовать оборону. Мы приспособили 4-ствольный пулемет для стрельбы по наземным целям. Но этого, конечно, было недостаточно. Обошли казематы. Вывели коней, хотя и делали это скрепя сердце. По валу и в самой конюшне расставили несколько пулеметов. Бойцов разбили на роты и взводы, назначили командиров. Около амбразур расположились одиночные бойцы с винтовками и гранатами. Хорошо помню командиров: лейтенанта Зильпукара (в действительности – лейтенанта Баганда Гаджиевича Зильпуркаева, командир 2-й батареи 393-го Отдельного зенитного артиллерийского дивизиона, погибший в плену в 1942 году. – Б.С.), по национальности как будто узбека (в действительности – выходца из Дагестана, скорее всего, даргинца. – Б.С.); лейтенанта Домиенко и лейтенанта Коломийца (лейтенант Яков Иванович Коломиец (1914–1987), командир минометной батареи 125-го стрелкового полка, в 1985 году к 40-летию Победы был награжден орденом Отечественной войны 1-й степени. – Б.С.). Это были смелые и бесстрашные товарищи. Мне как связисту майор Гаврилов приказал организовать между ротами телефонную связь, что и было сделано. Так начался первый день борьбы с гитлеровскими захватчиками. Не могу забыть одного эпизода. Около 10 часов утра, наблюдая местность в бинокль со 2-го этажа здания зенитного дивизиона, я увидел на тропинке, которая вела к выходу на главную дорогу, немецких солдат, совершавших короткие перебежки. Мы открыли огонь, так что захватчикам продвигаться стало почти невозможно. Вдруг смотрю – мальчик бредет по дороге. Как ножом резануло меня по сердцу. А вокруг свистят пули – и наши и вражеские. Мальчик пропал. Как я удержался на месте и не рванулся к нему навстречу – не могу себе представить. Так и стоит у меня перед глазами эта картина, как будто было только вчера: дорога, беспрерывные выстрелы и бредущий через этот огненный смерч мальчонка…»[125].

Рядовой Леонид Григорьевич Олешко (1920–1984), бывший курсант окружной пограничной школы шоферов при 17-м погранотряде, вспоминал, что «сооружение дотов в земляном валу вдоль р. Буг на Западном острове – бетонные работы были окончены примерно к 10–15 июня. Запоры, задрайки, люки и вооружение не были установлены, доты были еще сырыми, в лесах и необорудованы. Главный понтонный вражеский мост через р. Буг был наведен именно промеж наших недостроенных дотов на центральное шоссе Западного острова, под прикрытием ураганного крупнокалиберного пулеметного огня из злополучной вражеской вышки.

Сам остров в первые секунды нападения был усыпан артиллерийским и минометным шквальным огнем. Под навесным огнем в течение, возможно, одной-двух минут был составлен мост из амфибий с десантом, который, очевидно, так же моментально срезал проволочное ограждение. Мне казалось, что на каждом квадратном метре ложилась мина или снаряд. Очевидно, несколько крупнокалиберных пулеметов, установленных на вышке, сплошным градом пуль устилали территорию Западного острова вплоть до Тереспольских ворот крепости. Вот так выглядела картина с первых секунд боя на Западном острове. Над островом пикировали самолеты»[126]. По свидетельству Л.Г. Олешко, «личный состав автороты и хозроты 17-го погранотряда состоял из 13 опытных старослужащих пограничников, которые были участниками боев на Халхин-Голе и даже у озера Хасан. Примерно одна треть из них была удостоена высоких правительственных наград. На их груди красовались, кроме медалей за указанные бои, ордена Красной Звезды и Красного Знамени. Вооруженность их была обыкновенная, согласно уставу погранслужбы для мирного времени… Что касается курсантов школы шоферов (их к моменту германского нападения насчитывалось 125 человек. – Б.С.), это были солдаты первого года службы, но уже прошедшие службу на линейных заставах, и некоторые из них – отличившиеся по задержанию нарушителей границы.

На пирамиде в казарме имелось 29 винтовок обыкновенных, того времени, 3 винтовки СВТ, 2 ППД и один пулемет системы Дегтярева, и ко всему одноразовый запас патронов.

Было примерно 15–20 пистолетов системы Наган, которые находились у младших командиров, инструкторов-водителей и у караульного наряда. В каптерке старшины был некоторый запас ручных гранат и патронов.

Вдоль берега р. Буг в земляном валу было 5 железобетонных дотов, два из них – двухэтажные артиллерийские, а три – одноэтажные пулеметные, прикрывающие артиллерийские»[127].

Очевидно, что снайперы, на действия которых постоянно жаловались немцы, штурмовавшие Брестскую крепость, были прежде всего среди пограничников, на что указывает и наличие снайперских винтовок СВТ в их арсеналах. Многие советские пограничники были опытными бойцами, уже успевшими поучаствовать в локальных конфликтах.

Пулеметчик 9-й заставы 17-го Краснознаменного пограничного отряда рядовой Григорий Терентьевич Еремеев (1918–1998) описал, как встретила начало войны 9-я застава: «Не успел заснуть, как раздался оглушительный взрыв. Я быстро вскочил и дал команду: „В ружье!“ Хотел включить свет, но света не было. Выход на улицу оказался завален (мы располагались на втором этаже). Тут же последовал второй взрыв, потом еще, еще.

Я забежал в комнату к начальнику заставы. Его семья состояла из жены, троих детей и матери. Взял за руку сынишку Кижеватова Ваню, сам он схватил младшего ребенка, и все мы направились к лестнице, которая вела со второго этажа вниз, во двор. Едва успели выйти из комнаты, как там разорвался немецкий снаряд.

Артиллерийский обстрел продолжался. Мы укрылись в комнатушке около квартиры политрука Пенькало (замполита 3-й резервной заставы. – Б.С.). Всего осталось в живых человек 17 во главе с начальником заставы. У коновода Алексеева нашлась махорка. Закурили по цигарке и стали искать оружие. Все были в одних трусах. Кижеватов приказал мне узнать обстановку во дворе. Я заметил, что на дровяных штабелях расположилось человек 40–50 немцев и обстреливают наших бойцов, выбегающих из укрытий. Выслушав мое донесение, Кижеватов приказал немедленно достать пулемет. Пулеметы были завалены кирпичом разрушившихся стен и потолка. Мы откапывали их под ураганным огнем противника. Вместе со мной работали командир отделения Федосеев и мой второй номер Василий Данилов. Пулемет оказался исправным. У большинства бойцов уже были винтовки. Я выкатил пулемет во двор в тыл немцам и по команде „пли“ начал обстреливать противника.

Наш огонь застал гитлеровцев врасплох. Почти все они остались лежать на месте. Когда операция кончилась, мы вернулись на заставу. Мне и Алексееву было приказано защищать пулеметным огнем ворота, выходящие в сторону острова. Возле лестницы, которая вела на улицу, под грудой кирпича мы услышали стон, а затем просьбу о помощи. Лейтенант послал на выручку товарищу двух пограничников, но они не успели этого сделать, ибо последовал очередной взрыв снаряда, похоронивший и этих пограничников и того, кто просил о помощи.

Мы с Алексеевым поставили пулемет на стол в кабинете начальника заставы, направив ствол его в сторону ворот. На окне сохранились шторы, их задвинули так, что немцы не могли заметить ни нас, ни пулемет. Было уже около шести часов утра. Артиллерийская подготовка кончилась, кругом все горело, однако взрывы не прекращались. К нам подошел Кижеватов и приказал сжечь всю документацию заставы. Так как в огне недостатка не было, я и Алексеев немедленно выполнили приказание и снова заняли свои места.

После артиллерийской подготовки враги решили, очевидно, проверить, есть ли живые. В воротах появился вражеский разведчик, которого мы пропустили, за ним еще двое, пропустили их тоже. Слышим, за воротами поднялся галдеж, и показалась группа фашистов. Мы прицелились и, когда первые из них вошли во двор, открыли пулеметный огонь. В это время к нам в окно влетела немецкая граната с деревянной ручкой. Я думал, что это с потолка упала дранка или кусок доски, и не обратил вначале внимания. Раздался взрыв. Нам засыпало глаза песком и известковой пылью. Алексеева отправили в лазарет.

Наблюдателем ко мне прислали командира отделения Федосеева. Он должен был сообщать мне о наличии немцев. В комнату влетела еще одна граната. Вошел Кижеватов. Мы доложили, что все время летят гранаты, но найти гранатометчика не удается. Уничтожить его вызвался снайпер Голубцов. Он забрался на стену и сверху пристрелил немца, лежавшего против нашего окна среди разного мусора и кирпича.

Следующая атака гитлеровцев началась около восьми часов утра. Но войти во двор заставы им опять не удалось. Тогда они со стороны острова установили пулемет и попытались через ворота обстреливать нас, однако безуспешно. Попытка врага проникнуть во двор со стороны ворот снова окончилась неудачно.

В 9 часов мне было приказано сходить в санчасть, которая располагалась в подвале 333-го стрелкового полка. Раненых там было человек 50–60. Я промыл глаза и прилег немного отдохнуть. Проснулся от грохота – началась артиллерийская подготовка. Мы вновь заняли прежние места, наскоро перекусили: хлеб, сливочное масло и немного воды.

Приблизительно около 12 часов дня снова начался штурм. Недалеко от нас ударил в стену снаряд, и воздушной волной меня отбросило назад. Я сильно ушиб голову и левую руку. Опомнившись, увидел, что Федосеева со мной нет, его вызвали в штаб, вместо него прислали другого бойца, татарина по национальности, который дежурил со мной до вечера.

Фашисты на русском языке агитировали советских бойцов сдаваться в плен. Командующему обороной они обещали сохранить жизнь, хвалили его за храбрость, но заявили, что всякое сопротивление к хорошему не приведет: все равно, дескать, крепость падет, будет стерта с лица земли, а ее защитники – обречены на голодную смерть.

С наступлением темноты была организована охрана, расставлены наряды. Нам в помощь прикрепили девушку, кажется, ее звали Катей, – помню, что она была сестренкой жены лейтенанта комендатуры Иванова (старший лейтенант В.Ф. Иванов был заместителем коменданта 3-й пограничной комендатуры по разведке. – Б.С.)»[128].

Самвел Минасович Матевосян (1912–2003), накануне войны заместитель политрука, ответственный секретарь комсомольского бюро 84-го стрелкового полка, размещенного в Брестской крепости. Сражался в районе Холмских ворот и Инженерного управления. По его словам, после тяжелого ранения попал в плен 5 июля 1941 года, а осенью 1941 года организовал побег шести человек из лагеря военнопленных и оказался в партизанском отряде. 19 декабря 1944 года в Бресте с ним записал интервью научный сотрудник Комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР Ф.Л. Еловцан. На момент записи интервью Матевосян был гвардии старшим лейтенантом, командиром стрелковой роты 4-го полка 6-й гвардейской Ровенской краснознаменной дивизии 13-й армии 1-го Украинского фронта, и в этом звании закончил войну. В послевоенное время был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Матевосян рассказал: «<..>мне все время начальник особого отдела дивизии предлагал выезжать на точки, которые строили наши дивизии, доты так называемые. Границу укрепляли, но беспечность была в том смысле, что не готовили солдат на это. Граница неплохо была укреплена в техническом смысле. Я все время выезжал с начальником особого отдела дивизии на укреп[ленные] точки. Там был недостаток технического характера, организационного характера. <..>

Вечером поздно 21-го я пришел домой в крепость. Дежурный по полку сказал, что есть приказ, что завтра командно-начальствующий состав выходит на осмотр военной техники на полигон, т. е. за пределы крепости. Командиры, имея в виду этот приказ начальника гарнизона, ушли из крепости по своим домам. На рассвете, в половине четвертого примерно, все задрожало, все полетело. Сильный артиллерийский обстрел. Я выхожу. Оделся быстро. Дежурный по штабу бежит ко мне. Спрашиваю, что такое. Он говорит – не знаю. Бегу к полковому комиссару Фомину. Он тоже не знает, что такое. Говорю:

– Очевидно, война, смотрите, что делается.

Мы думали, что склад взрывается какой-нибудь.

Народ, который был при штабе, ушел в подвал, писари всякие, дежурные по полку и т. д. Там было много народу, потому что некоторые жили там. Немцы открыли сильный огонь и до самого рассвета артиллерийская подготовка велась. Многие не успели одеться.

Огонь этот до утра продолжался. Немножко затихло, надо выходить. Никто не рискует выходить, потому что уже слышна на улице крепости перестрелка. Кому не прикажешь – не слушают. Я выскочил, меня пуля в лоб и „поцеловала“ легко. Смотрю: немцы бегут около нашего штаба. Возвращаюсь. Комиссару говорю:

– Такое положение, немцы уже в крепости.

Немцы начинают закидывать гранаты в укрытия. Тут уже раненые появились наши. Я говорю, что если мы будем сидеть, всех перебьют. Беру комсомольскую группу. Оружия было мало. Основной наш резерв находится в соседнем помещении, батальоны рядом с нами. Беру комсомольскую группу, посылаю по батальонам брать людей.

Командир полка Дородных (Семен Капитонович Дородных – майор, командир 84-го стрелкового полка. Погиб весной 1943 года в партизанском отряде в лесах Брестской области. – Б.С.) был в городе. К нам еще прислали младших лейтенантов 27 человек. Только два дня, как они прибыли. Это был совершенно молодой состав, только со школьной скамьи, а основные офицерские кадры, скажем, командиры батальонов, командиры рот, были в городе. Капитан Грибакин (Алексей Яковлевич Грибакин, в дальнейшем служил в полевом управлении 13-й армии, дошел до Берлина, подполковник. – Б.С.), помощник командира полка по хозяйственной части, пытался к нам пробраться, но не удалось.

Я остался в крепости. Как восстановить связь? Я до этого был радистом, сам сел за аппарат, начал выстукивать, вызывать. Никто не отзывается, а немцы все звуки в эфире глушат. Ни черта не добился.

Соседние части еще в худшем состоянии. Там абсолютно нет командиров. У нас хотя бы один-два командира есть.

Надо батальоны вывести из подвалов, из казарм, в боевые порядки поставить. Полковой комиссар приказывает мне организовать это дело, одевает мне четыре шпалы, снимает с себя гимнастерку:

– Идите и действуйте, другого выхода нет. (Довольно странное решение. Непонятно, почему Фомин сам в своей гимнастерке не попытался вывести из подвала батальоны, а поручил сделать это не относящемуся к командному составу и не имеющему офицерского звания Матевосяну. Более вероятно, что Фомин и Матевосян обменялись гимнастерками, когда замполита полка переодевали в солдатскую форму перед сдачей в плен. – Б.С.)

Одеваю гимнастерку. Начал людей выводить, и люди вышли. Третий батальон стоял рядом со штабом полка. Прихожу. Комсомольская группа сильная была. Комсомольцы первые вышли, за ними остальные и заняли оборону на территории крепости. Начали обороняться.

По соседству с нами стоял 23-й ОРБ (отдельный механизированный разведбатальон) (на самом деле. – 75-й отдельный разведывательный батальон. – Б.С.) абсолютно без командиров. Это самостоятельная единица. Они подчинялись непосредственно дивизии. Машины у них были заправлены, а боеприпасов нет. Прибегаю туда. Секретарь их батальонной организации, мой хороший знакомый, говорит:

– Такое положение.

Я говорю:

– Давай сюда людей из вашего батальона.

Он говорит:

– Машины без боеприпасов.

А их склады боеприпасов уже начали гореть. Я прибегаю к первой машине. Водитель оказался комсомольцем. Подъезжаем к складу, загружаем боеприпасами. Другие водители видят такое дело, тоже подъезжают к складу. Крыши все горели, снаряды уже нагревались. Нагрузили четыре бронемашины и ушли. Подогнали машины туда, где мы оборону держали. Минут пяти не прошло, все это [одно слово неразборчиво] начало взрываться. Беру я три бронемашины, сам сажусь в первую машину и говорю:

– Будете следовать за мной.

На машинах рация есть.

Вышли из крепости через речку на другую часть крепости. Повернули к воротам в сторону города. Когда туда вышли, через мост проходили, обстреляли нас из пулемета, но пули были простые. Я дал им в ответ пару очередей. Простые пули – это для нас чепуха.

Немцы были уже в самой крепости.

Там есть много старых деревьев. Машины поставили под дерево. Вижу, немцы уже через вал цепью выходят. Я это передаю машинам:

– Как я открою огонь, поддержите.

3 пушки и 6 пулеметов на бронемашинах.

Открываю огонь. Все три машины дали по этой цепи огонь. Оттуда [слово неразборчиво] никто из немцев не вернулся.

У нас боеприпасы кончились. Вернулся за дополнением боеприпасами. Когда возвращался, начали обстреливать бронебойными пулями. Башенный стрелок на той машине, где я сидел, был ранен в ногу. Он начал кричать. Там, где я сидел, пуля пробила бензопровод около моего затылка, и бензин начал литься на меня. Башенный стрелок уже не может действовать. Я приказываю развернуть машину. Водитель, замечательный парень, развернул машину. Я из пулемета дал очередь. Задняя машина, видя, что обстреливают бронебойными, отошла назад, туда, где мы стоим.

Прихожу. Боеприпасов здесь нет, этот склад уже догорает. Подходим к другому запасному складу. Оттуда пополнились боеприпасами. Обратно возвращаюсь. Посадил одного артиллериста вместо башенного стрелка, уже пехотинца. Когда перейти мост, по этой точке, откуда немцы вели огонь, орудийный залп дали штук 7 снарядов. Эти немцы все затихли. Еду обратно на то место, где машины остались. Машины мои стоят, людей там нет. Вызываю по радио. Выходить нельзя из машины. Пули свистят, перестрелка идет, никто не отзывается. Постоял немного, открываю дверь, выхожу и упал под машину. Никого нет, только немцы метрах в 400 уже другой стороной заходят.

Оказывается, танкисты мои пришли, увидели такое положение, решили выйти из машин, уйти в укрытие. Когда я вышел из машины, один из них бежит ко мне и рассказывает, что они решили уйти в укрытие.

– Давайте, садитесь по местам.

Сели они, патронов у них нет. Я говорю:

– Сейчас вас буду поддерживать.

Новая цепь немцев появляется. Тут уже пришлось экономить патроны, чтобы на обратном пути отстреливаться. Пару очередей дали. Вернулись с этими тремя машинами в центр нашей обороны, где пехота была. Немцы или наши, не знаю, у выхода из крепости поставили машину поперек у самых ворот. Пешему человеку можно как-нибудь проскользнуть, но машинам выйти не было никакой возможности. Там санитарная немецкая машина легковая открытая с белым флагом, с крестом, проскочила по дороге. Сидело там два или три немца. Санитарной машине там делать нечего. Меня зло взяло, потому что они с утра открыли огонь по нашему госпиталю (имеется в виду военный госпиталь на Южном острове крепости. – Б.С.). Там были больные. Думаю: санитарная машина с белым флагом, как будто по международным законам нельзя по ней стрелять. Расчету говорю:

– По машине дайте огонь, чтобы они знали. Раз можно по нашим раненым палить, значит, и по ним стреляйте.

Эту машину подожгли на месте (информация об этом инциденте в немецких документах не найдена. – Б.С.) и вернулись. Склад этот начал тоже гореть, к другим складам невозможно добраться, мост уже взорван, который ведет к главным складам. Многие склады уже взрываются. Выхожу из машины, прихожу к комиссару, говорю – такое положение. Он вышел, с батальоном здесь находится. Сам он со штабом в подпольном помещении и вокруг батальоны. Говорю: нужно переключаться на перестрелку солдатскую. А тут самолеты налетают, листовки, бомбы, бомбы, бомбы (вероятно, за авиабомбы защитники крепости принимали крупнокалиберные артиллерийские снаряды и мины. – Б.С.).

Прихожу, докладываю, что немцы частично сидят в доме, где комсомольская столовая была. Оттуда обстреливают нас. Этот дом нужно разрушить. Комиссар говорит:

– Надо проверить, а может не сидят немцы.

Я говорю:

– Как они могут стрелять по нам.

– Найдите, – говорит, – бинокль.

Подхожу к одному сержанту [одно слово неразборчиво]. Он оказался большим подлецом, напился пьяным, бинокль у него висит. Говорю:

– Дайте бинокль, нужно посмотреть.

– А я, – говорит, – не дам.

– Как не дашь?

– Не дам.

Я сразу с двумя бойцами веду к комиссару. Привели к комиссару. Прихожу и я. Нужно было приказ дать, чтобы люди окопались, тут бомбежка идет. Прихожу, комиссар с ним ругается. Я спрашиваю:

– Что вы с ним ругаетесь?

Он говорит:

– Делай с ним, что хочешь (довольно странный приказ. – Б.С.)

Я у него снимаю револьвер, бинокль, солдатам говорю:

– Отведите, поставьте к стенке его.

Беру наган, бинокль и иду смотреть. Там действительно оказались немцы. Поставил свой пулемет, начал давать туда усиленный огонь, заставил замолчать. Пулемет оттуда больше не работал.

Прибегает Михайловский из роты связи, докладывает, что немцы с красным флагом идут через мост. Там ниже крепости есть мост через реку. Из крепости это видно. Бегу туда удостовериться. Я сам не знал, что немцы красный флаг несут. Прихожу, действительно, немецкий флаг со свастикой. Вывел 45-ку пушку одну, поставил в направлении моста, 3 пулемета „максим“, давай по мосту лупить, чтобы прекратить движение. На мосту получилась заваруха, они отошли. Те, которые прорвались, уже пошли на город. Они заметили, откуда стреляли, сюда усилили свой артиллерийско-минометный огонь. Через некоторое время летит самолет и по этому месту начинает бомбить. Конечно, жертвы, раненые.

В первый день я получил легкое ранение и стыдился сказать, думал, что это может повлиять на людей. Сказал врачу нашему, он мне сделал перевязку. Я был ранен в спину.

Привели одного немецкого офицера, допрос сделали. Мне здесь помог лейтенант Кузнецов, этот [три слова неразборчивы]. Если бы не он, я бы погиб. Он сильнее меня оказался. У офицера висит планшет, кресты, и, характерно, все немцы в черных касках, а этот в старой кайзеровской каске. Привели. Переводчик докладывает, что этот немецкий офицер из 45-й дивизии. Спрашиваю, откуда у него эти кресты. Говорит: с первой войны этот крест, за Францию этот, за Польшу этот. В планшете фотоснимок крепости, и на снимок даже попали отдельные личности, которые по улице ходили. Видно, что фигура человека здесь, там строй идет, и все склады боеприпасов красным карандашом обведены. Он говорит, что снимок сделан 6 или 5 июня. В воскресный день (5 или 6 июня 1941 года – не воскресный день, а четверг или пятница. Возможно, здесь ошибка записи, и имеется в виду 15 июня, которое в 1941 году выпало на воскресенье. – Б.С.) как раз над крепостью летали самолеты немецкие, и они этот снимок произвели, а по этому снимку легко ориентироваться, где какие казармы, какие входы, выходы, где какие высоты. Спрашиваю:

– Откуда вы знаете, что именно здесь склад боеприпасов?

Он мне говорит:

– Мы не только [это] знаем, а нам известно, кто в крепость приходил, кто уходил из крепости.

Его тогда к стенке, расстреляли, этот планшет его забрали.

У меня была надежда пробраться в штаб дивизии, который находился в городе. Приношу этот планшет Фомину, говорю, такое положение, документы ценные. Он говорит:

– Ну что же, сможешь прорваться?

Как прорваться? Уйти одному, может быть, даже удастся прорваться до штаба дивизии, все равно здесь опять будет каша. А люди уже по-настоящему стали воевать. Увидели, что наши машины обстреливают цель, пленные появились немецкие. Одного приводят, другого. Одного немца из уборной я вытащил, привел. Он в уборной спрятался, весь испачкался. Чтобы поднять настроение, для смеха я привел его, говорю:

– Смотрите, кто воюет.

Все посмеялись.

Музыкант у нас был, Огарков, комсомолец. Я говорю:

– Нужно пробраться в музыкальную команду, взять инструменты.

Он первый побежал за своим аккордеоном, принес его, начал играть революционные марши. Это немножко подбодрило людей.

Настала ночь. Трупы валяются, помощи никакой нет, перевязочного материала нет, боеприпасов недостаточно, надо беречь их, а западники (призывники из Западной Белоруссии и Западной Украины. – Б.С.) начинают группироваться, оружия не берут в руки, заявляют, что они воевать не будут. Я всем комсомольцам сказал:

– Заметите группу, расстреливайте, не стесняйтесь.

А винтовки уже были у нас. Комсомольцы следили за этим делом. Западники сильно повлияли на новое пополнение, молодое, которое прислано было, даже не переодевшись (то, что новобранцы были в штатском, стало трагедией для них при попадании в плен. Немцы приравнивали таких пленных к партизанам и в первые дни войны расстреливали. Затем когда большое число красноармейцев в гражданском, призванных непосредственно в части, стали попадать прямо на поле боя, и было ясно, что они не могли специально переодеться в штатское, отношение к таким пленным изменилось, и их стали отправлять в лагеря. – Б.С.). По крепости началась беготня этих людей. Батальон, который стоял против нас, буквально в таком паническом состоянии был. Сотнями людей забили все казарменные ходы подземные. Забегаю туда, со мной помощник. Спрашиваю:

– Кто здесь старший есть?

Нет ни одного старшего, а если были некоторые, то они не появлялись. Вызываю младших командиров, говорю, что нужно организовать, ничего страшного нет, нужно продержаться, потому что соседняя дивизия скоро придет нам на помощь.

Три человека выходят, начинают выводить своих бойцов для обороны. 44-й инженерный батальон (в действительности – 33-й инженерный полк. – Б.С.) – это не боевая единица. Они и смотрели на нас, как на спасителей.

Были отдельные случаи, когда некоторые бойцы старались переплыть через речку, уходить просто (вероятно, здесь имеется в виду сдача в плен. – Б.С.). Я всем передал, что кто будет переходить, заметит, расстреливайте на месте. Будем держаться, пока есть силы.

25-го я получил новое ранение осколочное, сравнительно легкое. Оборонялись. Уже силы начали уменьшаться, есть уже убитые, раненые, некоторые успели ускользнуть (вероятно, здесь имеется в виду сдача в плен. – Б.С.), но основное ядро осталось. Немцы беспрерывно били, палили. Мне только не удавалось окончательно восстановить связь с 333-м полком, который был по соседству с нами. Пограничники прибежали к нам, влились в нашу группу. Кажется, 19-я погранзастава их была (на самом деле – 9-я погранзастава 17-го погранотряда. – Б.С.). Они тоже не знали, что делать.

В воздухе у немцев висели наблюдательные баллоны. Я приказал нашей артиллерии открыть огонь по этим баллонам. 2 баллона сбили. Они руководили боем по всей линии на территории Бреста. Один баллон сбили над полигоном, другой выше крепости был. Но это не спасло положения. Связь по радио не удалось восстановить. Полковой комиссар говорил, что он как будто со штабом дивизии связался, и командир дивизии приказал держаться, пока он сам не придет в крепость. Это нас обнадежило.

Там были такие моменты, что сидят группами 5–10 человек наших. Немцы нажмут, мы переходим в другое помещение, и так кочевали, сегодня здесь, завтра в другом помещении. Кушать нечего было, воды не было; вонища, трупы разлагаются, жарко было. Поле стадиона все было усеяно немецкими трупами. Сколько я после этого не был в боях, еще не видел такой картины, чтобы так плотно труп к трупу лежал. Немцы были все пьяные (в немецких документах и в письмах и дневниках солдат и офицеров 45-й дивизии нет сведений, что перед атакой на Брестскую крепость им выдавали спиртное. Да и сам Матевосян вряд ли мог оценить степень опьянения немцев. – Б.С.).

Боеприпасы уже иссякают, винтовки с патронами только остались. Гранат не было. Пулеметы, которые были, не удовлетворяли уже, ленты кончились. Ждали помощи, никак не могли дождаться.

С 4-го на 5-е я получил уже тяжелое ранение, третье по счету (в наградном листе Самвела Минасовича Матевосяна на награждение орденом Отечественной войны 1-й степени (был представлен к ордену Красного Знамени) от 22 мая 1945 года датой ранения и попадания в плен указано 7 июля 1941 года[129]. – Б.С.). Я помню момент, когда ударило меня. Я упал, почувствовал, что в ногу. У меня в правой руке был пистолет ТТ. Пистолет выбросил из руки, чтобы прикрыть эту рану. Рука в рану влезает. Я фуражкой прикрыл. Подбегают мои товарищи, тащат на перевязку. Врач был комсомолец, между прочим, фамилии не помню. Он прибежал, сделал перевязку. Прибежал полковой комиссар, поцеловал меня. Ему жалко стало, что я вышел из строя окончательно.

– Ах, что ты сделал, дорогой!

Врач перевязал меня, вышел. Когда уже сделали перевязку, я попросил пистолет. Пистолета не дали, оставили около меня двух сержантов, одного фамилия Ашгулян (исправлено: Агагулян. Вероятно, имеется в виду Аршавир Арзуманович Агагулян (1918–1941), ветеринарный фельдшер 84-го стрелкового полка, погибший 26 июня 1941 года[130]. Матевосян мог встретиться с ним не позднее 26 июня и, соответственно, не позднее этого числа был ранен. – Б.С.), другого не могу вспомнить.

У меня было намерение покончить с собой, потому что выхода нет. Врач, который мне перевязку сделал, потом мне передавали, вышел и застрелился, сказал:

– Раз Матевосян вышел из строя, дальше нет смысла держаться. (Застрелившимся врачом был красноармеец Михаил Данилович Бардин (1913–1941), врач срочной службы 84-го стрелкового полка. Вызывает большие сомнения, что врач, перед тем как застрелиться, мог сказать то, что ему приписывает Матевосян. Он застрелился 25 июня[131]. Если перед тем, как застрелиться, он действительно беседовал с Матевосяном, то ранение Самвела Минасовича надо датировать этим числом, и наиболее вероятной датой его пленения тогда является 26 июня. – Б.С.)

У меня было сильное кровотечение, перевели в подвальное помещение. Сколько я там лежал, не помню, знаю, оттуда уже меня немцы вытащили. Вытащили наши люди, немцы уже вокруг. Это было с 5 на 6 июля. Они больше всего на волосы смотрели. Если волосы есть – это значит комсостав. А я тогда был не комсоставом, был заместителем политрука, этим рядовой занимается. Очевидно, это их и успокоило, что я рядовой, и они меня не расстреляли (захваченных в Брестской крепости командиров немцы не расстреливали, расстреливали только комиссаров согласно драконовскому „приказу о комиссарах“, который на Нюрнбергском процессе инкриминировали руководству вермахта. – Б.С.). Потом привезли туда, где сотни наших раненых людей валялись. Наши врачи Петров Ю.В. (Юрий Викторович Петров (1909–1969), военврач 3-го ранга, старший ординатор хирургического отделения 28-го стрелкового корпуса. Пленен 27 июня 1941 года. Начальник хирургического отделения лазарета „Ревир“ в Южном военном городке. Освобожден в 1945 году. Поскольку Петров был пленен вместе с ранеными, вероятной датой пленения Матевосяна может быть и 27 июня 1941 года[132]. – Б.С.), Николаев С.С. – они раньше из госпиталя попали к немцам, потом Маслов Б.А. (Борис Александрович Маслов (1904–1952), военврач 2-го ранга, начальник Брестского военного госпиталя. Освобожден в 1944 году. Войну закончил майором. 2 января 1945 года он выдал С.М. Матевосяну справку, в которой отметил: „Свидетельствую: гв. ст. лейтенант Матевосян Сергей был ранен 25.06.1941 в боях на защите Брест-Литовской крепости и лечился мною. Диагноз: пулевое сквозное ранение верхней трети правого бедра. Ножевое ранение поясничной области. Гранатно-осколочное ранение правой голени“[133]. Таким образом, Матевосян, скорее всего, был ранен 25 июня, а в плен попал на следующий день, 26 июня, вместе с Е.М. Фоминым и И.Н. Зубачевым. Б.А. Маслов был арестован в 1948 году по ложному обвинению в измене Родине, приговорен к 20 годам заключения и умер в лагере. – Б.С.) в плену был. Эти врачи и ухаживали за своими ранеными со своими медикаментами.

Мне сделали перевязку снова. На ранах уже черви были. Нас вынесли уже за крепость, привезли в химгородок. Здесь подлечили немного. Там все время я лежал, потому что боялся, что вот-вот выдадут. А их интересовало, кто в крепости был командиром, кто руководил.

Наши врачи подлечили. Петрову я сказал, что здесь не останусь. Он был со мной в хороших отношениях, за мной исключительно ухаживал. Где нужно было найти лишнюю дозу таблеток, которые восстанавливают кровь, он делал. Я ему рассказал, что уйду отсюда, Маслов был там и ушел, взял 5 человек (военнопленный Б.А. Маслов бежал из лазарета в Южном военном городке 3 декабря 1941 года[134]. – Б.С.). Это было 1 сентября».

27 августа 1946 года Матевосян сделал рукописное дополнение к стенограмме: «Юго-Западный участок Брест-Литовской крепости, где мне было приказано руководить обороной, с 22.06.41 г. по 28.06.41 г. неоднократно (за день 4–5 раз) переходил в контратаку в рукопашный бой. Бойцы и политруки, которые меня знали до войны, при обращении со мной во время боя говорили: „Тов. Герой Советского Союза“ (присвоили сами), а те, которые не знали, называли „тов. полковник“, так как я носил гимнастерку с четырьмя шпалами»[135].

Воспоминания Матевосяна были записаны через три с половиной года после обороны Брестской крепости. Какие-то общие вещи в его рассказе выглядят правдоподобно – о поведении призывников-«западников», о том, что война всех застала врасплох, и сначала думали, что это не немцы стреляют, а склад какой-нибудь в крепости взорвался. Но вот свою роль в обороне Матевосян явно преувеличивает. Если верить ему, то всем распоряжался он, а полковой комиссар Ефим Моисеевич Фомин (1909–1941), заместитель командира 84-го стрелкового полка по политической части[136], только с ним соглашался. Матевосян выставляет себя одним из организаторов обороны на Центральном острове, но при этом не называет фамилии других командиров, кроме Фомина. А если бы он действительно был одним из организаторов обороны крепости, то должен был бы помнить хотя бы капитана Ивана Николаевича Зубачева (1898–1944), заместителя командира 44-го стрелкового полка по хозяйственной части, который приказом номер 1 был назначен командиром гарнизона крепости. Вероятно, Матевосян от других пленных знал, что Фомин, взятый в плен 26 июня 1941 года, был сразу же расстрелян немцами согласно драконовскому «приказу о комиссарах», и опровергнуть его рассказ никак не мог. Зубачева же Матевосян либо совсем не знал, либо знал, но не имел представления о его дальнейшей судьбе. Если бы Зубачев пережил плен и был бы уже освобожден, то мог бы легко опровергнуть рассказ Матевосяна. Поэтому безопаснее было бы не называть его фамилию. Уж очень хотелось Самвелу Минасовичу стать Героем Советского Союза, на что он прямо намекал в рукописном дополнении к стенограмме. Потому и продлил свое участие в обороне крепости и, соответственно, саму эту оборону, до 5 июля, и значительно преувеличил потери немцев. На самом деле, согласно справке, подписанной Б.А. Масловым, Матевосян участвовал в обороне крепости только четыре дня, а не две недели, как он утверждал, и на четвертый день обороны был тяжело ранен и выбыл из строя. Правда, на эти четыре дня пришлись самые ожесточенные бои. Вслед за Матевосяном советская историография стала продлевать время обороны крепости, иногда – вплоть до 23 июля, дня пленения майора Гаврилова. В то же время не вызывает сомнений, что Самвел Минасович был тяжело ранен в боях за крепость и попал в плен раненым.

Также подтверждается участие Матевосяна в эпизоде с бронемашинами. Санинструктор 75-го отдельного разведывательного батальона рядовой Роман Антонович Возяков (1917–1968) вспоминал: «…замполита Матевосяна видел в первый же день войны. Когда три наши бронемашины подъехали к казарме 33-го отдельного инженерного полка, в одной из трех бронемашин я видел замполита Матевосяна»[137]. За оборону Брестской крепости Самвел Минасович Матевосян в 1957 году был награжден орденом Красного Знамени[138].

В.С. Попов 8 июля так описывал начало боевых действий: «В 4.15 22.06.1941 г. противник с укороченных дистанций неожиданно открыл сосредоточенный беглый артиллерийский огонь (не менее 4–5 артполков) по районам – крепость, Северный городок и Южный городок, перенося затем отдельными орудиями и батареями огонь по городу. Одновременно подверглись интенсивной воздушной бомбардировке Северный и Южный городки, вокзал Брест и район станции Жабинка.

В первый же период артиллерийского обстрела были разрушены мосты, выводившие из крепости (через реку Мухавец). Сооружения и склады крепости, военные городки, а также район вокзала Бреста сразу же охватило огнем, причем пожар быстро распространялся вследствие продолжавшейся интенсивной бомбардировки. Всякая связь была сразу нарушена.

В этих условиях части Брестского гарнизона стали подниматься по боевой тревоге, неся большие потери в личном составе и материальной части.

Планомерный сбор и развертывание частей корпуса, предусмотренные красным пакетом, были сорваны. Склады горели и взрывались. Командный состав, живущий в днс (домах начальствующего состава. – Б.С.), в большинстве своем не мог попасть к своим подразделениям.

Гарнизон крепости был артиллерийским огнем и пожаром расчленен на отдельные группы людей, одна часть которых искала укрытия от обстрела, другая – сквозь пламя пожаров и беспрерывные взрывы снарядов стремилась к выходам из крепости. В результате удалось вывести разрозненные подразделения 333-го и 125-го сп, а также отдельные группы 44-го, 455-го и 84-го сп.

В итоге часть гарнизона крепости понесла потери убитыми, ранеными и без вести пропавшими; склады и большинство матчасти гарнизона крепости были уничтожены. Подавляющая часть семей начсостава осталась в городе Бресте и в крепости. В общей сложности из находившихся в крепости частей: 5 батальонов 6-й сд и 2 батальонов 42-й сд со спецподразделениями было выведено предположительно до 50 %.

Сверх того, из состава гарнизонов Северного и Южного городков, а также из района Жабинка, Петровичи почти все части были развернуты и приняли участие в бою.

9 батальонов, находящихся на строительстве, вели бой совместно с гарнизоном ур и частично отошли вместе с 49-й сд. Кроме того, на участке южнее Бреста вела бой 75-я сд, которая, по имеющимся данным, до сего времени оказывает сопротивление на Пинском направлении <..>

К утру 22.06.1941 г. части 28-го ск развертывались на рубеже:

42-я сд – м. Чернавчицы, Курница, Велька.

6-я сд – роща 2 км южнее Черни.

Около 10.00 22.06.1941 г. в район Жабинки вышло до 60 танков воинской части из Южного городка. Они распоряжением командующего 4-й армии были подчинены командиру 28-го ск. В 10.30 22.06.1941 г. командир корпуса приказал наличными силами 6-й, 42-й сд при поддержке танков перейти в контрнаступление и ударом с северо-востока овладеть Брестом, отрезая пути отхода противника через Буг. Этот маневр был сорван активными действиями авиации и танков противника, и осуществить его не удалось…

Части, оказывая упорное сопротивление, продолжали медленно отходить на восток. К 8.00 23.06.1941 г. вели бой за Кобрин…»[139]

Сам город Брест немцы заняли довольно легко, уже к 7 часам утра. Германская 34-я пехотная дивизия разбила находившиеся в Южном военном городке 22-ю танковую дивизию генерал-майора Виктора Павловича Пуганова (1901–1941), погибшего 24 июня в бою за Именинский аэродром у Кобрина, и 204-й и 455-й корпусные артиллерийские полки, вынужденные бросить почти всю материальную часть. При этом артиллерия противника уничтожила более половины танков, артиллерии, автомашин и автоцистерн, а также ремонтные мастерские. Южный городок, до отказа набитый войсками и техникой, располагался на ровной местности в 2,5 км от государственной границы и был идеальной мишенью для артиллерии. От ее ударов и от нескольких бомб, сброшенных люфтваффе, в первые же минуты погибли и были ранены многие красноармейцы, командиры и члены семей командного состава. Загорелись, а затем взорвались артиллерийский склад и склад горюче-смазочных материалов. Остатки 22-й танковой дивизии, прикрывшись контратакой 44-го танкового полка, вышли из Южного городка и под огнем противника беспорядочно переправились через реку Мухавец, стремясь как можно быстрее достичь района Жабинки, куда должны были выйти по предвоенному плану.

Почти полностью были уничтожены части и техника, собранные по приказу штаба округа на окружном артиллерийском полигоне для проведения опытных учений. А вот части 28-го стрелкового корпуса в Северном городке. Пострадали меньше и смогли вывести в район деревни Тельмы 447-й корпусной артполк с 19 орудиями, два дивизиона 17-го гаубичного полка и 18-й батальон связи[140].

Вот что говорилось в донесении заместителя командира по политической части 6-й стрелковой дивизии полкового комиссара Михаила Николаевича Бутина (1904–1941), пропавшего без вести позднее в 1941 году, уже в должности комиссара 19-й стрелковой дивизии: «В районы сосредоточения по тревоге из-за беспрерывного артиллерийского обстрела, внезапно начатого врагом в 4.00 22.6.41 г., части дивизии компактно выведены быть не могли. Солдаты и офицеры прибывали поодиночке в полураздетом виде. Из сосредоточившихся можно было создать максимум до двух батальонов. Первые бои осуществлялись под руководством командиров полков товарищей Дородных (84 сп), Матвеева (333 сп), Ковтуненко (125 сп). Материальную часть артиллерии стрелковых полков вывести не удалось, так как все было уничтожено на месте. 131-й артиллерийский полк вывел 8 орудий 2-го дивизиона… Неприкосновенные запасы, находившиеся в складах, почти целиком остались в крепости…»[141].

Командир дислоцировавшейся в Бресте и Брестской крепости 42-й стрелковой дивизии генерал-майор Иван Сидорович Лазаренко (1895–1944) в июле 1942 года был приговорен к расстрелу, замененному десятью годами лагерей. В октябре 1942 года он был направлен на фронт и в дальнейшем восстановлен в генеральском звании. 26 июня 1944 года, командуя 369-й стрелковой дивизией, генерал-майор Лазаренко был убит под Могилевом и посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Командир 6-й стрелковой дивизии, также дислоцировавшейся в городе и крепости, полковник Михаил Антонович Попсуй-Шапко (1900–1941) пропал без вести в начале августа 1941 года под Кричевом.

С уходом 22-й танковой дивизии Брест остался беззащитным. Попытки стрелковых частей собраться в районах сбора и занять оборонительные позиции провалились из-за огня германской артиллерии. Соединения 4-й армии к исходу дня были отброшены на 25–40 километров от государственной границы и ничем не могли помочь защитникам крепости, которые не знали, что немцы продвинулись так далеко на восток[142].

Довольно долго сопротивлялись гарнизоны дотов 62-го укрепленного района. Некоторые из них вели огонь до 28 июня. Располагавшиеся в районе Бреста, на направлении главного удара, ДОТы 1-й и 2-й рот 18-го отдельного пулеметного батальона майора Н.П. Бирюкова продержались сутки. Их подавили тяжелой артиллерией и огнеметами[143].

Общий ход боевых действий в Брестской крепости 22 июня 1941 года видится следующим образом. Главный удар, на правом фланге, наносил 130-й пехотный полк полковника Хельмута Хиппа. Ему предстояло форсировать Буг, что удалось сделать, благодаря внезапности, довольно легко. Полк выполнил задачу дня, овладев Южным островом и четырьмя мостами на Мухавце к востоку от крепости. Затем, пройдя южной частью Брест-Литовска, полк Хиппа должен был захватить восточные предместья города. Захватить Волынское укрепление крепости являлось задачей двух рот III батальона полка (320 человек), располагавшихся во втором эшелоне. Одновременно с целью захвата мостов и предотвращения их подрыва была задумана спецоперация группы лейтенанта Кремерса из 3-й роты 81-го саперного батальона, которая должна была овладеть мостами, продвигаясь на штурмовых лодках вверх по южному рукаву Мухавца[144]. Эта операция тоже оказалась в целом успешной, несмотря на то, что отряд Кремерса понес потери от «дружественного огня» шестиствольных минометов, а сам Кремерс уже после захвата мостов был убит советским снайпером. Задним числом можно сказать, что силы, выделенные для захвата мостов, оказались избыточными. Вероятно, с учетом фактора внезапности, достаточно было бы выделить для захвата мостов подразделение саперов, возможно, усилив их, а дополнительные силы полка Хиппа сразу же бросить на овладение крепостью.

135-й полк полковника Фридриха Йона (2780 человек, 151 пулемет, 18 тяжелых минометов, 27 легких минометов, 8 пехотных орудий, 9 орудий ПТО) должен был двумя батальонами овладеть железнодорожным мостом через Буг, а затем овладеть Северным и Западным островами, частью Цитадели и вместе с полком Хиппа захватить восточное предместье Брест-Литовска, замкнув кольцо окружения[145]. Здесь также силы, выделенные для захвата моста, кажутся избыточными, тем более, что в реальности железнодорожный мост через Буг захватывали спецназовцы из «Бранденбурга».

I батальон полка Йона под командованием майора Ольце форсировал Буг на надувных лодках и по мосту у западной оконечности Северного острова входил в крепость с северо-запада, захватывал Северный остров и двигался к железнодорожному вокзалу. Атакующая боевая группа батальона насчитывала 750 человек. Быстрый захват крепости должен был предотвратить отход гарнизона и эвакуацию материальных запасов.

III батальон капитана Праксы двумя ротными группами, оставив 9-ю роту в полковом резерве, во взаимодействии с саперным взводом пересекал Буг на надувных лодках, захватывал Западный остров, затем центр крепости и Брестский (Трехарочный) мост Цитадели. II батальон майора Парака составлял резерв дивизии.

В целом для штурма Западного и Центрального островов выделялось только 650 бойцов, а всю территорию крепости планировалось зачистить двумя неполными батальонами – 1400 пехотинцев. Согласно графику, крепость должна была пасть к полудню[146].

Позднее, через несколько дней, 130-й полк так описал действия отряда на штурмовых лодках: «На 22 июня 1941 была запланирована операция с участием 9 штурмовых лодок под командованием лейтенанта Кремерса (3-я рота 81-го саперного батальона). Команды для 7 лодок (без рулевых) предоставил I батальон 130-го полка, для остальных двух плюс всех рулевых – 2-я рота 81-го саперного батальона. Части 3-й роты получили задачу в полосе наступления I батальона 130-го полка лодки спустить на воду Буга, откуда они должны начать операцию в установленное приказом время.

Первое нарушение планов произошло из-за того, что в результате недолетов от реактивных минометов или артиллерии были выведены из строя 4 из 9 лодок и 20 человек 3-й роты, которые либо погибли, либо получили ранения. Силами оставшихся 5 лодок лейтенант Кремерс начал операцию с небольшим опозданием.

При продвижении мимо центральной части крепости, полностью занятой противником, сильным вражеским огнем из строя были выведены еще 2 лодки. Команды этих лодок прошли по берегу вдоль центральной части крепости до Северного моста и там сражались вместе с подразделениями 135-го пехотного полка. <..>

3 еще боеспособные лодки прибыли к двум мостам через Мухавец (мост им. Хиппа и Холмский железнодорожный мост) около 3.55 вместе с ударной группой Лёра 2-й роты 130-го пехотного полка, которая уже в 3.45 захватила эти мосты. Затем команды штурмовых лодок миновали мостик шлюза и вместе с ударной группой Лёра атаковали третий мост (мост на Вульку), который был захвачен около 5.10 часов после зачистки территории между мостами от врага. Несмотря на настойчивые уговоры лейтенанта Лёра не делать этого, лейтенант Кремерс предпринял попытку водрузить на мосту флаг со свастикой и погиб, сраженный выстрелом в голову. Две команды упомянутых выше штурмовых лодок присоединились к подразделениям 135-го пехотного полка в районе Северного острова и сражались вместе с ними до 24.06.1941, после того как пробыли в окружении русских 2 дня. Небольшому количеству солдат, находившихся в двух помещениях крепости возле Северного моста, удалось отбить все атаки русских. При этом были уничтожены 2 бронированные дозорные машины и несколько пулеметных гнезд русских»[147].

На Центральном острове, куда обрушились залпы реактивных минометов и 210-мм мортир 34-й дивизии, по словам очевидца, бушевал «какой-то сумасшедшей силы ураган огня и стали»[148].

Начало борьбы за крепость описано в кратком отчете о действиях 6-й стрелковой дивизии:

«В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня, поставленного на мосту в центральной части крепости и у входных ворот. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводной канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не могли попасть потому, что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь»[149].

Три роты батальона Праксы быстро прошли Западный остров и достигли Тереспольских ворот, захватили прилегающие помещения кольцевой казармы и вошли в Цитадель. Одна рота захватила стоящий посреди двора красноармейский клуб 84-го полка, размещенный в бывшем костеле. Другая рота двинулась к Трехарочным воротам и далее на Северный остров. Третья рота направилась к Холмским воротам и Белому дворцу. Часть солдат Праксы остались в клубе, столовой комсостава (бывший дом ксендза) и отсеке столовой 33-го инженерного полка и вели оттуда пулеметный огонь по Трехарочному мосту и двору крепости. Штурмовая группа, перебегавшая вдоль внутренней стены кольцевой казармы к Белому дворцу, оказалась в проходе между кольцевой казармой и оградой Инженерного управления, когда ей во фланг от Холмских ворот ударили красноармейцы 3-го батальона 84-го стрелкового полка. С тыла немцев атаковали бойцы 9-й погранзаставы и 132-го батальона НКВД и 333-го стрелкового полка. Часть прорвавшихся в Цитадель немцев была уничтожена, а уцелевшие укрылись в здании клуба и столовой комсостава. Пленных немцев защитники крепости убивали, так как удерживать их было негде, равно как и не было возможности выделять для них охрану. Вспомним, как точно так же убивали немецких пленных находящиеся в тылу врага советские разведчики в повести Эммануила Казакевича «Звезда», поскольку нет возможности отправить их в советский тыл или взять пленных с собой.

Штурмовая группа немецкой 12-й роты, проскочив через Трехарочные ворота на Северный остров, повернула направо и бежала мимо вала прикрывавшей кольцевую казарму батареи, в казематах которой находились бойцы 33-го инженерного полка. Они обстреляли немцев, и тем пришлось засесть на валу батареи, так как путь назад, через Трехарочный мост, уже был закрыт. Немцы смогли закрепиться в господствующем над крепостью здании клуба, в столовой командного состава и на участке казармы у Брестских ворот[150].

В 5.30 по московскому времени от Тереспольских ворот, забрасывая ручными гранатами подвалы 333-го полка и окна здания пограничников, атаковала вторая волна батальона Праксы, пытаясь прорваться на Северный остров через Трехарочные ворота. Немцы под огнем прошли мост и вышли на подступы к Восточному форту. Они уже видели солдат I батальона, наступавших на форт с запада. Но тут командир 135-го пехотного полка, находившийся в батальоне Ольце и ничего не знавший о действиях батальона Праксы, приказал I батальону остановиться и привести перемещавшиеся подразделения в порядок. Он также попросил командира дивизии ввести в бой резервный батальон Парака. Возможно, если бы I батальон продолжил атаку форта, немцы бы заняли и удержали основную часть Цитадели. Капитан Пракса с остатками своего батальона начал отступать от Трехарочных к Тереспольским воротам. Пракса погиб при отступлении. На Северном острове, поднимая в атаку залегший батальон, погиб и Ольце[151].

Плохая координация не позволила частям 45-й дивизии закрепить первоначальный успех и овладеть основными укреплениями крепости. Бои развернулись по всей ее территории. Советские войска обороняли отдельные укрепления, не имея командования, и из-за отсутствия связи отдельные очаги сопротивления не могли координировать действия друг с другом. Из-за острой нехватки офицеров подразделениями уровня взвода или роты командовали не только командиры и политработники, но и сержанты и ефрейторы[152].

Защитники Цитадели, используя немногочисленные уцелевшие 45-мм орудия и бронетехнику, удерживали почти двухкилометровое кольцо оборонительной казармы. Им на руку сыграло то, что немцы, чтобы не задеть подразделения, засевшие в крепости, не использовали на этом участке артиллерию. Введенный в бой на Северном острове II батальон немецкого 135-го пехотного полка при поддержке противотанковых орудий достиг центральной дороги, захватил северную часть главного вала с Северными воротами, но организованная около 10 часов Йоном атака на Трехарочные ворота для соединения с окруженными в Цитадели остатками 3-го батальона не принесла успеха[153].

Около 10 часов защитники крепости поняли, что их обстреливают немцы, засевшие в красноармейском клубе (костеле) и столовой комсостава. Бойцы 455-го и 84-го стрелковых полков попытались выбить их оттуда, поскольку с господствующих позиций противник обстреливал все внутреннее пространство Цитадели, но атака была отражена.

В ходе повторной атаки батальона Парака немцы ворвались во двор Цитадели со стороны Трехарочных и Бригитских ворот, но вновь были выбиты контратакой, которую возглавил начхим 455-го стрелкового полка лейтенант A.A. Виноградов, поддержанной огнем из казарм 333-го и 44-го полков. Таким образом, непосредственная опасность падения крепости была устранена. Теперь ее защитники еще раз атаковали здание клуба, бросив в нее все силы, оборонявшиеся на Центральном острове. Красноармейцы ворвались в бывшую церковь, внутри которой завязался ожесточенный бой.

Как вспоминал командир взвода 33-го отдельного инженерного полка старший сержант Иван Иванович Долотов (1911–2009), награжденный за оборону Брестской крепости медалью «За отвагу», «часов в 10–12 утра обнаружили, что в бывшем костеле засели немцы. Их атаковали из дверей и окон казармы, расположенной по другую сторону от Трехарочных ворот. Атаку поддерживали винтовочным и пулеметным огнем из окон второго этажа казармы нашего полка. С другой стороны казармы, в районе Холмских ворот, шел ожесточенный бой; около полудня к атакующим присоединились и мы.

Перед этим со стороны 84-го стрелкового полка прибежали трое. Они передали чье-то распоряжение об атаке на костел и, между прочим, об устройстве окопов перед казармами со стороны Мухавца. Окопов так и не сделали, так как вся стена обстреливалась с противоположного берега.

Я бежал к костелу со второй очередью атакующих. Пространство это небольшое, еще вчера здесь стояли палатки, походные кухни, но сейчас их как и не бывало. От дерева к дереву перебежками дошли до стен. Многие падали, сраженные огнем неприятеля. Лежа у стены, перевели дыхание. Изнутри слышались крики, взрывы и выстрелы. Двери костела, обращенные в сторону 333-го стрелкового полка, были открыты. Туда вбегали и выбегали наши красноармейцы. Внутри костела стоял мрак, и в первый момент не видно было даже людей, а только красноватые вспышки автоматных очередей. Немцы засели на хорах, наши внизу.

Скоро глаза привыкли, и мне показалось, что их не так уж много: 5–6 автоматов стреляли сверху. На крики у дверей я выскочил на улицу. Оказалось, что фашисты выпрыгивали из окон и бежали по направлению к кустам, растущим вдоль тротуара. Мы открыли огонь. Кроме того, гитлеровцы наткнулись на колючую проволоку, скрытую кустами и отгораживающую территорию сада от дороги. Небольшая группа там, на хорах, поддерживала отход основных сил»[154].

Немцы оборонялись ожесточенно, понимая, что пощады не будет. Клуб был отбит красноармейцами не полностью. Часть немцев укрылась в подвале, а другая часть засела на хорах. Но теперь противник был лишен возможности обстреливать расположение 84-го стрелкового и 33-го инженерного полков из костела[155].

Командир 135-го пехотного полка полковник Йон по собственной инициативе подчинил себе проходившую по мосту батарею из 7 75-мм штурмовых орудий из 201-го дивизиона соседней 34-й пехотной дивизии. Но и она не исправили ситуацию, так как 75-мм снаряды не способны были пробить толстые кирпичные стены крепостных казарм и укреплений.

Следует подчеркнуть, что длительная оборона Брестской крепости была невозможна из-за ошибок, допущенных в предвоенный период. Красная Армия в будущей войне с Германией предполагала действовать наступательно. Поэтому оборона Брестской крепости не предполагалась, так как считалось, что в условиях всеобщего советского наступления вермахту будет не до атаки на Брестскую крепость. Плана обороны крепости не существовала. На территории крепости не было артиллерии и оборудованных позиций для нее. Гарнизон крепости рассматривал ее территорию только как место своего расквартирования. В период подготовки к боевым действиям гарнизон должен был покинуть крепость и занять предписанные планом позиции за ее пределами, оставив лишь отдельные подразделения для охраны крепости. Даже 333-й стрелковый полк, по свидетельству майора Гаврилова, предназначавшийся непосредственно для обороны крепости, не успел занять там оборонительных позиций. В реальности для выхода из крепости и организации ее обороны с момента получения информации о предстоящем германском нападении и началом этого нападения оставалось не более двух часов. За это время основная часть расквартированных в крепости войск не успевала ее покинуть. Да и информацию о предстоящем немецком нападении так и не успели довести до командиров расположенных в крепости дивизий и полков.

Совсем иначе могли бы развиваться события, если бы в крепости дислоцировался только предназначенный для ее обороны гарнизон с планом обороны и подготовленными позициями для обороны. Гарнизон мог бы насчитывать два стрелковых полка, а также сильные артиллерийские части и подчиняться штабу дивизионного и бригадного уровня и иметь запас боеприпасов и продовольствия на несколько месяцев. В этом случае 45-я пехотная дивизия вермахта могла бы занять крепость не за 8 дней, как это произошло в действительности, а, вероятно, потратила бы на это месяц, подвергнув крепость многодневной артиллерийской и авиационной бомбардировке, а потом последовательно штурмуя укрепления. И потери бы 45-я дивизия понесла гораздо более значительные, чем это случилось на самом деле, так что после завершения осады ее пришлось бы отвезти в резерв для пополнения. Германское командование, если бы оно столкнулось с заранее подготовленным сильным и организованным сопротивлением и поняло, что крепость с налета не взять, могло бы отказаться от штурма и приступить к длительной осаде, которая, вероятно, заняла бы два-три месяца, а то и больше. В этом случае 45-я дивизия была бы скована на еще больший срок, а главное, логистика группы армий «Центр» была бы серьезно затруднена из-за невозможности в полной мере использовать Брестский железнодорожный узел вследствие обстрелов из крепости.

В принципе подготовить Брестскую крепость к обороне было вполне по силам и Павлову, и Коробкову, прояви они инициативу. Но оба они, к несчастью, не были настоящими полководцами и, не получив команды сверху, не стали проявлять инициативу, чтобы подстраховаться на случай неожиданного и неблагоприятного развития событий.

23 июня, под впечатлением ночных попыток прорыва и сильного огня из крепости, Шлиперу «стало ясно, что в плен сдались лишь некоторые подразделения русских, не желавшие сражаться, а другие, полные решимости продолжать борьбу, отвергали какую-либо капитуляцию»[156]. По показаниям пленных, борьбу продолжали будто бы только «офицеры и комиссары, которые, с одной стороны, были связаны письменным обязательством сражаться до последнего, с другой стороны, принуждали своих солдат держаться, угрожая расстрелом и запугивая тем, что немцы их все равно расстреляют»[157]. На самом деле большинство продолжавших борьбу защитников крепости составляли рядовые и младшие командиры.

Чтобы оттеснить русских от железной дороги и шоссе, Шлипер приказал возобновить артиллерийский огонь, который велся в беспокоящем режиме с периодическими интенсивными налетами. В перерывах между артобстрелами вновь звучали призывы сдаться из громкоговорителей. Это решение было одобрено начальником штаба 4-й армии (полковником, а в конце войны генералом инфантерии Гюнтером Блюментриттом (1892–1967). – Б.С.), который сослался на желание командующего армией «не проливать крови зря, важным было лишь обеспечить движение по танковой магистрали»[158].

В связи с продолжением обстрела возникла проблема, так как в костеле на территории крепости еще оставались немецкие солдаты, которые по радио просили о помощи. Поэтому район вблизи костела обстрелу не подвергался, и было решено отказаться от применения шестиствольных минометов.

На 11.30–11.45 был запланирован мощный артналет, после которого должен был последовать новый призыв сдаться. Но незадолго до начала артналета удалось связаться по радио с окруженными в костеле. Стало известно, что их около 50 человек, часть из которых ранены, и все истощены до предела. Поэтому было решено, в 11.45, сразу после прекращения огня артиллерии, вместо призывов сдаться 133-й пехотный полк должен был прорваться к костелу, чтобы освободить окруженных. Эта операция увенчалась успехом. 133-й полк освободил 50 окруженных и занял Центральный остров, за исключением нескольких домов. В это же время 135-й пехотный полк захватил западную часть Северного острова, а 2-й батальон 133-го пехотного полка позднее взял Южный остров. Всего за 23 июня было захвачено 1250 пленных. На Центральном острове красноармейцы еще держались в Доме офицеров и в нескольких зданиях. В их руках также оставались восточная часть Северного острова к востоку от дороги, проходившей с севера на юг. Здесь красноармейцы удерживали вал у Северного моста и Восточный форт[159].

В ходе зачистки Центрального острова во второй половине дня защитники крепости силами до роты пытались прорваться в направлении моста через Мухавец, но были отбиты. Поскольку обороняющиеся вели сильный огонь, Шлипер предположил, что они расстреливают лишние боеприпасы перед попыткой ночного прорыва, и усилил слабое место в кольце между 135-м пехотным полком и 3-м батальоном 133-го пехотного полка 45-м разведывательным батальоном, что помогло отразить попытку прорыва. Вечером 23 июня командный пункт 45-й дивизии был перемещен из Тересполя в Брест-Литовск[160].

Под 23 июня в своих заметках капитан Эрих Мареш отметил: «В крепости введен в действие 133-й пехотный полк в качестве подкрепления.

В 11 часов в первой половине дня повторный штурм после ураганного огня. Результат плохой»[161].

Утром 24 июня 133-й пехотный полк доложил в штаб 45-й дивизии: «В течение всей ночи предпринимались попытки русского прорваться, особенно в восточном направлении, где расположен 3-й батальон 133-го полка, а также в южном, особенно на западной окраине Южного острова. Все попытки были успешно пресечены.

Полк удерживает позиции, занятые вечером 23.06. На Южном острове саперами с использованием взрывчатых веществ было взорвано несколько удерживаемых противником бункеров и домов.

Западный остров надежно находится в наших руках. Северо-западная часть этого острова должна быть оставлена с наступлением дня с учетом ожидаемого огневого удара.

Вечером 23.06. было захвачено около 1200 пленных»[162].

135-й пехотный полк утром 24 июня доложил следующее о боях 23 июня: «Активные действия русских, при этом предприняты попытки прорыва в северном направлении. Вероятно малыми подразделениями. Все попытки пресечены. <..> Все еще упорствуют и не готовы сдаваться. Вражеские потери – пленные: 16 офицеров, 382 солдата, 130 гражданских (вероятно, членов семей комсостава. – Б.С.). Другие потери противника неизвестны»[163].

130-й пехотный полк докладывал днем 24 июня в штаб 45-й дивизии: «День прошел спокойно. Около 03.30 одному русскому танку удалось прорваться из крепости и проехать по главной дороге с запада на восток до уличного виадука. Здесь экипаж (2 человека) был пленен, когда танк застрял в нашей транспортной колонне. Солдаты группы Гудериана забрали танк с собой, экипаж был доставлен в полк. Результаты допроса предоставлены в отдел Ic.

Караульный отряд полевого запасного батальона под командованием лейтенанта Айблера вечером 23.06. принял обязанности по охране продовольственного склада на Восточном железнодорожном вокзале.

Захвачено 2 пленных (экипаж танка).

Трофеи: новый русский легкий пулемет (найден на вещевом складе возле командного пункта полка)»[164].

Запись в ЖБД III дивизион 98-го артиллерийского полка за 23 июня гласит: «С 05.00 – планомерный огонь на разрушение по крепости. Тоже в 17.00–17.15. Ночью мощные попытки прорыва русских, заградительным огнем дивизиона эти попытки были пресечены»[165].

23 июня капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «Штаб-квартира в Тересполе. Крепость горит на многих участках, тем не менее, упорно сопротивляется. Ни вражеской авиации, ни вражеской артиллерии. Наша 45-я [дивизия] получает приказ полностью взять крепость. Утром русские совершают вылазку к Бугу. Жестокие бои. Наши батареи целый день ведут одиночный огонь по участкам, где нет наших войск. В крепости неразбериха. Часть наших окружена в крепостной церкви. Захвачены первые пленные. Многие в нижнем белье, много раненых. Почти нет офицеров. Несколько политических комиссаров, с которыми нужно обходиться в соответствии с указаниями! Показания интересные и почти не противоречивы, так что складывается впечатление, будто они сговорились. По их сведениям, в крепости находились 6 полков. Артиллерия как раз выехала на полигон, находящийся дальше на восток, поэтому нет ответного огня. Комиссары очень энергичны и, угрожая револьверами, принуждают солдат сражаться. Они говорят, будто мы не берем пленных, и тех, кто попадает в немецкий плен, расстреливают и т. д. и т. п.

В субботу в городе и крепости был праздник. В два часа [ночи] он закончился, а в 3.15 – страшное пробуждение! Это содержание показаний пленных. Нападения не ждали, и не собирались нападать на нас, так говорят почти все»[166].

23 июня обер-лейтенант Вехтлер записал в дневнике: «Ночью залегли напротив крепости. Утром остров снова обстреливался из тяжелых мортир, штурм, до приказанного штурма Центрального острова не дошло. Пленение, но и бегство и вылазка окруженных»[167].

23 июня, как было записано в ЖБД 45-й дивизии, было «безоблачно и тепло». Далее в журнале фиксируются следующие боевые действия 23 июня:

«2.00. Согласно поступившему примерно в 2.00 приказу по корпусу перед дивизией стоит задача 23.06. наконец решить проблему Брестской крепости, при этом избегая потерь личного состава. Первая половина дня 23.06. в основном уходит на тщательную подготовку артиллерийского огня с целью дальнейшего изматывания противника.

5.00. В ходе отвода наших частей <..> и начатой в 5.00 пристрелки, русским силам из центральной части крепости снова удается проникнуть на зачищенные территории Западного и Южного островов. Возникает неприятная ситуация, которая заключается в том, что враг, действуя из домов и укрытий на территории названных островов, наносит нашим подразделениям потери и даже некоторое время препятствует продвижению по 8-тонному мосту на западном углу крепости. Невзирая на вражеский огонь, 81-й саперный батальон продолжает работы на мосту. Кроме того, в ходе дальнейших действий подразделения батальона производят зачистку северной части Западного острова, прекратив тем самым фланговый огонь по мосту.

7.45. Далее силами всей артиллерии осуществляется огневой налет по восточной и южной окраине центральной части крепости, однако заметного эффекта он не производит. В церкви (в середине центральной части крепости) по-прежнему находятся солдаты III батальона 135-го пехотного полка и 81-го саперного батальона, окруженные с момента начала наступления 22.06 (количество точно не известно, в донесениях называются цифры от 10 до 50), периодически 135-му пехотному полку удается установить с ними связь. Некоторым из них под прикрытием своего артиллерийского огня удается пробиться на Западный или Южный острова.

9.00. Около 9.00 становится известно, что в подчинение дивизии должна быть передана подвижная звуковещательная станция роты пропаганды. До ее применения, намеченного примерно на 17.00, в крепость отправляются захваченные полками пленные русские с парламентерским флагом, чтобы убедить врага в бесполезности сопротивления. Успех незначительный, часть парламентеров была убита (наученные горьким опытом, немцы не выступали в роли парламентеров, опасаясь, что их могут убить, а отправляли парламентерами военнопленных, которых им было не жалко. Да и немецких военнослужащих, знавших русский язык, было очень мало. – Б.С.).

В течение этого дня не представляется возможным деблокировать окруженных в центральной части крепости военнослужащих III батальона 135-го полка, которые находятся в очень тяжелом положении. С ними также находятся несколько штурмовых групп 81-го саперного батальона. На вторую половину дня приказано продолжать обстрел центральной части крепости, по возможности избегая попаданий в церковь. Дивизия рассчитывает, что окруженным, возможно, удастся прорваться ночью.

12.00. Командир 133-го пехотного полка докладывает, что ситуация на Южном острове критическая; без бронированных машин к отдельным стрелкам русских не подступиться. Дивизия пытается получить бронемашины, однако ей это не удается. Позднее в ходе кампании зачастую также возникали ситуации, в которых применение отдельных бронированных машин помогло бы избежать многих потерь. Со штабом корпуса нет связи, так как оперативный отдел армейского корпуса меняет свою дислокацию.

11.30. Малый автомобиль пропаганды (громкоговоритель) около 11.30 прибывает в дивизию, примерно в 14.00 поступил еще один автомобиль с большим радиусом действия. После подготовки пропагандистского текста и его одобрения командиром дивизии оба автомобиля направлены в 135-й пехотный полк (под командованием [офицера] Ic дивизии).

Примерно в 14.00 командир истребительно-противотанкового дивизиона (подполковник Цан) (Пауль Цан (1898–1941). – Б.С.) получил тяжелые ранения при взрыве одного из русских эшелонов с боеприпасами и в итоге скончался в дивизионном медицинском пункте от полученных ран.

17.00. Во второй половине дня продолжается точно пристрелянный контролируемый огонь на разрушение по центральной части крепости, а около 17.00 часов он был усилен до мощного огневого удара. В результате обстрела и проведенной в конце пропагандистской акции во всех частях крепости удается вынудить к сдаче некоторое количество русских. На основании получаемых от блокирующих подразделений донесений о переговорах, о капитуляции и сдаче в плен подразделений неприятеля, дополнительно на основании сведений, полученных в ходе допроса пленных, в дивизии складывается впечатление, что боевой дух русского гарнизона решительно ослаблен. (К вечеру взято 1900 пленных.) В общей неразберихе, царящей в это время в крепости, некоторым немецким солдатам удается пробиться из центральной части крепости, что расценивается как еще одно подтверждение упомянутого выше впечатления.

19.12. В штаб корпуса докладывают, что гарнизон Брестской крепости, начиная с 18.30, под действием артиллерийского огня и следующей за ним пропагандистской акции начинает капитулировать. Из дивизии полкам сообщают условия капитуляции.

19.45. Командир дивизии вместе с Ia выезжает в 135-й пехотный полк, чтобы выяснить, каков масштаб капитуляции русских.

Однако уже во время описанных событий поступают некоторые донесения, из которых можно сделать вывод, что часть русских снова намеревается обороняться.

18.47. 133-й пехотный полк, а в 19.00 и капитан Галл (командир дивизиона 210 мм-минометов), докладывают, что русский снова начинает стрелять.

22.00. Около 22.00 автомобиль пропаганды применяется в районе действий 133-го пехотного полка, однако из-за вновь оживающей стрельбы <..> больше не может достичь результата.

2.00 (возможно, здесь ошибка и имеется в виду 21.00. – Б.С.). На момент отправки суточного донесения (примерно в 21.00) у дивизии складывается впечатление, что завтра после повторного мощного огневого удара артиллерии удастся захватить еще не занятые части крепости с минимальными потерями. Ночью полки удерживают занятые позиции с учетом территорий, остающихся свободными в качестве безопасной зоны для ведения артиллерийского огня. Предполагаемые на оставшуюся часть ночи и следующий день действия нашли свое выражение в 23.00. составленном в 23.30 приказе, однако уже во время его обработки события опережали имеющуюся в нем информацию, и он не был отдан (имеется в виду проект оперативного приказа по дивизии № 11/41, датированный 23.30 23 июня. – Б.С.). Однако в устной форме его уже передали командирам. Сразу после наступления темноты русский начинает вести довольно сильный пулеметный и ружейный огонь.

23.45. 133-й пехотный полк докладывает, что на восточной окраине крепости атакован III батальон, блокирующий территорию в западном направлении, и подвергается сильному ружейному и пулеметному огню. I дивизион 98-го артиллерийского полка успешно ведет заградительный огонь»[168].

23 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Началось прекрасное утро. Наш взвод расположился на насыпи каземата. Весь внутренний двор крепости был виден, как на ладони. Русские бегали от одного каземата к другому и попадали под меткий огонь наших пулеметов. На рассвете один солдат обнаружил на дереве за нашей спиной двух стрелков на деревьях, которые тут же были подстрелены. Чтобы добраться до третьего взвода, нам нужно было переправиться через крепостной ров с водой, там не было никакого моста поблизости, только переброшенное на другую сторону бревно, по которому нужно было перебраться на ту сторону. В грязной зеленой воде лежали мертвые русские, абсолютно желтые, у каждого наголо бритый череп, просто омерзительное зрелище.

С другой стороны рва находились полуразрушенные стены с бойницами, сохранившиеся еще со времен старой крепости поляков. После передачи немцами русским крепости в сентябре 1939 она была основательно укреплена и оборудована. За каждой горкой и кустом мог сидеть замаскированный стрелок, время от времени у виска то и дело свистела пуля. Как связной группы управления роты, я должен был отнести боеприпасы и ручные гранаты в третий взвод и вместе со всеми переправиться через ров. Наш взвод расположился перед одним выходом из крепости, когда русская автомашина попробовала выехать из сводчатого выхода, бах, она тут же была подорвана, один русский побежал прочь, другого сразу же подстрелили, где-то через час он пошевелился, и из жалости мы его пристрелили. Наш мотоциклист-связной, который, возможно, ошибся дорогой или не знал, что двор все еще занят врагом, собирался на полном газу въехать в ворота, что означало бы его верную смерть. Мы начали свистеть и кричать ничего не подозревающему парню, и подняли шум, пока он в результате не остановился и не повернул обратно. В десять вечера подтянулись тылы с продовольствием и боеприпасами. От них мы узнали, что вчера в шесть утра наш фюрер произнес в рейхстаге речь и направил советскому правительству ноту. Нас также порадовало, что Финляндия и Румыния присоединились к нам. Фельдфебель из штаба стоял возле нас; внезапно он упал, как подкошенный, его подстрелил в грудь один из замаскированных стрелков. Многие погибли в этот день из-за этих проклятых замаскированных стрелков. Мы заметили, что время от времени сзади из-за казарм раздавалась стрельба. Всех женщин и детей оттуда вывели, и тут стрельба прекратилась.

[Три последующие строки стерты.]

Уже в первой половине дня началась ужасная жара. Мы быстро подписали открытки, пару строк домой, ведь 21-го числа я писал домой, что снова напишу через 3 дня. Орудия беспрерывно грохотали по крепости, вокруг гремели наши пулеметы, но большевики и не думали сдаваться. Мы временно прекратили огонь, никому не было позволено больше стрелять; велась пропаганда с целью заставить русских сдаться. Громкоговоритель призывал русских к капитуляции и обращал их внимание на бессмысленность сопротивления. Наш разведывательный самолет сбрасывал листовки, но все напрасно. Вышли лишь женщины и дети, целая толпа; многие из них были ранены, но что было странно, так это царившее среди них спокойствие, их абсолютно тупое и упрямое поведение. После того как большевики отправили к нам с поля боя своих женщин и детей, они снова начали огонь. С нашей стороны тоже открыли ответную стрельбу, и пляска началась заново. Так продолжалось целый день.

Из-за сильной жары нас начала мучить жажда. И многие из нас пустились на поиски колодца. Мы нашли его возле казарм. Тут же мы осмотрели эти постройки. В основном это были жилища офицеров и комиссаров. Стены были изрешечены пулеметными очередями. Внутри был полный бардак. На столах еще стояла еда, хлеб, мясо, яйца и т. п., и мы с большим аппетитом поели. Сахар, печенье и русский чай отправились в сумку для сухого пайка. В каждом доме было радио. Всевозможное белье грудами валялось вокруг, и мы сразу же переоделись из нашего грязного в чистое. Тщательно все осмотрев, мы покинули здание. Но как только мы переступили порог, нас приветствовал просвистевшим возле уха и поднявшим клубы пыли выстрелом стрелок на дереве.

На площади перед этими домами лежали мертвые лошади и русские, некоторые из них полностью изувеченные прямым артиллерийским попаданием. Тяжело нагруженная, наша военная авиация спешно двигалась в направлении противника. Русских самолетов уже не было видно; куда подевалась знаменитая мощная русская военная авиация? Сегодняшний день не принес нам много успеха. С вала каземата был хороший обзор большого двора крепости, правда, нужно было быть осторожным, выглядывая из-за укрытия. Тут и там бегали русские; сегодня солдаты еще кричали: „Вон бежит француз“. Мы еще не привыкли, что теперь мы сражаемся с русскими, а не с французами, как во время Французской кампании. Обмундирование русских было такого же коричневого цвета, как у французов и бельгийцев. Вечером вернулись двое из вчерашней штурмовой группы, которые пробились с боем через крепость, были оттеснены и только сегодня нашли нас. Вечером беспорядочная стрельба немного утихла, но к ночи стала еще ожесточеннее. Я старательно запускал сигнальные ракеты, чтобы вспышками осветить наше расположение и окрестности. Никому не было позволено спать, несмотря на то, что у нас уже слипались глаза»[169].

23 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «Укрывающиеся стрелки стреляли всю ночь. 9-е отделение: составили разведывательную группу, позади нас все еще стреляли. Там находились небольшие дома и груды камней, мы нашли трех гражданских, туда подошел фельдфебель из 4-й роты, он сказал: „Расстреляйте этих собак“; схватил их, отвел их на пару шагов в сторону, приставил первому пистолет к затылку, нажал на курок, была осечка, это, должно быть, жуткое ощущение, но во второй раз раздался выстрел, первый осел, за ним последовали второй и третий. Через некоторое время мы схватили еще 13 человек (гражданских), я снова отвел их к фельдфебелю, но это было слишком много для него, вокруг стояли женщины и дети. Мы доложили об этом командиру батальона, он сказал: „Расстрелять“; расстрел проводил лейтенант Коховец, сейчас он командует 4-й ротой (перед нами задокументированные и немотивированные расстрелы пленных – по всей видимости – только что призванных новобранцев в гражданском, которых не успели обмундировать. – Б.С.). В 13 часов было приказано выдвигаться, мы прошли по валу, было спилено дерево, по нему мы переправились. На валу мы окопались. 1-й взвод расположился на старой позиции (мы – 3-й взвод). Невыносимо жарко. Стреляли мало. С 17 часов по 17.15 мы открыли огонь из всех стволов, пулеметов, винтовок и артиллерии. Затем [русским] посредством листовок и при участии роты пропаганды было предложено сдаться, вышли солдаты, но с оружием, мы открыли огонь, они спрятались в укрытие. После этого было сказано не стрелять, снова показались некоторые с белыми платками, очень много женщин и детей, и в основном только раненые солдаты. Пошел туда, куда они вышли, сделал одну фотографию и заполучил в качестве трофея пистолет с барабаном, [он] был еще заряжен пулями типа „дум-дум“. Мы уже обрадовались, что все закончилось. Но радость была преждевременной, потому что эти собаки сдались не все. С 20 до 20.10 мы снова открыли огонь. Всю ночь велась яростная стрельба. Командование батальоном принял капитан Кюнсберг (барон Хайно фон Вайденберг-Кюнсберг (1905–1984) закончил войну полковником и кавалером рыцарского креста; командиром I батальона 135-го пехотного полка он оставался до 27 июня, затем был отозван в полевой запасной батальон, и 1 октября был назначен командиром I батальона 133-го пехотного полка. – Б.С.)»[170].

Из немецких документов следует, что, хотя 23 июня сопротивление защитников по сравнению с 22 июня ослабло, прежде всего, из-за массовой сдачи в плен, прежде всего, призывников-«западников», и больших потерь в людях и вооружениях из-за артиллерийских обстрелов, оно еще оставалось достаточно сильным, и до полного захвата крепости было еще далеко.

День 23 июня пограничник 9-го отряда рядовой Г.Т. Еремеев запомнил так: «Ночь прошла относительно спокойно. Я задремал до рассвета, а девушка и второй номер дежурили у пулемета. Утром опять началась артиллерийская подготовка, продолжавшаяся часов до 9–10. После этого гитлеровцы предложили защитникам крепости поднять белый флаг. Но крепость не сдавалась. Защитники твердо стояли на своем. Ночью мы послали разведку в Брест. На рассвете бойцы вернулись и доложили, что в городе находятся советские войска и скоро наши основные силы подойдут на помощь. Были ли наши разведчики на самом деле в Бресте – я не знаю, но думаю, что они сообщили эту весть, чтобы поддержать оборонявшихся.

В 9 часов утра по радио предложили провести переговоры. Через час к нам с белым флагом должен был зайти немецкий переводчик. Кижеватов усилил оборону. Мне было приказано замаскироваться с пулеметом возле места переговоров.

В 10 часов появился немец с плетеными погонами (т. е. офицер. – Б.С.). Когда подошли вплотную, он хотел поздороваться за руку, но Кижеватов руки не подал и сказал: „Ваши руки внешне очень чисты, а на самом деле облиты человеческой кровью“. Он показал в сторону убитых немцев, лежавших в воротах, и в сторону наших, которых еще не успели убрать, и спросил: „Скажите, за что погибли эти люди?“

Гитлеровец не ответил, а начал со следующих слов: „Во избежание лишних жертв немецкое командование предлагает прекратить оборону крепости, так как дальнейшее сопротивление бессмысленно. Немецкие войска уже под Смоленском“.

Кижеватов сказал: „Я такие государственные дела решать не уполномочен. Прежде всего я должен собрать всех, кто обороняет крепость, и тогда принять решение“.

Немецкий переводчик спросил: „А вы разве не желаете спасти себя? Немецкое командование сохранит вам жизнь и обещает спасти всю вашу семью до конца войны. Если вы пожелаете назвать свою фамилию, я сообщу немецкому командованию. Вам будут созданы самые лучшие условия“.

Кижеватов перебил его: „Мне будет дан выбор на смерть между повешением и пулей. Уж лучше погибнуть от собственной пули“. Немец хотел угостить его сигаретой – Кижеватов отказался. Тогда парламентер сказал: „Если ваш народ пожелает прекратить бессмысленную оборону, то в четыре часа дня поднимете белый флаг, и мы пришлем солдата, который покажет, куда вам направиться“.

На этом переговоры кончились. Фашист направился в сторону Западных ворот. Когда он скрылся, Кижеватов спустился в подвал, собрал всех, находившихся поблизости, и сообщил результаты переговоров. Без лишних слов вопрос был поставлен на голосование, все решили бороться до последней капли крови. Других мнений не было.

В пять часов вечера началась снова артиллерийская подготовка, длившаяся часов до восьми вечера. Ночью я дежурил на территории 333-го стрелкового полка. Немцы пытались заслать разведку, но проникнуть к нам вражеским лазутчикам не удалось, так как мы их встретили дружным огнем. После этого мне разрешили отдохнуть»[171].

В германских источниках нет никаких следов переговоров с гарнизоном Западного острова. И трудно представить, что 20 лет спустя Еремеев мог так подробно помнить диалог Кижеватова с немецким офицером-парламентером. Этот диалог больше похож на литературное произведение, чем на реальные переговоры о сдаче. Не очень верится, что во время переговоров Кижеватов обратился к немцу с агитационной речью о том, что у немцев руки в крови. Но после этого не отверг предложение о сдаче, что после такой речи было бы логично, а, чтобы выиграть время, сказал, что возможность капитуляции надо обсудить с гарнизоном. Но то, что Еремеев запомнил плетенные погоны парламентера, говорит в пользу того, что какие-то переговоры о сдаче все же были.

День 23 июня так запомнился майору Гаврилову: «С рассветом снова вздрогнула земля. Гитлеровцы начали артиллерийский обстрел крепости. Смерть преследовала нас на каждом шагу. В 6 часов утра в небе появились вражеские самолеты. Началась жестокая бомбежка, которая продолжалась часа два. Над развалинами полыхало пламя пожаров, черный дым тянулся к небу траурными лентами. Мы спешно приводили в порядок боевые позиции, сносили в свой подземный лазарет раненых, хоронили убитых. Пауза длилась недолго.

– Танки идут! – раздался тревожный сигнал с наблюдательного пункта.

Бойцы заняли свои места, приготовили гранаты. Оказывается, еще ночью гитлеровцы сосредоточили в прибрежных кустах реки Мухавец до десятка танков и вот сейчас бросили их против защитников Восточного форта. Прячась за броней, шла вражеская пехота. Я отдал приказ подпустить танки как можно ближе и забросать их гранатами, а пехоту отсечь и уничтожить пулеметным огнем. Первая атака фашистов была отбита. Перед нашими позициями кострами запылали две машины. Остальные повернули назад, бросив десятки убитых солдат и офицеров. Танковые атаки в этот день следовали одна за другой. Не считаясь с потерями, гитлеровцы рвались вперед. Ведя огонь из пушек и пулеметов, танки снова ринулись к Восточному форту. Бойцы стреляли отовсюду, где только мог укрыться человек. Казалось, сражался каждый куст, каждый камень, каждая воронка от авиабомбы или снаряда. Нам удалось все же отсечь вражескую пехоту от танков и уничтожить ее ружейно-пулеметным огнем. А когда танки приблизились на 30–40 метров к нашим позициям, то их забросали гранатами Помню, один фашистский танк прорвался ближе других и стал обстреливать здания внутренней подковы форта. Создалась серьезная угроза. И вот из укрытия со связкой гранат навстречу танку ринулся боец транспортной роты 333-го стрелкового полка комсомолец Улктымбаев. Сын казахского народа не дрогнул перед стальной махиной, вступил в единоборство с гитлеровским танком и метким броском связки гранат подорвал его. Танк сгорел, но смельчак в этой схватке был тяжело ранен в живот. Его внесли в каземат, оказали медицинскую помощь. Собрав последние силы, Улктымбаев попросил, чтобы к нему подошел политрук Скрипник. Отважный воин тихо сказал:

– Прошу считать меня коммунистом…

Улктымбаева мы похоронили в форту в минуты затишья между атаками гитлеровцев»[172].

Следует сказать, что сообщаемые Гавриловым подробности о боях защитников Восточного форта 23 июня имеют очень мало общего с действительностью. Верно только то, что Восточный форт продолжали обстреливать, но не атаковали. Немцы сосредоточились на зачистке Центрального острова, стремясь освободить свои окруженные там подразделения. И 23 июня не было ни налетов люфтваффе на крепость, ни использования немцами при атаках танков или штурмовых орудий. Наоборот, штаб 45-й дивизии сетовал на невозможность достать бронетехнику, которая помогла бы уменьшить потери при атаках. И, естественно, у защитников Восточного фронта не было в этот день возможности обстреливать самолеты и поджигать танки, за отсутствием тех и других. А личность рядового Улктымбаева, будто бы ценой своей жизни уничтожившего вражеский танк и перед смертью попросившего считать его коммунистом, до сих пор не установлена.

23 июня остававшимся защитникам крепости удалось, выбив немцев из примыкающего к Брестским воротам участка кольцевой казармы, объединить два наиболее сильных из остававшихся на Центральном острове очагов сопротивления – боевую группу 455-го стрелкового полка, возглавляемую лейтенантом А.А. Виноградовым и капитаном И.Н. Зубачёвым, и боевую группу так называемого «Дома офицеров» (подразделениями, сосредоточившимися здесь для намечаемой попытки прорыва, руководили полковой комиссар Е.М. Фомин, помощник начальника штаба 33-го отдельного инженерного полка старший лейтенант Николай Федорович Щербаков (1908–1941), погибший при обороне крепости, и рядовой Алексей Климентьевич Шугуров (1911–2000), ответственный секретарь комсомольского бюро 75-го отдельного разведывательного батальона.

24 июня собравшиеся командиры защитников крепости – комиссар 84-го стрелкового полка полковой комиссар Ефим Моисеевич Фомин, капитан Иван Николаевич Зубачев, заместитель командира 44-го стрелкового полка по хозяйственной части, и лейтенант Анатолий Александрович Виноградов решили объединить всех уцелевших в сводную группу. Они встретились в подвале «Дома офицеров», попытавшись скоординировать свои действия. Фомин, Зубачев и Виноградов и подготовили датированный 24 июня проект приказа № 1, в котором предлагалось создать сводную боевую группу и штаб во главе с капитаном И.Н. Зубачёвым и его заместителем полковым комиссаром Е.М. Фоминым, подсчитать оставшийся личный состав. На этом совещании Зубачёв категорически выступил против планов прорыва, полагая, что Красная Армия скоро должна перейти в контрнаступление и вернуться, и задача гарнизона – оборонять до этого момента крепость. В принципе это была разумная тактика, наносящая максимальный урон врагу. В условиях, когда немцы плотно контролировали все подступы к крепости и имели подавляющее преимущество в артиллерии и пулеметах, участники прорыва были обречены на гибель или плен и не имели шансов нанести существенный урон врагу. Так был издан первый и последний приказ. Начальником штаба группы стал старший лейтенант Александр Иванович Семененко (1915–1980), помощник начальника штаба 44-го стрелкового полка по оперативной работе (за оборону Брестской крепости был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени). Приказом предписывалось составить списки всех защитников и разбить их на роты в составе 3 стрелковых и 1 пулеметного полков. В приказе перечислялись части, красноармейцы из которых оказались в крепости: 44, 84, 333 и 455-й стрелковые полки, 33-й инженерный полк, 75-й разведбатальон, 132-й отдельный батальон конвойных войск НКВД и 3-я комендатура, 3-я резервная и 9-я пограничная заставы 17-го Краснознаменного пограничного отряда[173].

Интересно, что по свидетельству вдовы Зубачева, Александры Андреевны Зубачевой, ее муж «со дня на день должен был получить звание майора. Вся аттестация на присвоение ему очередного звания была послана…»[174]. Став майором, Зубачев мог бы претендовать на командование полком. Вероятно, вышестоящие начальники считали, что он с успехом может исполнять эту должность. И Иван Николаевич не случайно стал командиром того отряда, который оборонял Центральный остров, ибо обладал лидерскими качествами.

Лейтенант Николай Анисимович Егоров (1910–1976), помощник начальника штаба 44-го стрелкового полка, награжденный за оборону Брестской крепости орденом Отечественной войны 2-й степени и в боях за крепость потерявший левый глаз, вспоминал, что, оказавшись в первые минуты войны в кухне 455-го стрелкового полка и спустившись в подвал, нашел там капитана Зубачева с несколькими бойцами. На вопрос, касающийся обстановки, Иван Николаевич честно признался, что пока еще ничего не знает, так как всего несколько минут назад прибежал сюда из дома. Зубачев объявил собравшимся в подвале: «Вот кончится артподготовка, пойдем отбивать фашистов и все станет ясно». И уверенно добавил: «Ничего, отобьем!» Старший сержант, оружейный мастер 44-го стрелкового полка Анатолий Петрович Бессонов, награжденный за оборону Брестской крепости орденом Отечественной войны 2-й степени, свидетельствовал: «Я сражался в Брестской крепости под командованием капитана Зубачева. Много раз, отбивая атаки гитлеровцев огнем и штыковым контрударом, мы видели рядом с собой нашего капитана – он дрался плечом к плечу с нами. Мы дрались так, как учил нас капитан Зубачев, и многие сотни гитлеровцев нашли себе могилу на камнях Брестской крепости»[175].

Иван Николаевич Зубачев умер от туберкулеза в лазарете филиала офицерского лагеря XIII D (62) 21 июля 1944 года. В 1957 году он был посмертно удостоен ордена Отечественной войны 1-й степени[176].

А.А. Виноградов так описал совещание, на котором был составлен приказ № 1: «Во второй половине дня состоялось совещание командного состава, на котором присутствовал и я. Комиссар Фомин был ранен в руку. Судя по выражению лица, рука его беспокоила.

Собрались в небольшой комнате с оконными проемами в сторону Мухавца. Мы все познакомились. Фомин потребовал, чтобы предъявили документы. Я был в полной форме с орденом Красной Звезды на груди. Внешний вид у нас был настолько необычным, что узнать даже знакомые лица затруднялись: воспаленные глаза, покрытое толстым слоем пыли и копоти обмундирование.

После короткого знакомства с нами и уточнения обстановки на участках комиссар Фомин доложил о том, что сложившиеся обстоятельства требуют немедленного, еще более организованного и оперативного руководства обороной, и поставил перед нами задачу: выяснить наличие боеприпасов и продовольствия, состояние раненых, кроме того, связаться с соседями по обороне, предложить им проделать то же самое и к 18.00 24 июня прибыть к Фомину с докладом.

Однако собраться у него почти в том же составе нам удалось только около 20.00. Помехой был продолжительный артиллерийский обстрел, бомбежка с воздуха и вылазки пехоты противника. Собрались мы в подвальном помещении того же здания, где и в последующие дни находился штаб обороны. Это был небольшой отсек подвала, из которого выходило маленькое полуокно на реку Мухавец. С противоположной стороны бойцы по приказу Фомина пробили еще одно отверстие в сторону Белого дворца. У обоих „окон“ дежурили бойцы и младшие командиры с ручными пулеметами Дегтярева.

Внешний вид этого подвала во многом напоминал дот, только не хватало стационарных огневых точек. Стояло много ящиков, большинство из которых было уже пустыми. Посредине находился столик. К нему-то и пригласил Фомин всех прибывших на совещание. Мне он дал блокнот и попросил вести запись. Затем каждому было предложено кратко доложить свои соображения относительно дальнейших действий.

После кратких докладов уже тогда, 24 июня, складывалось следующее положение:

1. Очень большие потери убитыми и ранеными.

2. Малое наличие отечественных боеприпасов.

3. Исключительно тяжелое положение с ранеными, детьми и женщинами из-за отсутствия требуемых условий, медицинского персонала, медикаментов и перевязочных средств, необходимых для раненых бойцов и командиров. Тяжелая атмосфера от разложения трупов валила с ног малосильных и легкораненых бойцов и командиров.

4. Запасы продовольствия, которые нам удалось создать в первый день, приходили к концу.

Центральная часть крепости находилась в круговой осаде противника. Воды из реки Мухавец, в которой на поверхности плавало множество трупов, достать не было возможности, так как земляной вал на противоположном берегу был занят фашистами. Днем они вели оттуда огонь, а ночью беспрерывно освещали берега ракетами. Однако потребность в воде у нас была настолько велика, что бойцы неоднократно пытались из подвальных помещений прорыть подземные ходы к реке. Но все эти попытки не оправдали себя, ибо при первой же бомбежке ходы осыпались.

На основании всего вышеизложенного мною под диктовку полкового комиссара Фомина и капитана Зубачева был написан Приказ № 1[177]. В приказе говорилось о том, что создавшаяся в крепости обстановка требует немедленного решительного действия для борьбы с противником. Начальником штаба сводной группы капитан Зубачев предложил назначить старшего лейтенанта Семененко. Но так как он находился в расположении 333-го стрелкового полка, функции начальника штаба, после моего ухода на прорыв, выполнял политрук Кошкаров»[178].

Сержант, командир пулеметного отделения, секретарь комсомольского бюро полковой школы 455-го стрелкового полка Алексей Данилович Романов (1912–1983), награжденный за оборону Брестской крепости орденами Красного Знамени и Отечественной войны 1-й степени, 9 октября 1975 года писал С.С. Смирнову об организации обороны крепости и о приказе № 1 и его соавторах: «…Если говорить объективно о тех, кто руководил боями на Центральном острове крепости, то скажу прямо: руководили те, кто не щадил своей жизни и умел повести или направить против врага людей туда, куда в данный момент это было всего нужнее, сообразуясь с беспощадной логикой боя. Необходимо еще иметь в виду, что бои в крепости были необычными не только по своей жестокости. Приказавший, независимо от звания и должности, подчас погибал, едва успев приказать, а исполнителей приказа рассекал свинцовый вихрь, куда-то отбрасывал или всех уничтожал (это обстоятельство вполне объясняет, почему оборона Брестской крепости не оставила документальных свидетельств с советской стороны. Да и у тех командиров, которые командовали главными очагами обороны на Центральном острове и в Восточном форте Северного острова, не было ни канцелярии, ни даже просто бумаги, чтобы фиксировать свои приказы. А у исполнителей, в свою очередь, не было ни времени, ни бумаги, чтобы составлять подробные письменные донесения. – Б.С.).

Сотни примеров можно привести из истории войны, когда вместо погибших командиров поднимались безвестные рядовые с криком „Слушай мою команду! За мной, вперед!“.

Приказы в таких случаях не писались, хотя при „нормальных условиях“ ведения войны действовали штабы и иные военные органы, от самых низовых до главных, генеральных и верховных.

Впрочем, в Восточном форту, на Северном острове у П.М. Гаврилова, тоже не писали приказов, а товарищи Касаткин, Скрипник и другие числятся назначенными исполнять те или иные обязанности и самоотверженно их исполняли.

Я говорю об этом потому, что вокруг приказа № 1 десятки лет ведутся, на мой взгляд, подчас бессмысленные, беспочвенные, искажающие суть дела „дебаты“. (Точно так же, как они велись вокруг священной клятвы защитников крепости: „Умрем, но из крепости не уйдем“.) А давно известно, что кощунствующие осквернители могут исказить великое событие, жонглируя документиками и „фактиками“.

И я, с полной партийной и гражданской ответственностью, утверждаю: был приказ № 1 или не было бы его, перечислены в нем фамилии или совсем этого не было – руководили боями и воевали те, кто эти действия зафиксировал своей кровью и, чаще, – жизнью.

Судить о них могут и должны люди с чистой совестью и те, кто „изучал предмет“, пройдя сквозь кровавую круговерть войны.

Все это я сказал Вам, выполняя просьбу написать объективно.

Теперь более конкретно о тех, кто „связан с руководством обороны“ (пользуюсь вашей терминологией). О том, что создан штаб, я услышал ночью под 25 июня от покойного сержанта Александра Автономова (младший сержант Александр Михайлович Автономов (1918–1941), командир отделения полковой школы 455-го стрелкового полка, попал в плен 24 июня 1941 года, умер в плену в шталаге 307 в районе Демблина (Польша) 2 октября 1941 года. – Б.С.): он ползал от Белого дворца к казармам нашего полка („Авось пожрать что найду и встречу кого из уцелевших наших“).

Вернулся оттуда вместе с помощником командира стрелкового взвода нашей полковой школы Лигостаевым и, кажется, с Васильковским из химсклада. Автономов сказал: „Слава богу, появились большие командиры; говорят, полковой комиссар, капитаны, политруки, наш Красавчик (так мы между собой называли А.А. Виноградова) сколотили общий штаб“. Те, что пришли с Автономовым, что-то сказали А.М. Ногаю, говорили с разными группами бойцов, лазили в подвалы. Вскоре из разных мест слышалось: „Из какого ты полка, товарищ? Какое звание? Штаб приказал“.

Переписывали, кто из какого подразделения, какое у кого оружие, сколько кто имеет патронов, гранат, сколько годных пулеметов, составлялись списки раненых, устанавливались фамилии убитых, умерших от ран. Словом, начал действовать какой-то орган.

Комиссара Е.М. Фомина я не знал и во время боев в крепости не видел (если бы увидел, наверное, запомнил бы, так как память на лица у меня неплохая). Капитана Зубачева, не зная его фамилии (там было не до знакомств и уж, конечно, никто из нас не думал о спецпроверках и перепроверках… с пристрастием), видел один раз 24 июня, когда он пробегал от Трехарочных ворот к входам в помещения 33-го инженерного полка. Запомнил его и узнал потом на фото по высокому лбу и облысевшей голове, т. к. 24/VI видел его без головного убора.

Туда же через некоторое время пробежал Виноградов, потом – смуглый человек, в котором после войны я узнал Петра Павловича Кошкарова. Анатолия Александровича Виноградова я знал до войны как начхима 455-го с.п., проходил у него химподготовку, видел его на полковых партсобраниях (он был тогда кандидатом в члены ВКП(б)). Как и многие, восхищался нашим красивым командиром с орденом Красной Звезды на груди: орденоносцев тогда было мало, мы знали, какой ценой завоевана боевая награда, и преклонялись перед такими людьми.

Видел я А.А. Виноградова в полной форме, со Звездой на груди, утром 22 июня под Трехарочными воротами, когда мы – несколько человек, оставшихся в живых, – вернулись из-за Мухавца, куда плавали утром под огнем врага в склады за оружием.

Под арками ворот А.А. Виноградов, политрук П.П. Кошкаров – с лицом в кровоточащих порезах, лейтенант Александр Попов, прибывший в крепость перед самой войной и назначенный командиром стрелкового взвода нашей полк. школы – сильно заикающийся, с крупным носом молодой человек, лейтенант А.М. Ногай – командир минвзвода нашей школы (младший лейтенант Аркадий Максимович Ногай (1914 – после 1945). – Б.С.), какой-то человек в нательной рубашке и зеленой фуражке пограничника, 2 офицера, которых я ни до этого, ни после никогда не встречал, – командовали примерно так:

– Вы, товарищи, – 7 человек – займите позиции у окон на 2-м этаже в сторону реки.

– Эта вся группа (Виноградов будто отсекал жестом руки) – к Тереспольскому мосту, там обязательно скоро полезут фашисты!

– Вы, товарищ лейтенант (это Кошкаров – Попову), остаетесь с группой в этих воротах, делайте завалы, организуйте огневые точки.

Выбегающих из подвалов нашей кухни бойцов Виноградов и Кошкаров рассылали в разные места казарм 455-го с.п., потом и сами нырнули в дым и пыль помещений казарм.

А.М. Ногай повел нашу группу, невзирая на бомбежку, к Тереспольским воротам, с нами побежал и человек в фуражке пограничника… потом мы отошли под натиском фашистов с боем к Белому дворцу. Часов в 8–9 утра 22 июня шла пальба по фашистам, прорвавшимся к костелу, наступающим на Инженерное управление и Белый дворец. Вскоре из казарм 84-го полка (наиболее мощно) и из других мест на фашистов с криком и руганью бросились в контратаку. Бросились от Белого дворца и мы, и солдаты других подразделений, а от Трехарочных ворот пошла в контратаку большая группа красноармейцев, и среди них я опять увидел Виноградова и Кошкарова. На территории между Инженерным управлением и Белым дворцом произошло кровопролитное побоище, закончившееся паническим бегством фашистов и большим количеством убитых с обеих сторон. Победа воодушевила, только радость была недолгой: атаки фашистов, как волны, покатились одна за одной. Наши потери не восполнялись.

И 23 и 24 июня от Трехарочных ворот к Белому дворцу прибегали бойцы, прося немедленной помощи: „Скорее на помощь! На мосту танки!“ Туда бросались с пулеметами, гранатами. 24 июня в отражении танковой атаки поучаствовал и я; потери для нас были тяжелыми, хотя танки подбивали и танкистов уничтожали.

Там я видел плачущего над раздавленными и убитыми товарищами лейтенанта Попова, Кошкарова со связкой гранат в руках и чего-то выкрикивающего Виноградова.

25 и 26 июня чувствовалось, что боями отдельных групп руководят: прибегают и приползают связные, в наиболее опасные места подоспевает помощь. Так, например, 25 июня вечером трем пулеметным расчетам, где были и мы с Гребенюком (парторг школы младших командиров 455-го стрелкового полка сержант Тимофей Гребенюк погиб при попытке прорыва из крепости. – Б.С.), было приказано скрытно подобраться к дымящимся развалинам Инженерного управления и оттуда поддержать огнем, а при необходимости штыками поддержать товарищей, которые будут выбивать фашистов, захвативших столовую комсостава. Мы пробрались к Инженерному управлению; вскоре со всех сторон начался штурм столовой, бой был жарким и коротким, потом грохотали взрывы и от столовой остались развалины.

Ночью 26 июня из развалин Белого дворца по приказу штаба к Трехарочным воротам малыми группами уводили наиболее боеспособных бойцов (сносно держались на ногах, не истекли кровью), предварительно вооружая их всем лучшим, чем мы тогда располагали. А.М. Ногай послал туда Автономова, курсантов Ветрова и, если не ошибаюсь, Неустроева, и меня, приказав захватить станковый пулемет.

У Трехарочных ворот, в разбитых помещениях нашей полковой школы, было уже несколько десятков бойцов. Человек с перебинтованной головой приказал нам установить пулемет на перекрытии первого этажа, у окна, выходящего в сторону Мухавца, недалеко от Трехарочных ворот. У других окон и пробоин, среди камней и трупов, также создавались огневые точки.

Ночью эти огневые точки проверял П.П. Кошкаров с тремя автоматчиками; руки у него были перевязаны грязными тряпками, телогрейка разорвана, прожжена. Зловеще все это выглядело в отсветах фашистских ракет, взлетающих в небо сериями. Нам объяснили, что утром 27 июня от Трехарочных ворот через Мухавец будет прорыв нашего головного отряда и что нужно поддержать огнем этот отряд прорыва: таков приказ штаба. Ночь тянулась гнетуще медленно, с валов на правом берегу Мухавца, занятых врагом, время от времени по нашим казармам строчили вражеские пулеметы. Мы не отвечали: у нас все патроны на счету, и стрелять было запрещено.

27 июня, приблизительно в 12 часов дня, из-под Трехарочных ворот по мосту и воде Мухавца бросились наши. Что-то было похоже на психическую атаку наоборот: не парадным шагом шли… В какие-то секунды я увидел бегущего по мосту Анатолия Виноградова.

Фашисты открыли шквальный огонь, мы – по ним – не менее интенсивный. На правом берегу Мухавца начались рукопашные схватки, виноградовцы с боем прорывались в сторону Варшавского шоссе… После этого я увиделся с А.А. Виноградовым лишь после войны на первой встрече участников обороны крепости в Театре Советской Армии, и мы дружили с ним братской дружбой до конца его жизни.

Ни одна из наших многочисленных встреч не обходилась без воспоминаний о боях в крепости, о погибших и живых товарищах. И всегда А.А. Виноградов высоко отзывался о боевых действиях комсомольцев-курсантов и сержантов полковой школы 455-го с.п. и о Петре Павловиче Кошкарове.

„Без Петра, – говорил он, – мне лично и нашему штабу крепости фунт лиха достался бы потяжелее: воином он был решительным, и для штаба у него голова работала исправно“.

27 июня во второй половине дня я последний раз видел злого, осунувшегося П.П. Кошкарова. Он двигался, шатаясь, по грудам камней между трупами, всматривался в лица убитых, приказывал всем, пришедшим с других участков на поддержку группы прорыва, вернуться на свои участки.

– Что же делать дальше, товарищ начальник, – спросил его кто-то.

– А что ты до этого делал? – зло переспросил Кошкаров.

– Ну… стрелял… с вами вместе немцев из столовой выкуривал.

– Вот и продолжай дальше стрелять и выкуривать.

– Чем? Ни патронов, ни гранат…

– Хватит, довольно! – резко прервал Кошкаров. – Штык есть, руки есть и солдатская честь есть, воюй! – Потом добавил мягче: – Мы подскажем.

Отбивать натиск фашистов становилось все труднее: голод, жажда, отсутствие оружия и боеприпасов доводили людей до безумия, а фашисты усиливали огневые налеты и бомбежку. Защитники Цитадели гибли, истекали кровью, оставаясь непокоренными, и искали пути для продолжения борьбы.

В ночь на 28 июня послали и меня с группой товарищей искать такой путь. Как он мне достался – Вам известно»[179].

Из воспоминаний А.Д. Романова следует, что командование осажденными осуществлялось на Центральном острове и в Восточном форте. Было налажено управление подразделениями, передавались и исполнялись приказы.

О нехватке воды вспоминали все защитники крепости. Так, старший сержант 44-го стрелкового полка А.П. Бессонов свидетельствовал: «…Нередко случалось, что боец слезно просил воды, а мы с болью в сердце отказывали ему, ибо вода была для раненых и детей. Несмотря на то, что в 5–6 метрах от стены протекала река Мухавец, добыть воду было очень трудно…»[180] О том же вспоминал заведующий делопроизводством продовольственно-фуражной службы 84-го стрелкового полка старший сержант Сергей Михайлович Кувалин (1919–1994), награжденный в 1985 году к 40-летию Победы орденом Отечественной войны 2-й степени: «…Бойцов мучила жажда. До воды было метров 12–15, а взять ее почти невозможно, редко кому удавалась вылазка: всех срезал пулеметный огонь врага, располагавшегося по другую сторону реки. Как-то старшина Меер спустился к реке за водой. Зачерпнув полное ведро, он возвращался обратно; ему оставалось одолеть метров пять, не больше, как вдруг возле самого окна пуля настигла его, пробив грудь. Сделали ему перевязку, но вскоре он умер…»[181]

Невозможность достать воду, так как берега Буга и Мухавца полностью простреливались немцами даже в ночное время, стала одной из причин, по которой защитники крепости вынуждены были прекратить сопротивление. Вода требовалась не только для питья, но и для охлаждения пулеметов. Скважины же, которые пробивали в казематах, не могли удовлетворить даже минимальные потребности в воде.

26 июня была предпринята попытка прорыва с Центрального острова. Большая группа защитников Цитадели во главе с лейтенантом А.А. Виноградовым пыталась прорваться из Цитадели через Кобринское укрепление, но успеха не имела. Группе прорыва, разделившейся на несколько отрядов, не удалось вырваться за главный вал, практически все её бойцы были пленены или уничтожены немцами, занимавшими оборону у огибавшего Брест шоссе.

А.А. Виноградов так вспоминал о попытке прорыва: «<..> я должен был к 25 июня сформировать отряд в составе трех стрелковых взводов и одного пулеметного, укомплектовать боеприпасами и в ночь на 26 сосредоточить его на исходных рубежах в развалинах Трехарочных ворот. С наступлением темноты необходимо было с боем выйти из крепости на южную окраину Бреста с последующим продвижением в направлении Кобрин – Барановичи и там соединиться с нашими частями.

В ночь на 26 июня была сформирована группа в 120 человек и расположена на исходных позициях, взводы группы были укомплектованы сержантским составом. Первым взводом командовал воентехник 2-го ранга, фамилии не помню. Весь состав головной группы прорыва был обеспечен оружием и гранатами.

Когда все было готово, я доложил капитану Зубачеву и комиссару Фомину о готовности группы к прорыву. Полковой комиссар, выслушав мой доклад, спросил о самочувствии бойцов и командиров, о их решимости выполнить боевой приказ, а затем распорядился собрать все документы и спрятать их вместе с полковым знаменем нашего 455-го стрелкового полка в надежном месте (после войны найти документы и знамя не удалось. – Б.С.).

Через командиров взводов собрал около 25–30 комсомольских билетов, в том числе свою кандидатскую карточку, орденскую книжку, орден Красной Звезды и два удостоверения личности.

Я и заместитель политрука Александр Смирнов завернули полковое знамя и документы в простыню, затем в мешок и положили в трубу, которая выходила из подвала к реке Мухавец. Вход в нее заложили обломками кирпича. После этого я вернулся на командный пункт Зубачева и попросил прикрыть нашу переправу через реку Мухавец пулеметным огнем. Решили вопрос о сигналах. Я простился с полковым комиссаром Фоминым, капитаном Зубачевым, со своим близким другом по обороне политруком Петром Кошкаровым и явился в расположение взводов. Было решено, что пулеметный взвод перебежит по мосту на противоположный берег Мухавца, а стрелковые форсируют реку вплавь.

В 12.00 по сигналу бойцы и командиры с возгласом „Вперед, за Родину!“ начали форсировать Мухавец. Однако огневое прикрытие нас полностью обеспечить не смогло. Когда мы добрались до противоположного берега, гитлеровцы открыли прицельный огонь. Сосредоточившись на берегу, мы бросились в атаку и прорвали первое кольцо осады.

Тут же заняли временно круговую оборону с тем, чтобы отвлечь фашистов и дать возможность форсировать реку главным силам под руководством капитана Зубачева. Но он немного опоздал с выступлением. За это время фантасты скорректировали артиллерию и накрыли огнем исходные позиции главных сил. Тем самым был нарушен весь замысел.

Я получил сигнал от Зубачева: „Продолжай движение по намеченному маршруту“. С боем двинулись берегом Мухавца в юго-восточном направлении. Особенно тяжело было прорвать кольцо осады, созданное гитлеровцами на внешнем валу. На юго-восточной окраине пришлось оставить многих дорогих друзей убитыми. Только к 19.00 27 июня нам удалось покинуть крепость; основная группа за нами не последовала, видимо, противник сумел подтянуть свежие силы.

Вышли мы на открытую местность. Впереди лежала лента шоссе Варшава – Брест. Нас оставалось человек 70. По шоссе непрерывным потоком двигались фашистские войска. Гитлеровцы заметили нас и развернули пехоту; я дал команду занять круговую оборону, и мы приняли неравный бой, в результате которого враг тоже понес потери в живой силе»[182].

24 июня в крепости продолжились бои. В ЖБД 45-й дивизии за 24 июня первая запись без указания времени: «Перестрелка, отчасти вызванная, пожалуй, всеобщей нервозностью, продолжается.

2.00. Полковник Йон докладывает, что и на Северном острове завязалась оживленная перестрелка с противником, который, вероятно, пытается прорваться на север. Он (полковник Йон) считает, что проведение запланированной на утро атаки, вероятно, будет сопряжено с большими потерями; и, между прочим, по его словам, он испытывает недостаток в боеприпасах (в особенности снаряженных пулеметных лентах).

Попытки прорыва повсюду пресекаются.

3.30. Один вражеский танк прорывается аж в город Брест и только там он обезвреживается.

Эти донесения в связи с проведенным примерно в 22.00 23.06. разговором с начальником штаба 4-й армии, который еще раз четко определил желание командующего армией избегать потерь, побуждают командира дивизии задержать подготовленный приказ <..>. После подробного и точного обсуждения ситуации с командирами [полков] и командиром артиллерии.

4.30. Около 4.30 был отдан приказ <..>. В соответствии с его содержанием необходимо препятствовать действиям противника на танковой магистрали, а самого противника продолжать истощать артиллерийским огнем. Между тем соседние дивизии уже далеко за пределами Бреста и теперь наступают, сомкнув фланги, так как 45-я пехотная дивизия остается в районе Бреста. При детальном обсуждении [ситуации] командиром корпуса с командиром дивизии выясняется, что захват крепости до сих пор невозможен, если выполнять приказ командующего армией <..> и что зачистка крепости займет еще несколько дней.

8.00–8.05. Истощение врага производится за счет огня на разрушение по центральной части крепости в первой половине дня, дважды огонь был сконцентрирован до мощных огневых ударов.

(При этом использовались 600-мм мортиры).

11.00–11.45. Примерно в 11.05 удалось связаться по радио с окруженными, при этом было установлено, что речь идет примерно о 50 бойцах. Затем командир дивизии принимает решение, что запланированный на 11.45 повтор пропагандистской акции (для чего предусмотрен перерыв в обстреле) отменяется с 11.45 в пользу более важного освобождения окруженных, которое можно провести только в ходе локальной атаки.

Примерно 12.45. Под прикрытием последнего огневого удара мощной ударной группе под командованием капитана Вацека (командир 14-й роты 133-го полка) (Леопольд Вацек (1893–1941) погиб 25 июне. – Б.С.) удается продвинуться в центральную часть крепости и освободить здесь около 50 человек из III батальона 135-го пехотного полка и 81-го саперного батальона, находившихся в окружении в церкви. В результате I батальоном 133-го полка захвачена большая территория центральной части крепости. Одновременно 135-й пехотный полк производит зачистку Северного острова. Командир дивизии отправляется к центральной части крепости. Теперь сдаются крупные подразделения гарнизона крепости. Тем не менее сопротивление противника еще не сломлено.

18.00. Около 18.00 неприятель даже делает попытку пробиться под прикрытием единичных танков из центральной части крепости в сторону Северного острова через мост. Попытка пресекается 135-м пехотным полком. Ввиду того, что в восточной части Северного острова находятся еще сравнительно большие силы противника, который во второй половине дня и вечером примерно в количестве одной роты собирается пробиться в восточном направлении, перед III батальоном 133-го пехотного полка (усилен 3 звеньями огнеметчиков 81-го саперного батальона), использовавшимся до этого для блокирования восточной окраины крепости, поставлена задача произвести зачистку Северного острова с востока вдоль Мухавца. Ввиду того, что батальон не располагает достаточными силами (одна рота на велосипедах и части 12-й пулеметной роты уже используются в другом месте), эта операция не удается в запланированном масштабе.

17.30. Штаб дивизии переносится в Брест (здание воеводства).

С 15.00 у артиллерийской команды 27 приказ разрядить пушки и оставаться с орудиями на позициях.

21.40. По радиосвязи в суточном донесении сообщается, что Брестская крепость взята. Около 18.00 командиры 133-го и 135-го пехотных полков докладывают, что между подразделениями двух полков, используемыми на Северном острове, образовалась незащищенная брешь в восточном направлении. После обсуждения ситуации командир дивизии приказывает применить разведывательный батальон, кроме тех его подразделений, которые выполняют в городе Бресте охранные задачи. Подразделения III батальона 133-го полка на Северном острове отданы в подчинение командиру 45-го разведывательного батальона (подполковник фон Паннвиц). Батальон получает задачу занять восточную окраину внутреннего вала Северного острова между 135-м пехотным полком и III батальоном 133-го пехотного полка и пресекать попытки врага прорваться.

0.30. Первые подразделения [III] батальона [133-го пехотного полка] в 00.00 прибывают на место согласно приказу. Ночью некоторые русские снова пытаются прорваться, попытки пресекаются»[183].

Было окончательно подавлено сопротивление в районе железнодорожного вокзала. 24 июня командир 1-й роты 45-го разведбатальона обер-лейтенант Квизда докладывал о зачистке вокзала: «Караульную и патрульную службу на западном железнодорожном вокзале 23.06 принял на себя велосипедный эскадрон, организована согласованная работа с саперами и другими соседними войсковыми частями. <..> Имеется донесение команды 1-го железнодорожного саперного полка о произошедших до этого столкновениях в еще не занятом подвале вокзала. 23.06 рабочая команда из гражданских закрыла окна со стороны перрона железнодорожными шпалами, выходы из подвала, охраняемые саперами, забаррикадированы.

Сама территория вокзала прочесывалась с 18.00, однако, кроме нескольких единиц оружия, ничего найдено не было. Ночью произошла перестрелка. Выкуривание людей, находящихся в разветвленных помещениях и проходах подвала железнодорожного вокзала, с помощью бензина должно возыметь эффект после перекрытия всех вентиляционных шахт»[184].

А как доносил в штаб 45-й дивизии лейтенант Линни из 5-й роты 1-го железнодорожного саперного полка утром 25 июня, борьба за вокзал разворачивалась следующим образом: «22.06.1941 г. передовым отрядом 5-й роты 1-го полка был занят железнодорожный вокзал Брест-Литовска. В 9.00 отряд прибыл на железнодорожный вокзал и установил, что подвал железнодорожного вокзала еще занят противником. После трех попыток проникнуть в подвал, каждая из которых была отражена с потерями, предпринимать дальнейшие попытки не было возможности. У солдат недостаточно снаряжения. Подвал, построенный как бомбоубежище, защищали примерно 35 человек. В 12.00 6 русских сдались в плен. В 18 часов – еще 6, один из них нес оружие. Железнодорожный вокзал, и особенно здание вокзала, были оцеплены. Утром, в 8.00 23.06.1941 была предпринята еще одна попытка очистить подвал. Огонь противника вынудил отряд отступить. Отправленный туда после этого переводчик был застрелен русскими. Подвал с многочисленными углами забаррикадирован для обороны. После попытки подавить русских с использованием ручных гранат и связок гранат они отошли из восточной части в западную»[185].

24 июня 135-й пехотный полк в суточном донесении доложил об освобождении окруженных: «1). С 8.00 по 8.05 – артиллерийский огневой удар, цель: после окончания огневого удара с использованием автомобиля пропаганды призвать гарнизон сдаться. Операция не удалась, так как артиллерия не придерживалась времени, установленного приказом. Затем производился беспокоящий огонь, с 11.30 по 11.45 – сильный огневой удар артиллерии из всех тяжелых орудий. Под прикрытием огня 133-й пехотный полк освободил около 50 человек 135-го пехотного полка, попавших в окружение в крепости. Под впечатлением сильного огня (по словам перебежчиков) получен приказ по дивизии силами полка занять блокированную прежде часть Северного острова.

2). II батальон в атаке продвинулся вперед вдоль Мухавца до точки, находящейся в 50 м от Северного моста. I батальон атаковал вдоль дороги западнее цели 609 в южном направлении, соединился с II батальоном и, кроме того, захватил Восточный форт (цель 609). 133-й пехотный полк вел бои за центральную часть крепости. Из центральной части крепости под сильным огневым прикрытием русские прорвались через Северный мост на Северный остров и предпринимают попытку прорыва в северном и восточном направлениях. III батальон 133-го пехотного полка получил указание подключиться к атаке I и II батальонов 135-го пехотного полка и сосредоточиться на нанесении удара [страница 3:] справа. <..>

Охранение захваченных строений и участков; в течение дня 25.06 будет произведена зачистка казематов»[186].

24 июня с раннего утра продолжалась зачистка очагов сопротивления, причем для зачистки Северного острова 135-му пехотному полку были приданы 2-й батальон 130-го пехотного полка, 45-й разведывательный батальон и 3-й батальон 133-го пехотного полка. Из-за небольшого размера района зачистки от применения артиллерии пришлось отказаться, а стрелковое оружие не пробивало стены. Шлипер считал, что эффективным было бы использование танков и штурмовых орудий, но их у него не было. Единственный оставшийся боеспособный огнемет 81-го саперного батальона нельзя было перебросить к зданиям крепости без огневого прикрытия бронетехники. Шлипер приказал подготовить к бою несколько трофейных русских танков, что собирались сделать к 26 июня. Кроме того, ночью по предложению штаба 4-й армии 45-й дивизии был придан бронепоезд № 28, состоящий из 3 трофейных французских танков «Сомуа», но он должен был прибыть не ранее 26 июня.

Из Дома офицеров на Центральном острове защитники крепости вели огонь в направлении Северного острова. 81-й саперный батальон стал зачищать Дом офицеров и другие здания на Центральном острове, применяя взрывчатку. При этом «с крыши здания спускали подрывные заряды и взрывали на уровне окон; были слышны крики и стоны раненных взрывами русских, но они продолжали стрелять»[187].

81-й саперный батальон в 20.00 24 июня докладывал о повторной зачистке Западного острова в связи с нападением на часового и расстреле двух советских пленных: «1. Во второй половине дня произведена повторная зачистка Западного острова, так как было совершено нападение на часового, который получил тяжелое ранение штыком. Расстреляны двое русских солдат. <..>

Выделенные в распоряжение 133-го пехотного полка звенья огнеметчиков и поисковые группы в распоряжении 135-го полка после проведения подготовки подрывных работ еще остаются в полках. <..> Завершение строительства 8-тонного вспомогательного моста в 16 часов. Часть моста из комплекта „B“ уже разобрана»[188].

24 июня вечером 45-я дивизия донесла в штаб в штаб XII армейского корпуса по радио: «1). Двумя мощными огневыми ударами, проведенными в первой половине дня, за которыми каждый раз следовал медленный огонь на разрушение, по-прежнему упорно обороняющиеся в подвалах и домах русские были настолько измотаны, что частично выполнили требование сдаться, переданное через громкоговоритель.

Когда перед 2-м огневым ударом сообщалось, что в церкви крепости, не подвергавшейся собственно артиллерийскому обстрелу, находятся около 50 военнослужащих дивизии под командованием фельдфебеля с русскими пленными, по завершении огневого удара для деблокирования церкви была задействована штурмовая группа. В ходе операции удалось не только освободить окруженных, но и захватить значительную часть Центрального острова. Одновременно был захвачен Северный остров, зачистка которого предположительно завершится в темноте. <..>

Штаб 4-го химического полка особого назначения, 8-й батальон реактивных минометов, 105-е дегазационное отделение и 3-я рота 6-го батальона реактивных минометов вышли из подчинения»[189].

А 24 июня в 21.40 Шлипер, явно поторопившись, доложил в штаб корпуса: «Брестская крепость взята»[190].

24 июня была попытка использовать для зачистки в крепости полувзвод 818-го охранного батальона. Об этом с возмущением писал комендант фронтового стационарного лагеря 307 – пересыльного лагеря для советских пленных в Бяла-Подляске 28 июня в штаб 45-й дивизии, куда оно поступило 29 июня: «24.06.1941 г. командир 135-го пехотного полка отдал приказ полувзводу 4-й роты 818-го охранного батальона, которая принимала военнопленных на острове Брест-Литовска, приступить к активной охранной службе, сменив 135-й пехотный полк. Это, безусловно, честь для данных охранных частей – сражаться в качестве действующих войск, однако я прошу впредь пресекать применение охранных сил в активных боевых действиях. Я располагаю четким приказом высшей служебной инстанции, запрещающим применение охранных подразделений в боевых действиях, так как они абсолютно не обучены выполнению таких задач»[191].

В ЖБД III дивизион 98-го артиллерийского полка под 24 июня было записано: «11.30–11.45 – новое сосредоточение огня всей артиллерии на крепости. Потом по громкоговорителю было предложено сдаться. Несколько тысяч пленных.

Расход боеприпасов 23 и 24.06.1941 г.: 1376 выстрелов.

24.6 вечером 135-й пехотный полк производит зачистку Северного острова. За исключением Восточного форта захвачен весь Северный остров.

Используя команды подрывников, 133-й пехотный полк производит зачистку центральной части, оттуда были освобождены остатки III батальона 135-го полка в количестве 73 человек, среди них – 2 радиста дивизиона»[192].

Но до полного взятия крепости было еще далеко. 24 июня капитан Эрих Мареш констатировал в дневнике: «Крепость частично в наших руках. Необходимо еще раз атаковать. Мы покидаем часть крепости, чтобы не попасть под огонь собственной артиллерии.

В 11 часов снова начинается ураганный огонь по крепости. Штурм! Но он удается лишь частично. Русские храбро защищаются, у нас большие потери. Во время огня тяжелой и сверхтяжелой артиллерии они отступают в 6–7-этажные подземные казематы, затем вдруг снова появляются, даже в ближнем тылу, и наносят нам большие потери. В плен сдались уже 4000 человек. 4000 убитых русских лежат повсюду в крепости и казематах. Насколько это возможно, пленных заставляют их хоронить. Жуткая вонь. В крепости упорно обороняются еще 4000–6000 человек!

Ночью – вылазки и атаки! Огромные облака дыма и море огня, горит крепость, все надземные строения объяты пламенем. Церковь, где окружена часть наших, тоже»[193].

24 июня обер-лейтенант Вехтлер отметил в дневнике: «Ночью круговая оборона, стрелки на деревьях, ручные гранаты и связки гранат. Снова потери. В первой половине дня офицерская „штурмовая группа“ – в красный бункер. Затем я был ранен осколком снаряда в ногу, плечо и руку, но остаюсь в роте. Вечером атака моей роты на Центральном острове, только взвод Хирта, остальные – в „круговой“ [обороне]. Относительно спокойная ночь»[194].

24 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Ночью коммунисты пытались прорваться чаще, но каждый раз им это не удавалось под огнем наших пулеметов и минометов. Замаскированные стрелки обстреливали нас трассирующими пулями.

Мы были рады, когда закончилась ночь. Снова занимался прекрасный день, но для нас он стал горьким днем. Окруженные в крепости русские снова подверглись плотному обстрелу. И артиллерия порядочно грохотала [по крепости], но все бесполезно, русские и не думали сдаваться, ведь их комиссары принуждали солдат к дальнейшей борьбе. И таким образом, это танго продолжалось, точь-в-точь как вчера.

В первой половине дня командование нашим батальоном принял на себя капитан Фрайхерр (барон. – Б.С.) фон Кюнсберг. Мы чуть не испугались, когда узнали об этом, поскольку мы хорошо знали его ранее. И правильно, уже в полдень он отдал нам приказ о наступлении на Северный остров без какого-то бы ни было подкрепления. Мы сразу же построились, разомкнутым строем мы наступали через вал мимо казематов. Внизу перед казематами мы увидели трупы солдат из штурмового отряда, погибших в воскресенье. Во дворе крепости была большая площадь, вокруг повсюду лежали вспученные трупы лошадей и мертвые и раненые русские. Враг позволил нам пройти беспрепятственно. Нашей задачей наступления был Северный остров крепости. Мы быстро двигались вперед мимо больших казарм. Возле одного из домов я увидел лежавшего мертвым одного своего друга, унтер-офицера Баха. Он тоже погиб в воскресенье в штурмовом отряде, и за эти три дня уже распух от жары, а его лицо почернело и стало неузнаваемым. У живой изгороди возле кладбища мы обнаружили замаскированных на деревьях стрелков. На этом кладбище также была коммунистическая символика на каждой могиле. В каждой яме и канаве мы находили раненых врагов, стонущих от ужасной полуденной жары. Мы свернули налево к большому валу на Северном острове, перед которым стояли многочисленные деревянные дома. У входа на полу лежал на спине мертвый командир 4-й роты, слева на углу дома лежал наш командир батальона майор Ольце и наш предыдущий командир роты Пракса. Эти погибли в воскресенье еще во время штурма. Это была почти зловещая тишина и палящий зной. Но тут пошла полная кутерьма. Пулеметные очереди засвистели над головой, мы стрелой кинулись в первое попавшееся укрытие.

Боец, находящийся рядом со мной и бросивший гранату, был ранен в руку, санитар его перевязывал; и тут же раненый получил выстрел в голову, а санитар был ранен в руку. „Санитары, санитары“, – постоянно раздавались крики вокруг. Вначале мы думали, что огонь открыли наши, которые атаковали Северный остров напротив нас, и мы закричали: „Свои, не стреляйте!“. Но после этого вражеский огонь стал еще сильнее. Командир роты лейтенант Хеншель отдал приказ: „Всем срочно назад“. Из домов стреляли замаскированные стрелки, и огонь велся и спереди, и сзади. Люди, которые больше всех попали под обстрел, кидались в ближайшее укрытие; большинство бежало назад, и, таким образом, они были полностью отрезаны. Я пробежал около 20 метров, когда пулеметная очередь подняла фонтан пыли рядом со мной; я отпрыгнул в укрытие в небольшую воронку от гранатного взрыва.

В деревянной хижине пряталось около десяти наших. Я видел, как многие падали под огнем пулемета, убегая обратно, иные звали на помощь. Я подумал, что мне будет лучше оставаться в этом небольшом укрытии. Передо мной на откосе лежал Пфеффер; он был ранен и окапывался, чтобы сделать себе укрытие, потому что никто не мог забрать его. Неподалеку, на каменной лестнице слева от Северного острова, Хеллерманна ранило в лицо; он поднялся и звал на помощь санитаров, в тот же миг он получил пулеметную очередь в живот. В то же время в моей воронке становилось все менее уютно. Меня обнаружил какой-то проклятый русский, поскольку воронка была не слишком глубокая, в ней было мало места и что-то торчало наружу. Сначала пули суматошно свистели надо мной. Потом он выстрелил более прицельно, и пулеметные очереди взметнули песок прямо на меня. Это было самое ужасное мгновение, которое я буду помнить всю свою жизнь. Каждую секунду меня могла продырявить пуля. Убегать прочь было бы чистейшим самоубийством, поэтому я продолжал оставаться на месте. Теперь уже пулеметная очередь доставала вплоть до мысков моих ног; меня бросало то в жар, то в холод, я буквально расплющился, полностью вжавшись в песок. Ощущения в такой момент не передать словами; мне кажется, то же самое чувствуют поднимающиеся на эшафот. Тогда мгновения кажутся вечностью. Стоял палящий зной, с ним пришла жажда; я был насквозь мокрый от пота, а лицо было облеплено толстым слоем пыли. Мой смертельный враг скорее всего решил, что я убит, и направил пулемет на другую цель. Чудом со мной ничего не произошло, что же теперь делать. Большинство солдат из моей роты уже вернулись назад, только некоторые были отрезаны от роты тут и там. Двор вокруг меня все еще был под обстрелом. Постепенно вторая половина дня подходила к концу, и вместе с этим становилось спокойнее. Я воспользовался этим и быстро перебежал вперед к каменной лестнице, где было немного лучшее укрытие; там пряталось уже три товарища и лежал один мертвый. Я обрадовался тому, что был уже не один. Мое лицо было настолько черным, что они едва меня узнали. Я выпустил в небо белую сигнальную ракету, чтобы обозначить наше местонахождение. Ответом стал пулеметный огонь противника, который занимал позицию совсем недалеко от нас. От выстрелов земля взметнулась в двух метрах перед нами. Сначала мы снова подумали, что это наш пулеметчик, и закричали: „Свои!“. Сзади громко прокричали: „Приказ от командования, прекратить атаку“, – после чего дали сигнал прекратить наступление. Итак, сегодняшняя атака потерпела неудачу, русские и дальше упрямо защищали Северный остров. Мы увидели один русский пулемет на позиции возле входа и один на валу. Справа от Северного острова были видны люди из 133-го полка. Мы закричали им, где находятся эти два вражеских пулемета. Тотчас же они открыли огонь из минометов в ту сторону и вывели их из строя. Два мощных взрыва сотрясли воздух, земля задрожала. Это взорвался крупный склад боеприпасов. Во время этого сильного сотрясения стало заметно, что вся земля крепости была подкопана, повсюду были подземные ходы и казематы. Около нас на лестнице как раз находились ворота, являющиеся входом в подземную крепость Северного острова. В пятнадцати метрах перед нами на перекрытии лежал тяжело раненный обер-ефрейтор Хаслингер; санитар подходил бы к нему чаще, но его без конца сильно обстреливали. Его стоны становились все слабее, и вскоре он тихо скончался, бедный малый. Также слева от нас ужасно стонал солдат из 4-й роты. Так медленно проходила вторая половина дня. Временами мимо пробегал рысью табун брошенных лошадей. Мы заметили, к нашей огромной радости, что третья рота продвинулась до казематов и там заняла позицию. Мы немедленно закричали им, чтобы они не стреляли в нашу сторону, мы спустимся к ним. Мы еще подождали, пока немного стемнело, после чего отбежали цепочкой из нашего укрытия в сторону своих. Мы все добрались успешно, все семь человек (Вольфсмайр, Дойблер, Приллингер, Гуртнер, Йетцингер, Зигльхубер и я). И только Гуртнеру выстрелом сорвали противогаз со спины. Мы радовались, что снова оказались со своими. Наше положение было опасным, немудрено, что Йетцингер, еще молодой солдат, наложил в штаны. В третьей роте [135-го пехотного полка] нам сообщили, где находилась наша рота, и вскоре мы добрались до своих. Они уже причислили нас к мертвым, так что это была радостная встреча. Теперь нам нужно было занять позицию во дворе и взять в осаду Северный остров. Мы сразу заняли вырытые русскими окопы. Было уже темно, для освещения подожгли дом. Замаскированные стрелки без разбору стреляли вдоль и поперек вокруг. Группа управления роты состояла из 10 человек. Двое из них должны были постоянно докладывать о ситуации, держа под рукой ракетницу и винтовку. Тут и там были видны мелькающие, как призраки, русские. Штурмовой отряд был отправлен в распоряжение батальона. Вечером вернулись двое из отряда, который ходил на штурм в воскресенье, унтер-офицер и рядовой. Вместе с толпой пленных они были осаждены в церкви. Когда сегодня наша артиллерия стреляла [по церкви], были прямые попадания. Ефрейтора Шляйнинга разорвало (свидетельство того, что немцы, осажденные в церкви, несли потери от „дружественного“ огня. – Б.С.), а двое других, унтер-офицер Эмрих и стрелок Финнер больше не выдержали [в осаде], вырвались и благополучно вернулись вечером к нам; мы уже считали их мертвыми. И тут наступила совершенно темная ночь»[195].

Капитан барон фон Вайденберг-Кюнсберг, судя по всему, пользовался дурной славой в 45-й дивизии из-за своей приверженности к «мясным штурмам» и пренебрежения жизнями солдат и офицеров.

24 июня солдат 2-й роты 135-го полка Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «Не спали. В 6.30 нас сменил 1-й взвод. Умываюсь, поспал где-то час. С 11.30 до 12.15 открыт огонь. Получил письмо. В 13.15: подготовиться к атаке. С оборонительного рубежа на северо-восток. Это был только приказ Кюнсберга. Идти довелось по открытой местности. Уже горели многие дома, слева в бункере еще находился противник, в основном это были комиссары (у нас это политические руководители) (die Politischen Leiter). Мы продвинулись примерно на 300 м, подошли к домам, 3-й взвод проходил мимо бункера, и когда мы находились там, вдруг начался такой перекрестный огонь, что из-под него невозможно было выбраться, я уже попрощался с жизнью. Справа атаковал 133-й полк, огонь вели почти только свои, мы стреляли друг в друга, постоянно кричали „Свои!“ Лейтенант Хенчель приказал отойти назад, ведь не было смысла своим убивать своих же. Кюнсберг повторил приказ: „Мой батальон, в атаку“, – продвинулись недалеко (200 м), вернулся связной батальона, приказ полка: прекратить атаку; мы отошли назад, 3-й взвод продолжил, и они пошли дальше. У I батальона не было приказа атаковать, его отдал всего лишь Кюнсберг. В 14 часов часть вала взлетела в воздух, где-то на 200 м в высоту, это было хранилище для боеприпасов. Мы думали, что русский взорвет весь вал, мы отошли назад через улицу, окопались, спустя 30 мин. опять нужно было двигаться на вал. Мы вырыли себе противотанковые щели, за это время ушел 1-й взвод, нас осталось 4 человека, мы ждали, в 21 часов пришел обер-фельдфебель Акерманн и забрал нас, прошли 300 м вправо, окопались там, не хватало целого 3-го взвода, я был в группе управления роты. Где-то с 23 до 23.45 шел дождь, я накрылся плащ-палаткой, проспал примерно 2 часа»[196].

Вечером 24 июня собирались совершить прорыв защитники Восточного форта. Майор Гаврилов вспоминал, что прорываться собирались в трех направлениях: «Лейтенанту Домиенко было приказано возглавить группу прорыва в направлении Восточных ворот крепости; лейтенант Коломиец должен повести бойцов к полотну железной дороги, а затем к железнодорожному вокзалу. Оттуда доносилась стрельба, взрывы гранат. Мы предполагали, что вокзал защищают наши войска. Третьим направлением избрали прорыв через Северные ворота к лесам Беловежской пущи. А это примерно в 60 километрах от Брестской крепости. Данную группу прорыва, причем самую многочисленную, поручалось возглавить политруку Скрипнику. Мы с капитаном Касаткиным взяли на себя общее руководство операцией, которую назначили на 10 часов вечера. Уходить из форта мы с ним должны были в группе Скрипника. Нам предстояло взять с собой до 40 раненых. Их предполагалось, так же как женщин и детей, отправить на лошадях. Нескольких животных мы все же уберегли»[197].

Однако прорыв захлебнулся в самом начале, и Гаврилов благоразумно вернул бойцов в форт: «Гитлеровцы готовились к ужину, а мы к прорыву. Бойцов снабдили боеприпасами, выдали продовольствие. Каждый из них знал свое место в бою. До позиции врага метров 150–200. Это пространство нам необходимо было преодолеть одним броском, а там – рукопашная схватка и выход из кольца блокады. Еще раз взвешиваю все „за“ и „против“. И вижу, что иного выхода у нас нет. Надо пробиваться, идти на соединение со своими войсками.

Ровно в 10 часов вечера по условному сигналу защитники форта пошли на прорыв. Уже через несколько минут мы оказались в кромешном аду, а точнее – в огненном мешке. Отовсюду били пулеметы и автоматы, на нас обрушила огонь вражеская артиллерия. Потеряв несколько десятков бойцов убитыми и ранеными, мы вынуждены были вернуться обратно в форт и сражаться здесь до конца»[198].

К вечеру 24 июня немцы, применив огнеметы, овладели большей частью крепости, за исключением участка кольцевой казармы (Дом офицеров) возле Брестских (Трёхарочных) ворот Цитадели, казематов в земляном валу на противоположном берегу Мухавца («пункт 145») и расположенного на Кобринском укреплении так называемого «Восточного форта» (его гарнизоном из примерно 400 бойцов и командиров Красной Армии, командовал майор Петр Михайлович Гаврилов, командира 44-го стрелкового полка 42-й стрелковой дивизии). В этот день немцам удалось пленить 1250 защитников крепости[199].

Около 3.00 утра 25 июня 133-й пехотный полк докладывал в штаб 45-й дивизии: «Ночь, в общем, прошла более спокойно, не считая некоторых перестрелок. Центральный, Южный и Западный острова надежно удерживаются полком.

25.06. в 4.00 I батальон проведет ударную операцию на Центральном острове, направленную против отдельно стоящего дома возле Северного моста острова, в доме находятся два русских пулемета. В подчинение получены саперы со взрывчаткой. 135-й пехотный полк уведомлен. После подавления этого очага сопротивления будет сломлено последнее известное нам сопротивление на Центральном острове.

На Северном острове III батальон, располагающий только 2 стрелковыми ротами, ослабленными на ¹/₃ из-за понесенных потерь, не смог везде достичь намеченной цели, Мухавца. Однако ожидается, что зачистка Северного острова силами разведывательного батальона 45 с подчиненными частями III батальона будет проведена по возможности быстро. В III батальон направляются огнеметы и ударные саперные группы.

В юго-восточной части Северного острова удалось с помощью двух трофейных русских бронированных дозорных машин, управляемых экипажем из 14-й противотанковой истребительной роты 133-го пехотного полка, захватить 142 пленных и уничтожить одну русскую бронемашину»[200].

25 июня, согласно записи в ЖБД 45-й дивизии о событиях в первой половине дня, «сильная облачность, тепло.

В первой половине дня проведены отдельные операции по зачистке и произведена подготовка окончательной зачистки Северного острова.

В этот день также понесены довольно значительные потери. Так, был ранен командир 81-го саперного батальона подполковник Мазух в ходе подготовленной и возглавляемой им самим операции по подрыву так называемого Дома офицеров на Центральном острове. Там же погибает командир 14-й роты 133-го полка капитан д-р Вацек. Командир дивизии в середине дня отправляется в штаб XII армейского корпуса, где в ходе переговоров выясняется, что некоторые подразделения дивизии будут готовы к маршу не ранее вечера 26.06. Выступление основных сил дивизии, по словам командира дивизии, до вечера 27.06. невозможно, потому что

1) операции по зачистке еще не завершены и

2) крепость будет необходимо передавать другому войсковому соединению.

15.00. Во второй половине дня отдается приказ по дивизии о зачистке Северного острова крепости (в середине дня предварительно по телефонной связи), для выполнения этой задачи в соответствии с приказом в подчинение командиру 135-го пехотного полка отдаются 45-й разведывательный батальон, II батальон 130-го и III батальон 133-го пехотных полков. Из усилений пока только имеются некоторые подрывные отряды саперов.

16.30–16.45. После начала операций по зачистке 133-й и 135-й пехотные полки почти одновременно докладывают, что, используя пехотные средства, оставшиеся очаги сопротивления подавить невозможно. Оба командира просят срочно предоставить танки и огнеметы. Еще во второй половине дня Ib всеми средствами пытался ввести в строй некоторые русские трофейные танки, однако сделать это сегодня не удается. В целом на данный момент в крепости имеются следующие очаги сопротивления:

один форт (Восточный форт) на Северном острове,

один вал на Северном острове вблизи Северного моста,

один обороняющийся дом на Центральном острове.

22.00. Дивизией затребованы до 22.00 танки, большие огнеметы и, по возможности, одна рота батальона огнеметных танков.

Обороняющиеся подразделения русских отличаются высоким упорством. Случается, что из домов, большая часть которых была подорвана, сразу вновь открывается стрельба. Проведение зачистки затруднено, потому что отдельные русские прячутся под тряпьем, бочками, даже в кроватях и перекрытиях, и после прочесывания дома снова начинают стрелять или орудовать остро заточенными ножами. Внушенный им комиссарами страх, что в немецком плену их расстреляют (явление, наблюдаемое в течение всей кампании), четко дает о себе знать и является объяснением необычайно упорной и долгой обороны. Некоторые из обнаруженных пленных вообще не вставали, а хотели, чтобы их расстреляли на месте»[201].

25 июня германские саперы произвели на Центральном острове мощный взрыв, разрушив боковую стену Дома офицеров метровой толщины. Было взято около 450 пленных, часть из которых была курсантами школы политруков. Благодаря этому удалось также провести зачистку большей части Северного острова. Из всех очагов сопротивления в крепости остался только Восточный форт. Но пехота не могла подойти к нему, так как из глубокого рва с многочисленными капонирами и из подковообразного двора велся сильный ружейно-пулеметный огонь.

По словам Шлипера, «оставалось единственное решение принудить русского к сдаче, изнурив его голодом и, прежде всего, жаждой, кроме того, применять все средства, ослабляющие его, такие, как беспокоящий огонь из тяжелых минометов, чтобы предотвратить передвижения по пространству между валами или по двору, обстрел танками прямой наводкой, призывы сдаться с использованием рупора или путем сбрасывания листовок и др. Но французские и русские трофейные танки к бою еще не были готовы»[202].

45-й Истребительно-противотанковый дивизион около 5.00 утра 25 июня докладывал в штаб 45-й дивизии: «После попыток [защитников крепости] прорваться в направлении танковой магистрали № 1 взвод, расположенный в районе моста им. Хиппа, примерно в 21.00 захватил около 100 пленных.

5). Кажется, враг начинает нервничать. Восточная часть Северного острова на 250 м свободна от врага. В качестве трофея захвачено 1 противотанковое орудие с передком и прицепом для боеприпасов.

Во время продвижения вперед после огневого удара в середине дня было найдено тело [лейтенанта] Х[айно] фон Бильбурга, пропавшего без вести 22.06 (лейтенант Хайно фон Бильбург (1911–1941) умер от огнестрельных ранений еще 22 июня. – Б.С.)»[203].

А около 14.00 25 июня 45-й дивизион отправил следующее донесение: «1). Применение 3-й роты прежнее: на северной и восточной окраине крепости. Еще 6 орудий прикрывают дороги, ведущие из крепости, непосредственно на западной окраине Бреста. Утром одному из этих орудийных расчетов прямо на окраине города удалось захватить 5 пленных, которые, вероятно, прорвались из крепости.

1-я рота была использована для выполнения работ по уборке (погребение трупов и т. д.).

Дивизион передислоцировался западнее „улицы 7-го сентября“ (вероятно, имеется в виду проспект имени 17 сентября. – Б.С.)»[204].

45-й разведбат тем временем доносил 25 июня ранее 14.45 о зачистке железнодорожного вокзала: «24.06 рота 1-го саперного полка железнодорожных войск, размещенная на вокзале, залила бензином и выжгла подвал вокзала. В плен сдался один русский солдат, полностью обессиленный, он сообщил, что другие солдаты и комиссары, оставшиеся в подвале, задохнулись или сгорели. Подвал вокзала, по-видимому, полностью выжжен, и вечером 24.06 он еще горел»[205].

И буквально через несколько минут батальон Паннвица отправил следующее донесение:

«1). Достигнутые цели и районы:

Восточная часть Северного острова крепости Брест-Литовска.

2). Оценка положения врага:

Крепость очищена от врага. В настоящее время в крепости еще находится небольшое число замаскированных стрелков, производится их ликвидация. Сопротивление противника сломлено. [Заметка на полях к пункту 2 другим почерком: Ну-ну! S. Судя по всему, заметка сделана генералом Шлипером (Schlieper), который счел донесение слишком оптимистическим. – Б.С.]

Потери отряда:

1 убит, 4 ранены.

Прочие потери: Нет.

Планы на следующий день:

Согласно приказу полковника Йона.

Командный пункт отряда:

500 м западнее железнодорожного вокзала крепости»[206].

Не разделяя оптимизм подчиненных, в 18.00 25 июня штаб 45-й дивизии запросил штаб корпуса: «Для борьбы с замаскированными стрелками в ходе зачистки Брестской крепости срочно требуется примерно 3 танка»[207].

Вечером 25 июня 81-й саперный батальон докладывал в суточном донесении: «1). На Северном острове задействован взвод подрывников 1-й роты 81-го саперного батальона 81 при II батальоне 130-го пехотного полка. Один ударный взвод находится в подчинении подполковника фон Паннвица.

Ударная группа на Центральном острове крепости забралась на крышу здания, расположенного в его северной части вдоль северного рукава Мухавца, и произвела подрывы дверных и оконных проемов.

Попытки противника прорваться через Северный мост были пресечены, при этом был ранен командир батальона.

Демонтаж и частичная погрузка переправочно-мостового имущества.

2). – 6). Сообщений нет.

7). Погрузка мостового имущества и ремонт переправочных средств. Операция ударной группы в центральной части крепости, как и сегодня. <..>

8). Сообщений нет.

9). Вспомогательный мост возле командного пункта батальона в порядке.

Дополнение: командование батальоном принял на себя обер-лейтенант Ирле.

Командир 1-й роты саперного батальона 81 лейтенант Клоглер»[208].

Штаб 135-го пехотного полка не был столь оптимистичен, как штаб разведбата, и 25 июня доносил в суточном донесении, поступившем в штаб дивизии в 20.50: «1). Продолжаются бои против коварного и стойкого врага. Противник не выражает никакого намерения сдаться. Особенно тяжелое сражение ведется за Восточный форт Северного острова. Потери по-прежнему значительные. После того как противник снова появился в центральной части крепости, бой за объект № 145159 (карта масштаба 1: 4500160) (куда отправлена разведка, чтобы уточнить силы врага) усложнится.

В завершение хотелось бы отметить, что с имеющимися в настоящий момент средствами эти объекты вряд ли можно захватить. Считается необходимым использование танков, больших огнеметов и большого количества взрывчатки.

2). a) 135-й пехотный полк удерживает занятые позиции.

b) II батальон 130-го пехотного полка занимает следующую территорию: дома № 35–25 A, казематы 23 B–23 A – перекресток (все по карте масштаба 1: 4500).

c) Отряд фон Паннвица (с III батальоном 133-го пехотного полка) занимает остальную территорию ([объект] 145 еще под вопросом).

3). Подчинены: II батальон 130-го пехотного полка и отряд фон Паннвица (велосипедный эскадрон, конный эскадрон, III батальон 133-го полка без 11-й роты). <..>

5). Расположение командного пункта полка в 19.30 было перенесено на мост по дороге с Северного моста на север, северный внешний вал.

6). Информация из предыдущих донесений не изменилась.

7). Дальнейшая зачистка крепости, после подхода особых боевых средств будет атакован Восточный форт»[209].

25 июня в 21.20 штаба 45-й дивизии доносил штабу корпуса: «Попытки произвести зачистку двух оставшихся очагов сопротивления в Брестской крепости потерпели неудачу из-за нехватки танков и огнеметов.

В остальном положение без изменений»[210].

В период с 25 по 30 июня капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «Живу в советском особняке в Бресте, комната 87. <..> Вид из моего коридора – прямо на крепость. Нужно быть осторожным, так как нахожусь прямо в секторе обстрела»[211].

25 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «В 4 часа уже было светло, как днем, ведь уже светило солнце. Поднялся. Вокруг постоянно свистели пули. Для построения нужно иметь при себе каску и винтовку. Сегодня крепость сдалась, вместе с ней 1500 русских. Наши солдаты также попадали в окружение, сейчас бои ведутся только за ту часть крепости, где находимся мы. Я должен определить, кого из роты нет; на данный момент 18 убитых, 12 раненых, 38 пропавших без вести, ну, еще вернутся из 3-го взвода. Все русские будут застрелены, все здания будут сожжены (имеются в виду те русские, которые еще обороняются в крепости. – Б.С.). В 12.15 вернулись остальные из 3-го взвода, 5 убитых, 4 раненых. Нас выдвинули еще дальше вперед, мы оборудовали себе позиции из сена, 6 солдат и 1 LM466 (ручной пулемет. – Б.С.). Получил посылку из дома, бисквит и пленки, одна посылка от Ханзи, сигареты и пирог. Поделился с другими. Весь в грязи. Прангу, Виттману и мне приказано прочесать небольшой лесок в поисках замаскированных стрелков. Стрельба велась постоянно, но не слышно было, откуда выстрелы, никого не нашли. Я стоял за деревом, осматривал в бинокль деревья, вдруг – 3 выстрела, один в дерево, за которым я стоял, еще 2 рядом, потом мы вернулись в расположение. Ну и вид здесь, мертвые лошади, русские и немецкие солдаты, разрушенные обстрелом дома, невообразимо. Если бы родители видели это, они бы сошли с ума. Заступили в дозор»[212].

27 июня в штаб 4-й немецкой армии поступило донесение XII корпуса, где говорилось о боях в Брестской крепости: «С 24.06. было взято несколько пленных, отбившихся от своих. 2 пленных русских офицера на допросе сообщили, что их, как офицеров запаса, принудительно призвали на действительную службу. Гражданская специальность одного из них была монтер со средним образованием, второго – экономист. По их словам, в случае неповиновения их отдали бы под трибунал.

Общее положение дел в Советском Союзе, по словам пленных, примерно соответствует сообщениям из немецких газет до заключения немецко-русского договора.

Захваченные до этого пленные были родом из разных уголков страны, что якобы характерно и для этих подразделений. Как они сообщали, сдача в плен приравнивалась к предательству, наказание за которое в определенных обстоятельствах понесут родственники»[213].

14 ноября 1941 года свои воспоминания о боях в крепости 25 июня, вероятно, основанные на дневниковых записях, написал лейтенант Франц Шнайдербауер (1915–1991), командир 4-го взвода 14-й роты 133-го пехотного полка. Он вспоминал: «В 9.00 4-й взвод, находившийся в боевой готовности для особого назначения в Тересполе, получает боевой приказ. Сначала взвод продвигается по главной дороге Тересполь – Брест-Литовск, проходящей южнее крепости, вдоль Южного острова крепости. Там мы останавливаемся. Наш командир роты тем временем вместе с командиром взвода проходит через Южные ворота на Центральный остров, чтобы разведать возможность боевого применения подразделения. Потом связной ведет взвод к Южному мосту. Весь путь к этой позиции свидетельствует об ожесточенном сражении, произошедшем здесь в первые дни. Здания по большей части разрушены. Везде на улицах – обломки кирпичей, убитые русские, мертвые лошади, над которыми витает тяжелый трупный запах и запах гари. Перед мостом орудия снимаются с передков. Вручную пушки перетягивают на Центральный остров и помещают в укрытие на южной стороне дома белого цвета рядом с церковью крепости. Сейчас примерно 10.00. Положение здесь следующее: все части здания, кроме правой части северного крыла, находятся в наших руках. Ее еще обороняли сравнительно большие силы русских. В подвальных помещениях дома, занятого нами и одним взводом 1-й роты, еще находились примерно 40 русских. Нам приказано взаимодействовать с I батальоном, поставлена задача осуществлять поддержку штурмовой группы путем обстрела амбразур и окон занятого врагом здания. Командир взвода принимает решение самостоятельно разведать удобные огневые позиции. Вместе с командиром орудия Аблингером он продвигается вперед с восточной стороны дома.

Сразу же по ним открывают сильный ружейный огонь. Они укрываются за двумя бетонными столбами и наблюдают, из каких окон ведется огонь, для чего его выманивают несколькими автоматными очередями. Под взаимным огневым прикрытием быстрыми перебежками они снова возвращаются за дом. Тем временем зондерфюрер роты пропаганды, невзирая на предварительное предупреждение и напоминание об осторожности, направился вдоль западной стороны дома до места напротив крепостной церкви. Раздалось несколько выстрелов. Зондерфюрер упал, получив тяжелое ранение. Лишь большими усилиями санитарам удалось его спасти. Несмотря на то, что русские точно распознают повязку санитаров с красным крестом, они все равно ведут по ним сильный огонь. Они чудом вернулись невредимыми. Ввиду того, что занятие позиции севернее дома с тяжелым орудием командиру взвода показалось слишком рискованным, он отдает приказ первому орудию занять позицию непосредственно у восточного угла здания. Но сейчас от I батальона прибыл связной с приказом: взводу противотанковых орудий не стрелять, пока саперы не закончат подрывные работы у занятого врагом здания. Поэтому орудие снова перемещают в укрытие на южной стороне дома. На восточной и западной сторонах дома установлены наблюдательные посты. Стоит часовым лишь промелькнуть, как по ним открывают прицельный огонь из снайперских винтовок. Саперы продвигаются по крыше противоположной части здания. С помощью шестов они устанавливают подрывные заряды на окнах и амбразурах. Но лишь немногие русские сдались после этого. Основная масса сидит в крепких подвалах, которые противостоят обстрелу даже тяжелой артиллерии, и сразу после подрывных работ снова вступают в бой. Между тем мы принимаем решение блокировать все выходы занятого нами дома ящиками и каменной кладкой, чтобы предотвратить попытки прорыва блокированных под нами русских. В то время как часть людей выполняет данную работу, другие с пулеметами и винтовками караулят возле еще не закрытых выходов. В 16.00 мы получаем известие, что погиб наш командир роты капитан Вацек. Командование ротой принимает на себя лейтенант Шмуде. В 17.45 во время наблюдения погибает наш храбрый ефрейтор Харрер. Через разрушенное обстрелом окно нашей правой части здания русские с высокой точностью стреляют внутрь дома. На этой позиции можно двигаться лишь быстрыми перебежками. По этой причине ефрейтора Харрера пока невозможно похоронить; сделать это можно только с наступлением темноты. Ввиду того, что подрывные работы саперов продолжаются до вечера, мы больше не стреляем из наших орудий. Теперь командир роты отдает приказ убрать оба орудия с Центрального острова. Одно орудие должно занять позицию на южном конце моста, чтобы при необходимости уничтожить прорывающиеся танки. Данный приказ также исполняется после наступления темноты. Вручную и с командами „Марш, марш“ орудия переправляют по южному мосту с Центрального острова. Позицию там занимает орудие Фелльнера. Орудие Аблингера возвращается в место расположения средств тяги роты на Южном острове. Оба пулеметных расчета взвода переходят в подчинение стрелковому взводу лейтенанта Фишера и остаются на ночь на Центральном острове. Они успешно участвуют в ночном подавлении нескольких незначительных попыток прорыва русских. Командный пункт взвода этой ночью находится возле орудия Фелльнера»[214].

За 25 июня 45-я дивизия взяла 857 пленных, включая 10 офицеров. Из этого числа 2 офицера и 74 красноармейца и младших командира были ранены[215]. Если эти данные верны, то получается, что подавляющее большинство командиров и красноармейцев сдавались в плен, не будучи ранеными.

25 июня обер-лейтенант Вехтлер лаконично отметил в дневнике: «Днем перебазировались из [укрытия] от угла у ворот обратно в лес. Погиб капитан Вацек»[216].

25 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Ночь прошла хорошо, и после нескольких дней мы наконец-то смогли поспать несколько часов. Снова начался прекрасный день. Надо было остерегаться замаскированных стрелков. Одно из подразделений нашей роты должно было охранять большой склад в казематах. Там находился арсенал со всем оружием и военной техникой русских, и более того – продовольственный склад, военный магазин и огромное количество овса и картофеля. Утром унтер-офицер Лиш принес нам прямо в расположение большой ящик масла, ящик сухарей и белого хлеба, сырокопченую колбасу, консервы и еще груду разных вещей из магазина, таких как почтовая бумага, карандаши, блокноты, гребешки, зеркала, жидкость для волос и пудру, и еще Бог знает что. Теперь у нас вдруг снова все было. Еще поступило продовольствие и еда из полевой кухни. Также прибыла почта. Было очень жарко, и ящик масла возле нашего окопа начал постепенно таять. Для того чтобы установить потери, была перепроверена численность личного состава. Большинство погибших еще не было убрано, они все еще лежали повсюду в крепости. Прямо позади нас были казематы с конюшнями. Там также были оборудованы новейшие образцовые стойла. В конюшнях большинство лошадей были или уже мертвыми, или же умирали. У входа лежал мертвый русский, уже раздутый и [два слова неразборчивы], перед входом немецкий солдат, который также уже почернел, как сапог. Под открытым небом были сотни лошадей, большинство уже распухшие и готовые взорваться, и тоже уже порядочно воняющие. Кобылы с жеребятами тоже лежали вокруг, и часто можно было увидеть маленького жеребенка, стоящего перед матерью, или наоборот. После того как мы тщательно обыскали конюшни и не обнаружили ничего подозрительного, мы осмотрели следующий дом. Там в сарае стоял танк, в самом доме находилась аптека и одна комната со всевозможными медицинскими инструментами и приборами. Это все стало добычей огня, потому что позже по приказу дом должны были поджечь. Со стороны Северного острова опять раздались выстрелы, это русский быстро занял позицию на валу, выпустил пару пулеметных очередей и скрылся. Поймали одного русского, когда он стрелял из вентиляционной шахты одного из уже занятых нами казематов. И, тем не менее, день для нас прошел довольно спокойно. Наши танки повторно атаковали Северный остров. Я не мог не рассмеяться, потому что для атаки использовали не наши танки, а трофейные русские, на которых уже был нарисован крест вермахта. Позже присоединился еще и французский танк, и, таким образом, „один русский“ и „один француз“ атаковали русского. Наш самолет-разведчик, „Физелер Шторьх“, пролетел над Северным островом, но сразу же был обстрелян. Настала ночь, и мы оставались в своих окопах»[217].

25 июня капитан Хаусведелль сделал запись в дневнике о первых днях войны: «22.06. в 3.15 начался ад. Это было зрелище, которое мы никогда не смогли бы себе вообразить: 4 минуты мощнейшего сосредоточения огня в районе нашего наступления, по крепости Брест-Литовска.

Первое впечатление после артиллерийской подготовки и переправы первых надувных лодок: русский застигнут врасплох, причем полностью. Не сопротивляется! Новое вооружение: химические минометы и артиллерия всех калибров вплоть до 600-мм орудий парализуют любые действия противника.

Наши ударные группы быстро продвигаются вперед.

К сожалению, некоторые недолеты артиллерии приводят к потерям в 3-й роте. 30 человек за один раз (в Реестре погибших дивизионного пастора Рудольфа Гшёпфа значатся 6 военнослужащих 130-го пехотного полка (все из 3-й роты), погибших от огня реактивных минометов „Небельверфер“[218]. Число раненых при этом могло составить 24 человек. – Б.С.).

В 3.50 не поврежденным захвачен так называемый „мост им. Хиппа“. Становится заметным первое сопротивление. Отдельные пулеметчики и стрелки ведут отчаянный и, в то же время, меткий огонь.

Первые потери.

Переправа продолжается по плану. Запланированная установка недостающей части моста не удается. Штурмовой мостик ломается.

Поступают первые пленные.

Командный пункт полка перемещен вперед к Бугу. Командир лично руководит переправой. Противотанковые орудия необходимо переправить в первую очередь.

В 6.45 штаб полка переправляется через Буг. На другой стороне возвращающиеся еще раненые. Лейтенант Эмайр – среди них.

14-я рота ввела в строй один русский грузовик и под командованием хауптфельдфебеля отвозит раненых назад и, соответственно, везет боеприпасы вперед.

В другом автомобиле лежит тяжело раненный Хельмут (имеется в виду обер-лейтенант Хельмут Мильнер из 4-й роты 130-го пехотного полка, умерший в тот же день, 22 июня. – Б.С.), мы как раз продвигаемся вперед. У меня сердце будто остановилось. Я позвал его, он не отреагировал. Возможно, он уже мертв. Мой хороший друг и лучший товарищ. Теперь его нет.

Новый командный пункт находится на восточной окраине Южного острова, здесь у нас хорошие условия для наблюдения.

Связь хорошая, и мы постоянно на связи с I и II батальонами.

Хотя перед правым батальоном меньше сил противника, его продвижение вперед затруднено из-за болотистой местности. В частности, тяжелое вооружение почти невозможно двигать вперед.

Танки – не раз раздается предостерегающий оклик – кажется, они прорвались из крепости – уничтожаются, всего 11 штук.

Положение складывается так, что необходимо как можно скорее подвезти вперед артиллерию и тяжелое вооружение.

Так постепенно активизируется сопротивление в крепости. 135-му будет трудно. III батальон подтянут для зачистки Южного острова. И здесь все чаще начинают стрелять.

Между тем I батальон захватил и два других важных моста на юго-западной окраине Бреста. 2-я боевая задача полка: высота 140 достигнута. Сейчас 8.15.

Потери тяжелые, досталось как раз лучшим офицерам: обер-лейтенант Шпангемахер ранен, лейтенант Кёрнер из 6-й роты, полковник Велькер, командир 98-го артиллерийского полка, ранены.

Первая половина дня проходит в подтягивании вооружения, зачистке нашей полосы наступления от замаскированных стрелков и стрелков на деревьях, для чего, в первую очередь, был подведен III батальон.

Затем командир едет со мной к форту III возле Тришина, куда должен быть перемещен новый командный пункт.

Полдень. Оба передовых батальона разделены для обороны, ожидают подхода артиллерии, которая должна подойти, переправившись через недавно возведенный мост, и снова готовы к наступлению в сторону высоты 144, нашей задачи дня. Примерно в 16.30 мы ее достигли.

Полк выполнил свою боевую задачу на 100 % и неожиданно быстро пробился далеко вперед в своей полосе наступления. Все 4 важных моста были захвачены неповрежденными, танковая магистраль I освобождена, что открыло путь танкам группы Гудериана.

Уже ближе к вечеру мимо нас проходят моторизованные колонны: передовой отряд XII армейского корпуса, первые танки.

Вечером к нам еще поступает приказ переместиться в город и охранять его.

Еще стреляют. Это замаскированные стрелки, правда, часто сказывается нервозность солдат.

Сначала мы перебираемся в „красный“ дом партии, войска отдыхают, но находятся в состоянии боевой готовности.

На следующий день и в последующие дни, в то время как в отдельных частях крепости еще упорно сражаются, мы охраняем город, многочисленные склады разного рода и пресекаем часто случающиеся акты мародерства со стороны населения.

В ночь на 24.[06.1941 г.] один русский танк вырывается из крепости, доходит до моста на восточной окраине и застревает там в [немецких] колоннах. Экипаж машины захвачен в плен. Среди них отчаянные ребята.

25. [06.] в 12.00 II батальон поднят по тревоге и передан в распоряжение 135-му пехотному полку для зачистки Северного острова.

Там еще держатся, пожалуй, примерно 25 офицеров и 400 солдат.

Оказалось, что Брестскую крепость защищали элитные войска Красной Армии.

Командир XII армейского корпуса прибыл на наш командный пункт и поздравляет [нашего] командира»[219].

26 июня от перебежчика немцы узнали, что Восточный фронт обороняют около 20 офицеров и 370 солдат, вооруженных одним четырехствольным зенитным пулеметом, 10 легкими (ручными) пулеметами, 10 автоматами, винтовками и 1000 ручными гранатами. У них имеется достаточное количество боеприпасов и продовольствия. Воды не хватает, но ее добывают из вырытых ям. В форту остаются женщины и дети. Окруженных возглавляют один майор и один комиссар (вероятно, имеются в виду Гаврилов и Скрипник. – Б.С.). Защитники форта принадлежат главным образом к 393-му зенитному дивизиону 42-й дивизии.

К середине дня 26 июня немцам удалось ввести в строй один французский танк «Сомуа» и один советский танк. Их огонь по бойницам снизил интенсивность огня из Восточного фронта, но полностью подавить сопротивление не смог.

Кроме того, удалось ввести в строй одно штурмовое орудие, оставленное 22 июня на Северном острове из-за повреждений. На следующий день оно было использовано для зачистки оставшихся очагов сопротивления. По словам Шлипера, «отдельные русские снова и снова стреляли из самых невозможных укрытий, таких как мусорные баки, кучи тряпья и т. д. Из Восточного форта все еще стреляли»[220].

26 июня в 14.05 45-й разведбат докладывал: «Попытка прорыва в районе расположения батальона, предпринятая ночью врагом, была пресечена. При этом было убито примерно 25 русских.

Во время разведки в Северном форту застряла и осталась без движения наша бронированная дозорная машина. Экипаж вернулся обратно. Планы на следующий день: согласно указанию полковника Йона»[221].

81-й саперный батальон в суточном донесении в 14.15 26 июня сообщал: «1). В центральной части крепости и на Северном острове были успешно применены подрывные команды, по одной в каждом районе.

Потери при этом составили: один убитый и один раненый.

2). Устройство подъездных путей из Тересполя к мосту возле командного пункта батальона.

Ремонт технического имущества. <..>

5). В ходе проведения подрывных работ в центральной части крепости восточнее Северного моста обрушились целые части домов, так что в плен сдались примерно 80 русских. Они были взяты в плен пехотой. Враг находится в здании восточнее Северного моста.

6). Согласно телефонограмме из дивизии было отменено подчинение военно-строительной роты»[222].

26 июня в 15.00 штаб 45-й дивизии направил промежуточное донесение в штаб LIII армейского корпуса: «1). Наблюдается прогресс в ходе зачистки крепости. Слабое сопротивление, противник страдает от нехватки воды, в результате операций штурмовых групп в первой половине дня захвачено 450 пленных.

2). Дальнейшая зачистка с использованием танков.

3). Особых событий нет»[223].

135-й пехотный полк в суточном донесении за 26 июня, поступившем в штаб 45-й дивизии в 21.30, докладывал: «1). Положение, в общем, без изменений. В результате подрывов из центральной части крепости примерно 60 русских перебежали на Северный остров и сдались в плен. По их словам, еще 200 погибли в результате этих взрывов. Производится зачистка укрепления 145, захвачено еще примерно 60 пленных. Окруженный враг продолжает ожесточенно обороняться в Восточном форту Северного острова. Атака с использованием дымовых шашек [добавлено: дымовых гранат], ручных дымовых гранат не принесла успеха, в ответ из амбразур был открыт сильный ружейный и пулеметный огонь. <..>

7). Дальнейшая блокада. Атаковать Восточный форт Северного острова не планируется»[224].

Вечером 26 июня Шлипер издал благодарственный приказ по случаю взятия Брест-Литовской крепости: «Товарищи 45-й пехотной дивизии!

С момента моего предыдущего приказа по части, в котором я вам напомнил о днях, проведенных у Эны (в войне против Франции 45-я пехотная дивизия понесла большие потери при форсировании реки Эны 09–12.06.1940: 334 погибших, 28 пропавших без вести и 1022 раненых[225]. – Б.С.), в 5-дневной тяжелейшей борьбе вы взяли город и крепость Брест-Литовска, которые стойко и упорно до ожесточения оборонялись силами, по меньшей мере, одной дивизии русских элитных войск. Несмотря на мощнейшую артиллерийскую подготовку, вам пришлось захватывать вал за валом, дом за домом, укрепление за укреплением и производить их зачистку, а затем снова очищать от коварного противника, вновь проникшего туда. Многие из вас побывали в окружении на Центральном острове и, невзирая на вынужденный огонь нашей артиллерии, героически выстояли, дождавшись освободительной операции своих товарищей.

Так были проверены и наилучшим образом дополнили друг друга дух наступления, выдержка и фронтовое товарищество. Дни под Брест-Литовском навеки станут страницей славы в книге истории дивизии из Линца! Я горжусь Вами, товарищи, и благодарю вас за вашу героическую солдатскую закалку.

Потери убитыми и ранеными тяжелы и болезненны; мы приспускаем флаги в знак уважения к жизням и крови наших товарищей, отданным ими при образцовом исполнении своего долга. Мы знаем, что эти жертвы не напрасны; ведь кровь пролита во имя чести и свободы нашей великой германской Родины, которая должна жить даже тогда, когда умираем мы.

Вперед, к новым подвигам!

Да здравствует фюрер!»[226]

Приказ был издан преждевременно: Восточный форт еще держался. Да и части двух стрелковых дивизий, оборонявших Брестскую крепость, никак нельзя было назвать элитными. И численность защитников крепости была существенно меньше, чем тогдашняя штатная численность советской стрелковой дивизии. Но Шлиперу требовалось оправдать задержку со взятием крепости, которую планировалось захватить уже в первый день войны. Вот он и придумал про элитную дивизию. Правда, взятие крепости зависело не столько от численности атакующих, а от количества артиллерии и авиации, которые они могли применить. Кстати сказать, в итоговом отчете о боях за крепость Шлипер фактически признал, что русских в крепости было меньше дивизии, приведя данные о числе пленных и убитых красноармейцах. Вместе их оказалось более 9000 человек, но никак не 14 483 человека – штат советской стрелковой дивизии военного времени от 5 апреля 1941 года, и тем более 17 166 человек – штат советской стрелковой дивизии военного времени от 10 июня 1940 года, по которому и содержалось большинство советских дивизий 22 июня 1941 года. В то же время уже 26 июня произошло ощутимое снижение уровня советского сопротивления, и многие германские солдаты и офицеры впервые с начала войны против СССР смогли передохнуть.

26 июня накал борьбы в крепости спал, но в суточном донесении 45-й дивизии, отправленной в штаб LIII армейского корпуса вечером 26 июня, практически в то же время, когда писался благодарственный приказ, ситуация выглядела не так оптимистично: «1). Брестская крепость за исключением одного укрепленного пункта очищена от противника. Приходится считаться с отдельными вражескими стрелками, появляющимися внутри и в окрестностях Брестской крепости. <..>

3). Планы: дальнейшая зачистка Брестской крепости с использованием танков»[227].

26 июня раненый обер-лейтенант 5-й роты 133-го пехотного полка Михаэль Вехтлер записал в дневнике: «Теперь Центральный остров полностью в наших руках. Только офицерский бункер на Северном острове все еще держится. Днем без особых происшествий»[228].

В тот же день, 26 июня, в письме своей невесте Ине Г. Вехтлер описал бои за крепость: «Любимая! Иночка!

Уже по внешнему виду письма – чернила и настоящая почтовая бумага – ты можешь догадаться, что в данный момент у нас стало немного спокойнее. Мы все еще возимся тут, в старой крепости, которую русский защищал с таким фанатизмом и самоубийственным ожесточением. Даже сейчас, уже после того, как мы давно продвинулись в ядро крепости, в нашем тылу постоянно стреляют со всех сторон, особенно по ночам. Из домов, которые уже неоднократно обыскивали, разрушали и откуда уже выкуривали противника, вдруг опять целый фейерверк выстрелов, мы снова заходим, обнаруживаем 2 или 3 русских, укрывшихся с пулеметом, уничтожаем их – полчаса спустя снова гремят выстрелы из того же дома. Стрелков на деревьях не так-то просто обнаружить, стреляют постоянно, и никто не может быть уверен, что он не попадет такому на мушку. За первые два дня нам не попалось ни одного русского в обмундировании, мы вытаскивали их из укрытий то в нижней рубашке, то в кальсонах, то в трусах или в каких-то странных спецовках, испачканных до неузнаваемости. Притворяются мертвыми, а потом вдруг давай снова стрелять сзади, побеги пленных – обычное дело. Это отчаянное сопротивление почти невозможно понять. Но этих советов натравливают их офицеры, а особенно политические комиссары, их сразу же расстреливают, если они предпримут попытку сдаться, поэтому они от отчаяния и обороняются до последнего. Теперь ты видишь, что здесь жестокие методы, и нужно быть готовым ко всему. И не удивительно, что в условиях такой партизанской войны, со всеми ее ухищрениями и засадами, мы несем потери. Вилли погиб первым из офицеров полка в первый же вечер (имеется в виду обер-лейтенант Вилли Хоффманн-Реми из 13-й роты 133-го пехотного полка. – Б.С.). У меня и моей роты был приказ в составе штурмовой группы захватить Южный остров. Мне в распоряжение было отдано, между прочим, одно орудие 13-й роты. С этим орудием Вилли и продвигался вперед вместе с моей ударной группой. Как только орудие было выведено на открытую огневую позицию, и была предпринята попытка уничтожить русский легкий пулемет, его расстреляли из этого хорошо установленного пулемета. В Вилли попало несколько пуль, он был убит на месте, вместе с ним – его вестовой и 3 других солдата из 13-й роты. Сам я за 2 секунды до этого отпрыгнул с дороги на пару метров вправо, со мной ничего не случилось. Вилли погиб героем, это была смерть настоящего солдата, в самом благородном и лучшем смысле этого слова. Вражеская пуля попала ему в сердце во время атаки, он даже не вскрикнул от боли.

Я должен был идти дальше, и я не мог ему больше ничем помочь. Ночью его роту отвели, я закрыл ему глаза, а на другое утро, когда наша артиллерия обстреливала крепость, мы его похоронили.

Как я тебе уже писал, для меня и сегодня остается непостижимым то, что в этот вечер со мной ничего не случилось. Я добрался до объекта атаки и залег со своей ротой перед центральным островом крепости, с которого русский открыл по нам убийственный пулеметный и снайперский огонь, огневые точки определить было невозможно. Находящийся в 15 шагах справа от меня солдат вскрикивает, наш военный фельдшер, совсем молодой парень, прыгает туда, склоняется над раненым, вскрикивает и падает рядом с пострадавшим. И тут происходит непостижимое для меня, я бросаюсь на 15 метров вправо к нему, пытаюсь поднять и вынести – русские яростно стреляют в нас с расстояния в 80 м – у меня не получается его нести, и я с большим трудом тащу его в укрытие. И ничего со мной не произошло, ни одной царапины! Это был первый раз, когда мне так повезло. Второй раз случился на следующую ночь, когда русский бросил мне под ноги ручную гранату, которая мне ничего не сделала. Ночью здесь крайне „весело“, под прикрытием наступившей темноты окруженный русский пытается прорваться в разных местах, как индеец, используя и без того плохо просматриваемую местность. Естественно, при этом всегда начинается адская стрельба со всех сторон, при этом мало кто понимает, во что он, собственно, стрелял.

Вчера мне в третий раз чертовски повезло. Сначала мы собрали „маленькую“ ударную группу из офицеров для захвата укрепленного, как бункер, дома, который уже неоднократно зачищали, но из которого снова и снова начиналась стрельба из станкового пулемета. Все шло по плану, мы нашли этого парня, который оборудовал пулеметную точку в комнате с помощью мешков с песком, он стрелял до последней минуты, а затем позволил себя убить. После этого задания я сел на своем командном пункте, чтобы написать тебе письмо. Если в составе штурмовой группы я вышел без каски, в одной рубашке, вооружившись только фотоаппаратом и несколькими ручными гранатами, то писать письмо я сел, по какой-то непонятной причине, случайно надев каску. Это почти смешное обстоятельство – каска, чтобы написать письмо, – спасло мне жизнь. Килограммовый осколок, который пробил бы мне голову, только сорвал с каски заклепки и оставил на ней несколько „царапин“.

Затем эта же штука попала, к счастью, в самую толстую часть сапога, в каблук, и лишь слегка защемила сухожилия. Рваные раны в плече и кисти совсем незначительные.

Видишь, более удачно и не могло сложиться!

Ты наверняка удивляешься, в каком тоне я пишу обо всех этих вещах, даже о смерти лучших товарищей. Но эти события наваливаются так, и они такие ужасные, что их невозможно даже выстроить в хронологическом порядке, не говоря уже о том, чтобы осмыслить их, переработать и отразить во всей их глубине и влиянии. Кроме того, постоянно требуется напряжение всех физических и духовных сил. Для письма остается так мало времени.

Только что пришло твое письмо от 10.06. Огромное спасибо за него! Оно такое милое, что я забыл об удрученных, подавленных строках, которые ты написала 14-го и 15-го. Тебе просто нужно любить меня по-настоящему, и тогда все будет хорошо. Напиши мне, пожалуйста, что ты уже не грустишь. Нужно заканчивать письмо.

Любимая, 1000 искренних приветов тебе и много, много поцелуев.

Твой Миха, который всегда тебя любит и который страстно желает только одного – скорее быть с тобою рядом»[229].

26 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «С 2 до 3 часов [ночи] я должен был бодрствовать, было уже очень светло. Очень сильно стреляли, затем немного поспал. В 9.30 нужно было идти к фельдфебелю Нойбауэру, но он толком ничего не знал. В атаке он каждому кричал: „Я вас очень прошу, сделайте это, я – отец семейства“ и т. д., мы должны были прочесать дома, подошли к казематам, полностью забитым боеприпасами, оружием, продовольствием, например, 800 вагонов овса и картофеля. Я нашел компас, пишу сейчас, а над нами и рядом с нами свистят пули. Чертовски жарко. Воняет так, что уже почти невозможно терпеть, возле домов, должно быть, ужасно много убитых.

Летает очень много самолетов (пикирующих бомбардировщиков и т. д.), мне вот интересно, как долго мы еще пробудем в этом районе. В 17 часов 3-му взводу было приказано выступать, пошли в казематы в качестве охраны, ведь они уже очищены [от русских]. Можно было видеть, что у русских не было времени даже одеться, все лежит вперемешку, они взяли лишь оружие и пустились наутек. Мы раздобыли себе соломенные тюфяки, в 22 часа легли на нижнем этаже. С 23 до 24 часов был на посту у пулемета с ефрейтором Цодлем. Почти не стреляли, я улегся спать»[230].

Запись за 26 июня в ЖБД 45-й дивизии гласит: «Облачно и тепло».

«Ночью для проведения зачистки на Северном острове в подчинение дивизии передаются танки („Сомуа“) с бронепоезда № 28. Один из них прибывает в течение дня. Ночью ведется активная стрельба, причиной которой явно в целом можно считать состояние войск, ведущих беспрерывные бои уже не первый день. Утром ударные группы 133-го пехотного полка и 45-го разведывательного батальона берут по одному очагу сопротивления (объект 145 и Дом офицеров), при этом особенно хорошо зарекомендовали себя подрывные саперные отряды. В общей сложности взято 450 пленных. Приказано обеспечить охранение мостов в Бресте и окрестностях, что и было выполнено. Восточный форт Северного острова все еще держится. Проведена подготовка к его захвату с использованием приданных танков и уже введенных в строй двух трофейных русских танков; кроме того, 135-й пехотный полк предпринял попытку ослабить сопротивление гарнизона путем обстрела из минометов и применения дымовых шашек.

В ходе допросов пленных в этот день становится ясным, что дивизия сражалась против специально подготовленных и политически вышколенных русских солдат. В крепости находилась школа ГПУ, что подтвердилось в результате последующих наблюдений.

По поводу дальнейшего использования дивизии еще ничего не ясно. Как следует из телефонных переговоров, она станет резервом Верховного командования сухопутными войсками»[231].

Насчет «политически вышколенных русских солдат»! И «школы ГПУ» – это попытка оправдать задержку с подавлением последних очагов сопротивления. В крепости была только школа политруков, не имеющая отношения к НКВД. И если даже, с большой натяжкой, считать курсантов этой школы «политически вышколенными солдатами», нет никаких оснований считать, что именно они преобладали среди защитников крепости. Например, среди последних защитников Восточного форта, согласно немецким донесениям, преобладали бойцы 393-го зенитного дивизиона 42-й дивизии, который никак не может считаться элитной воинской частью. Здесь играло роль то, что в Брестской крепости немцы столкнулись с сопротивлением кадровых армейских частей и кадровых частей пограничников. Подавляющее большинство красноармейцев и командиров к моменту немецкого нападения служили больше года, а многие, особенно пограничники, среди которых была большая доля сверхсрочников – по несколько лет, и успели относительно неплохо усвоить военную науку.

Под 26 июня в рукописных заметках капитана Эриха Мареша задачи 45-й дивизии определены следующим образом: «1) полный захват Брестской крепости;

2) наступление в a) юго-восточном направлении, если наступит случай; b) удар в северо-восточном направлении, если наступит случай»[232].

В тот же день в заметках Мареш отметил: «Положение Брестской крепости:

Истощить силы оставшихся защитников.

400 курсантов школы ГПУ сдались из-за недостатка воды (под курсантами школы ГПУ понимает всех сдавшихся защитников Восточного форта, большинство из которых принадлежали на самом деле к 393-му зенитному дивизиону 42-й дивизии. – Б.С.)

В общей сложности в крепости [находилось] приблизительно 6 пехотных полков, из них пленены 61 офицер + 6000 солдат и 9 политических комиссаров.

Ночью атака с использованием огнеметов!»[233]

26 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Ночью всегда горел один большой дом, чтобы осветить все вокруг. Ночью русские всегда становились дерзкими. Однажды один русский прокрался к позиции, где был установлен тяжелый пулемет, схватил тяжелый пулемет и убежал. Другой подобрался к стрелковому окопу и бросил туда ручную гранату. Так, некоторые из них обманным путем пробрались через наши позиции, чтобы открыть огонь по нам с тыла. Некоторым это удалось, но днем их снова обнаружили и обезвредили.

В первой половине дня несколько танков проехали внутрь и стреляли у входа в стены Северного острова. Французский танк въехал колесом в замурованный колодец и застрял там, экипаж был вынужден его покинуть.

К обеду стало чудовищно жарко, и поэтому мертвые лошади начали вонять еще сильнее. Нас ужасно мучила жажда, и мы пили воду из ближайшего колодца, несмотря на то, что считалось, будто все колодцы в крепости были отравлены.

Все уже занятые нами казематы еще раз тщательно обыскали на предмет спрятавшихся русских. Все было связано подземными ходами. Под землей были огромные спальни русских солдат, все вверх дном, и везде полный бардак, ужас, кровати, покрывала, подушки, белье, полное снаряжение, книги, и обувь, и одежда, все вперемешку. Можно было догадаться, что эти спальни были покинуты в большой спешке и тревоге. В одной из комнат было оборудование фотографа-любителя. В другой – стояли металлические шкафы, содержимое которых, бумага и секретные документы, было сожжено; на стенах висели плащи офицеров и комиссаров. Вокруг были разбросаны музыкальные инструменты, такие как баяны, скрипки и щипковые инструменты, целые горы, люди здесь были, видимо, музыкальными. И вот оружейная, в ней были собраны боеприпасы и, помимо прочего, легкие и станковые пулеметы, минометы, винтовки, карманные буссоли и всевозможный хлам. Теперь краткое посещение магазина. На полу были рассыпаны соль, мука, сахар, рис, кофе, пуговицы, пудра, карандаши, гребешки, и все, что еще возможно, вперемешку. Также жратва – такая как хлеб, консервы, колбаса, рыба, бочка масла и так далее. Следующим стал огромный склад одежды. Вначале шла комната с зимними вещами, тулупами, пальто, варежками, валенками и тому подобным, рядом комната с бельем, спортивной одеждой, теплым и легким бельем. Каждый солдат сразу же сменил свое белье. Простыни и белье, новехонькие, были сложены стопками, как в крупном универмаге. Дальше шла комната с сапогами и ботинками, шорная мастерская с конской упряжью и кучами ременного снаряжения. Соседняя часть здания оказалась медицинским пунктом со всем оборудованием и инструментами и медикаментами. Напротив находились автомастерская и оружейная мастерская. Большой оружейный склад рядом с ней взлетел позавчера на воздух. Вокруг все сравнялось с землей. Гранаты оттуда пролетали еще на 100 м дальше. Перед этим казематом находились длинные ряды абсолютно новых повозок и полевые кухни. Итак, трофеев было предостаточно, но самое главное пока еще – борьба. Русские оказывали отчаянное сопротивление. После обеда подошла зенитная артиллерия, которая прямой наводкой обстреливала казематы Северного острова. Стены были уже достаточно продырявлены, и с каждым попаданием высоко вздымались красные клубы пыли. Противотанковая пушка грохотала, и французские и русские танки рядом с зениткой обеспечивали огневую поддержку. Но все было тщетно; наружу никто не вышел, хотя Северный остров был битком набит русскими. Всю ночь напролет мы должны были в этом же районе нести охрану напротив Северного острова»[234].

Шлипер спешил отрапортовать о взятии крепости, поскольку начальство проявляло беспокойство по поводу того, что ее не удалось взять, как планировалось, в первый день вторжения. 23 июня командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок отметил в дневнике: «Противник продолжает удерживать цитадель в Брест-Литовске»[235]. 25 июня он констатировал: «Сегодня после очень тяжелых боев наконец пала цитадель в Бресте»[236]. Но уже на следующий день, 26 июня, фельдмаршал был вынужден сделать существенную оговорку: «Оказывается, кое-какие бункеры цитадели Бреста все еще продолжают держаться, и наши потери там высокие. Таким образом, рапорт от 25 июня соответствует истине далеко не полностью. Противник также продолжает удерживать кое-какие небольшие укрепленные узлы далеко за нашей линией фронта»[237].

Также 25 июня начальник Генерального штаба германских сухопутных сил генерал-полковник Франц Гальдер записал в дневнике отчет адъютанта Гитлера от люфтваффе майора Николауса фон Белова (1907–1983) (закончил войну полковником), состоявшего офицером связи в штабе 2-й танковой группы Гудериана: «Подтверждается, что 45-я пехотная дивизия, по-видимому, зря понесла в районе Брест-Литовска большие потери». В связи с этим Гальдер дал указания генералу артиллерии Фрицу Бранду, занимавшему должность генерала артиллерии при главнокомандующем сухопутными войсками: «а. Выяснить эффективность огня наших установок „Карл“ [тяжелые артсистемы] по району Бреста.

б. Расследовать действия 45-й пехотной дивизии в районе Бреста»[238].

Вот и торопился командир 45-й дивизии поскорее сообщить о взятии крепости, еще до приезда Бранда, хотя Восточный форт немцы еще не захватили. И итоги инспекции оказались для Шлипера благоприятными. 27 июня Гальдер отметил доклад полковника (в дальнейшем – генерал-лейтенанта) Виллифранка (Вильгельма Франсиса) Окснера (1899–1990), инспектора по химическим войскам, осужденного после войны на 25 лет заключения за военные преступления, о результатах «огневого воздействия реактивных установок, ведших огонь по району Бреста. Результаты как будто исключительно хорошие»[239]. А 28 июня начальник Генштаба зафиксировал доклад генерала Бранда: «Отчет о боях за Брест-Литовск (31-я пехотная дивизия). Действие тяжелых метательных установок и артиллерийских систем „Карл“ само по себе весьма эффективно, однако сопротивление превосходящих по численности и фанатически сражающихся войск противника было очень сильным, что вызвало большие потери в составе 31-й пехотной дивизии. Ошибок в действиях дивизий, по-видимому, не было»[240]. Здесь очевидная ошибка – вместо 31-й дивизии должна была быть 45-я.

Бок тоже был удовлетворен действиями 45-й дивизии. 27 июня фельдмаршал записал в дневнике: «В полдень приехал Вейхс (2-я армия) (командующий 2-й армии генерал-полковник барон Максимилиан фон Вейхс (1881–1954), закончил войну генерал-фельдмаршалом. – Б.С.) со своим заместителем начальника штаба подполковником Вицлебеном; во второй половине дня меня навестил генерал артиллерии Бранд из Верховного командования сухопутных сил, который описал мне в деталях атаку на цитадель в Бресте»[241]. 4 июля фельдмаршал проездом побывал в цитадели, о чем сделал запись в дневнике: «Ездил через Брест-Литовск в Барановичи. Брестская цитадель выглядит ужасно»[242].

Как вспоминал Николай Семенович Гутыря (1918–1970), фельдшер санчасти 84-го стрелкового полка, лейтенант медицинской службы, награжденный за оборону Брестской крепости медалью «За отвагу», «немцы настолько сжали кольцо, что мы внутри крепости остались только в одном здании саперного батальона в подвале, на первом этаже и периодами на втором этаже. Выше и на крыше, а также вокруг нас – везде были немцы. Наших бойцов насчитывалось 150–180 человек. Немцы наше здание никак не могли взять из-за героической защиты. Тогда они начали его подрывать, закладывая снаружи взрывчатые вещества. И так рано утром взорвали часть здания с восточной стороны, и мы оказались с одной стороны открыты, как на ладони. Бойцы, которые могли передвигаться, прятались в боковые комнаты и оттуда вели огонь. Во время обвала было привалено кирпичом не менее 50 человек. Комиссар тов. Фомин получил контузию и ранение обеих ног… Немцы от нас находились очень близко (за стенами), и в 11–12 часов дня последовал второй взрыв с противоположной стороны, и в этот момент гитлеровцы с криком, ведя сильный автоматный огонь, налетели со всех сторон на оставшихся в живых, раненых, контуженных и изнуренных бойцов и офицеров и забрали всех в плен – всего 100–120 человек.

Итак, 26 июня 1941 г. в 11 или 12 часов дня прекратилась героическая (а я говорю героическая потому, что сражались наши воины действительно героически) защита центральной части Брест-Литовской крепости»[243]. В плену оказались руководители обороны – заместитель командира 44-го стрелкового полка по хозяйственной части Иван Николаевич Зубачев и заместитель командира 84-го стрелкового полка 6-й стрелковой дивизии по политчасти Ефим Моисеевич Фомин. Почти сразу Фомин был выдан немцам одним из красноармейцев и расстрелян.

Последние 450 защитников Цитадели были захвачены в плен 26 июня после подрыва нескольких отсеков кольцевой казармы Дома офицеров и пункта 145. Петр Павлович Кошкаров, политрук, заместитель начальника политотдела 42-й дивизии по комсомолу, свидетельствует, что Фомин попал в плен вместе с капитаном И.Н. Зубачевым, а из записи в личной карточке военнопленного Зубачева следует, что Иван Николаевич был взят в плен 26 июня 1941 года[244].

Майор П.М. Гаврилов с чужих слов описывает эпизод с пленением Фомина, который он ошибочно относит к 30 июня: «…Во второй половине дня фашисты разбомбили (в действительности – взорвали. – Б.С.) казарму у Трехарочных ворот, под развалинами оказались руководители штаба обороны Цитадели Фомин, Зубачев, Кошкаров… раненых и тяжело контуженных командиров схватили фашисты. И тут нашелся подлый предатель, который выдал полкового комиссара Фомина. Гитлеровцы расстреляли его у Холмских ворот»[245].

Эпизод с расстрелом Фомина описал в своих воспоминаниях старший сержант 84-го стрелкового полка Александр Сергеевич Ребзуев (1919–2001), за оборону крепости удостоенный медали «За отвагу»: «Полковой комиссар Фомин вместе с несколькими уцелевшими бойцами, среди которых находился и я, был извлечен гитлеровцами из-под развалин взорванного ими здания, где мы оборонялись. Обессиленных, раненых и оглушенных взрывом, нас построили у Холмских ворот крепости и принялись обыскивать. Комиссар к этому времени был одет в гимнастерку простого бойца. Исхудалый, закопченный, обросший бородой, он ничем не отличался от нас, и мы надеялись спасти ему жизнь.

Но в наших рядах оказался предатель, бывший капрал армии Пилсудского, и он решил выслужиться перед фашистами.

– Вот этот человек не боец, – сказал он гитлеровскому офицеру. – Это комиссар, большой комиссар. Он командовал нами и призывал нас не сдаваться в плен.

Офицер отдал приказание автоматчикам вытолкнуть Фомина из шеренги. Те окружили его и повели за ворота.

Его расстреляли недалеко от крепостной стены. Перед смертью Фомин вскинул вверх руку с сжатым кулаком, что-то крикнул, но треск автоматов заглушил его голос.

Так погиб наш комиссар и боевой руководитель, гордо приняв смерть от гитлеровских палачей. И в ту же ночь в темном сарае, куда заперли нас гитлеровцы, был задушен подлый предатель – пленные отомстили ему за гибель своего комиссара»[246].

Красноармеец, выдавший Фомина, явно был из «западников», так как прежде служил в польской армии и, как и многие «западники», не испытывал лояльности к советской власти. Трудно сказать, действительно ли он был задушен другими красноармейцами, или мы имеем дело с мифологическим сюжетом, согласно которому предателя ждет немедленное возмездие.

Восточный форт оборонялся наиболее организованно. В этом была бесспорная заслуга майора Гаврилова и капитана Касаткина. Гаврилов вспоминал: «Нам с капитаном Касаткиным стало известно, что у зенитчиков имеются исправные радиостанция, телефонные аппараты, кабели. В складах хранилось продовольствие и боеприпасы. Все это было взято на строгий учет. У подножия внешнего вала Восточного форта стояли два зенитных орудия, которыми командовал старший лейтенант С.Ф. Шрамко (командир батареи 333-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона Сергей Феодосьевич Шрамко (1918–1941) погиб при обороне Брестской крепости 22 июня. – Б.С.). 100 метрах западнее – две 45-миллиметровые противотанковые пушки. Их расчетами командовал молодой лейтенант П.Г. Макаров, хотя бойцы были и не из его полка. Взяв и эту группу под свое командование, мы распределили силы, находившиеся в Восточном форту, на три роты – правого, левого крыла и центрального участка и организовали круговую оборону форта. Двумя участками ее командовали лейтенанты С.С. Марков (лейтенант Семён Семёнович Марков (1916 – после 2021), командир транспортной роты 333-го стрелкового полка и А.М. Бородич (Андрей Митрофанович Бородич (1915–1980), командир 3-й пулеметной роты 333-го стрелкового полка. – Б.С.). Защитников внутреннего форта, где находилась счетверенная зенитная пулеметная установка, возглавил лейтенант Я.И. Коломиец.

Сюда же, в укрытие, мы перевели свой штаб, оставив, однако, один наблюдательный пункт на Северном валу, а другой – в Восточном форту. Воспользовавшись телефонными аппаратами и кабелем, капитан Касаткин быстро организовал телефонную связь со всеми ротами, оборонявшими Восточный форт. При штабе установили рацию, с помощью которой пытались наладить связь с командованием 42-й стрелковой дивизии, но тщетно – эфир забит немецкой речью и бравурной музыкой. Тогда я приказал радисту рядовому И.Я. Зедгенидзе (Иван Ясонович Зедгенидзе погиб во время обороны крепости. – Б.С.) выходить в эфир только для принятия правительственных сообщений и последних известий. Надо было беречь радиопитание. Тут же в форту, в укрытии, мы развернули и свой лазарет – перевязочный пункт, где командовала военфельдшер Р.И. Абакумова (Раиса Ивановна Абакумова (1912–1989), старшая операционная сестра хирургического отделения 95-го медико-санитарного батальона 6-й стрелковой дивизии, за оборону Брестской крепости была награждена орденом Красного Знамени. – Б.С.). Начальником продовольственно-хозяйственного и артиллерийского снабжения я назначил лейтенанта Домиенко (Андрей Дмитриевич Домиенко (1912–1977), начальник связи 393-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона, в 1958 году был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени за оборону Брестской крепости. – Б.С.), он же отвечал и за обеспечение связи. Комиссаром стал политрук пулеметной роты 333-го стрелкового полка С.С. Скрипник (Степан Сергеевич Скрипник. – Б.С.)»[247].

В 1955 году Гаврилов составил «Конспект о защите Брестской крепости 1941 с 22/VI – 23/VII». В конспекте он не назвал фамилию комиссара обороны Восточного форта, а только описал его: «Моим заместителем по политчасти, т. е. комиссаром, был старший политрук 6-й стрелковой дивизии. Точно не помню фамилию… Внешность его, приблизительно, представляется так: высокого роста, худощавый, нос римский, лицо вытянутое, волос темноватый. Походка кавалерийская легкая, живот подтянут. Возраст лет 30–35. Выдал он себя за инструктора политотдела 6-й стрелковой дивизии». По словам Гаврилова, «под вечер 27 июня инструктор 6-й стрелковой дивизии политотдела старший политрук, фамилии не знаю, забрал с собой 7 бойцов хозвзвода и ушел из крепости». По мнению Р.В. Алиева, отождествляющего Скрипника с безымянным перебежчиком, фигурирующим в немецких документах и давшего показания о составе гарнизона Восточного форта, «именно в эту ночь политрук был взят в плен и дал показания о „душе обороны“». Имеются свидетельства, что именно Скрипника в ту ночь и потеряли бойцы 333-го стрелкового полка, оборонявшиеся в Восточном форте. Гаврилов никак не прояснял его судьбу, ограничившись комментарием: «Спасается, кто как может…». Однако Скрипник не имел никакого отношения к политотделу 6-й стрелковой дивизии, инструктором там был другой политрук из 333-го стрелкового полка – старший политрук Павел Данилович Синаев, но достоверных данных о судьбе как Скрипника, так и Синаева нет, оба числятся пропавшими без вести[248]. Скрипник, 1911 года рождения, был политруком роты 333-го стрелкового полка. Его жена, Ольга Павловна Скрипник, в августе 1946 года проживала в Житомирской области[249]. Синаев, 1907 года рождения, был политруком, а не старшим политруком, и занимал должность инструктора по информации отдела политпропаганды 6-й стрелковой дивизии. Его жена Синаева М.В. в сентябре 1945 года проживала по адресу: Брест, ул. Буденного, д. 109[250]. Отметим также, что в документах фамилия Скрипник писалась также как Скрыпник. В одном из этих документов указано, что Степан Сергеевич Скрыпник пропал без вести в июле 1941 года, был уроженцем деревни Табаново Подвесецкого района Кировоградской области и был призван Житомирским облвоенкоматом. Адрес его жены Ольги Павловны (по всей вероятности, на начало войны) был указан: Житомирская область, город Ново-Волынск, 3 военный городок ДНС, 3/71, кв. 7[251].

Р.В. Алиев полагает, что в «Конспекте» Гаврилов имел в виду именно Скрипника, так как «Скрипник был брюнетом». И выдвигает весьма спорную версию: «Возможно, Скрипник, зная о том, что немцы расстреляли всех комиссаров, пытался отвести от себя подозрения, придумав некую мифическую фигуру? И немцы так и не поняли, что комиссар у них в руках, через два дня, когда пал Восточный форт, ища среди его пленных защитников „комиссара с двумя золотыми зубами и светлорусыми волосами“»[252].

Мне эта гипотеза не представляется убедительной. Инструктор политотдела дивизии – такой же «комиссар», с точки зрения немцев, как и политрук роты, и подлежал немедленному расстрелу. То, что Гаврилов назвал своего комиссара «старшим политруком», могло быть простой ошибкой памяти. Звание «политрук» приравнивалось к званию «старший лейтенант», и его носитель имел в петлицах три кубика. В 1955 году никаких политруков уже давно не существовало. И Гаврилов, помня, что у его комиссара в петлицах было три кубика, решил, что, по аналогии со старшим лейтенантом, тот носил звание «старший политрук». В действительности же старший политрук носил в петлицах одну шпалу и приравнивался к капитану. Более правдоподобной мне кажется та версия, что Скрыпник перед самым началом войны мог быть назначен инструктором политотдела 6-й стрелковой дивизии, и в этом качестве представиться Гаврилову.

В своих мемуарах «Сражается крепость» Гаврилов называет Скрипника политруком пулеметной роты 333-го стрелкового полка и говорит о нем немало добрых слов: «Политрук Скрипник сразу же взял на учет всех коммунистов и комсомольцев из разных частей, оказавшихся в Восточном форту. Их было около 70 человек. Он сумел поднять моральный дух бойцов, обеспечил прием по рации московских радиопередач, из числа коммунистов назначил агитаторов, которые в минуты редкого затишья между боями знакомили защитников форта с последними известиями. Степан Сергеевич взял на себя заботу о раненых, женщинах и детях, личным примером и горячим словом коммуниста он вдохновлял бойцов и командиров. Комиссаром Восточного форта называли мы Скрипника в дни оборонительных боев»[253].

Скрипник в мемуарах Гаврилова фигурирует и 28 июня, когда отправили в плен женщин и детей. В тот день он сооружал белый флаг, с которым сдающиеся выходят из крепости[254]. Гаврилов предположил, что Скрипник погиб во время бомбардировки Восточного фронта 29 июня, которую он ошибочно относит к 30 июня, и утверждает, что после 30 июня Скрипника, который до этого был дважды ранен, в живых не видели[255].

Гаврилов также приводит биографические данные о Скрипнике, основанные на переписке с его женой Ольгой Павловной и братом Федором Сергеевичем. Майор утверждает, что Степан Сергеевич родился в селе Табаново на Кировоградщине, в 1939 году окончил Горьковское военно-политическое училище. У него были сын Станислав и дочь Неля. Гаврилов приводит свидетельство Федора Сергеевича Скрипника о том, что брат Степан «хорошо танцевал, пел, особенно украинские народные песни. Очень любил верховую езду. На скачках Степан, споря с ветром, мчался на лошади впереди таких же смелых парней»[256]. Любовь к верховой езде может объяснить кавалерийскую походку, которую Гаврилов отметил в «Конспекте» у своего комиссара. Посмертно Скрипник был удостоен ордена Отечественной войны I степени[257].

По словам Алиева, знакомого с полным текстом конспекта П.М. Гаврилова, «позднее появлялась информация о неких попытках прорыва (из Восточного форта. – Б.С.), окончившихся неудачей из-за больших потерь. Однако об этом не вспоминали ни защитники, ни блокировавшие их немцы.

Конспект (майора П.М. Гаврилова. – Б.С.) вносит ясность – прорывов действительно не было, а подготовка к ним велась. Прибыв в Восточный форт, майор посылал в разные стороны разведгруппы, составленные преимущественно из командиров Красной Армии (вероятно, речь все же идет о младших командирах – сержантах и старшинах, ведь в офицерах в крепости был большой дефицит, и вряд ли бы Гаврилов стал так ими разбрасываться, отправляя их с миссиями, из которых было мало шансов вернуться в крепость. – Б.С.). Именно они и понесли потери – немногие вернувшиеся смогли доложить: нацисты блокировали крепость надежно, прорыв невозможен». Тогда Гаврилов обратился к защитникам Восточного форта: «Товарищи, выход нам закрыт. Поэтому наша задача до конца выполнять присягу, т. е. оборонять крепость до последнего дыхания с тем, чтобы как можно больше истребить фашистов. Тем самым задержать наступление фашистских войск»[258].

Необходимо подчеркнуть, что Гаврилов принял единственно правильную тактику обороны крепости. Он понял, что прорывы против плотного кольца блокады, проводимые без поддержки артиллерии и танков, в условиях, когда противник располагал сильной артиллерией и пулеметами, не только обречены на провал, но и приводят к большим потерям среди красноармейцев, тогда как немцы при таких прорывах почти не несут потерь. Поэтому майор принял единственно правильное решение – оставаться в Восточном форте и обороняться там до последней возможности. Если немцы попробовали бы штурмовать Восточный форт, их потери были бы гораздо больше, чем при попытках прорыва гарнизона Восточного форта. Если же немцы перешли бы к осаде форта, они еще на несколько дней вынуждены были задержать основные силы 45-й дивизии в Брестской крепости, что и произошло в действительности. Майор Петр Михайлович Гаврилов, несомненно, был талантливым военачальником, и очень жаль, что его военная карьера оборвалась в самом начале Великой Отечественной войны.

К сожалению, защитники Центрального острова первоначально не следовали этой разумной тактике и предпринимали попытки прорыва большими силами, которые заканчивались только большими потерями с советской стороны. Руководители обороны Центрального острова не знали, что красноармейцы на самом деле пытаются прорваться из маленького котла (Брестского) в большой котел (Белостокско-Минский) и что даже в случае успеха прорыва подавляющее большинство прорвавшихся ждали смерть или плен. Если бы не было этих безнадежных попыток прорыва, возможно, защитники Центрального острова продержались бы на 2–3 дня больше.

27 июня, отложив штурм Восточного форта до того времени, когда можно будет задействовать люфтваффе, немцы занялись зачисткой уже занятой территории крепости. В этот день 45-я пехотная дивизия донесла в штаб LIII армейского корпуса о числе пленных, захваченных 26 июня по состоянию на 20.00. Всего пленных было 1116 человек, включая 1 офицера и 3 гражданских лиц. Среди пленных был 1 поляк и 14 украинцев[259]. Число же пленных в период 24 по 26 июня включительно определялось в 3062 человека, включая 32 офицера[260]. Не исключено, что офицеров среди пленных на самом деле было больше, так как часть офицеров перед сдачей в плен переодевались в солдатское обмундирование.

Как писал Шлипер в отчете, в середине дня 27 июня «удалось применить один французский танк „Сомуа“ (2 танка бронепоезда № 28 к выезду не были готовы) и один русский трофейный танк (второй из-за частых проблем с двигателем можно было использовать только условно); их огонь по бойницам и окнам заставил русского притихнуть, однако окончательного успеха это не принесло. Кроме того, одно штурмовое орудие, оставленное 22.06. на Северном острове из-за повреждений, было подготовлено к передвижению и стрельбе (частично снятый затвор был отремонтирован), были подвезены боеприпасы. Производилась зачистка оставшихся очагов сопротивления (отдельные русские, которые снова и снова стреляли из самых невозможных укрытий, таких как мусорные баки, кучи тряпья и т. д.). Из Восточного форта все еще стреляли»[261].

27 июня Шлипер отдал приказ о продолжении зачистки крепости: «1). Центральную часть крепости и южную часть Северного острова 26.06. удалось полностью очистить от врага. В настоящее время продолжает обороняться только Восточный форт Северного острова.

2). 27.06. 45-я дивизия продолжит зачистку Брестской крепости.

3). 135-й пехотный полк с находящимися в его подчинении подразделениями продолжает прочесывание и зачистку всего Северного острова, как и ранее, а также проводит разведку Восточного форта на предмет возможности создания основы для проведения операции по ликвидации этого последнего очага сопротивления.

Для этих целей полку отдаются в подчинение и до 10.00 часов подводятся к Северным воротам Северного острова:

1 французский танк,

2 русских танка под командованием обер-лейтенанта Зееле.

Подробности по планируемой операции урегулировать непосредственно с обер-лейтенантом Зееле, доложить дивизии о планируемой операции и времени.

4). 133-й пехотный полк, как и прежде, продолжает тщательное прочесывание и зачистку Западного острова, Южного острова и центральной части крепости.

5). 130-й пехотный полк с находящимися в подчинении подразделениями и далее продолжает охранять город Брест и найденные там склады.

6). Имеющееся в распоряжении время, насколько это позволяют поставленные в пунктах 2–5 задачи, использовать для того, чтобы упорядочить соединения, похоронить погибших и получить четкую картину о потерях в личном составе и имуществе. Предоставляя подразделениям максимально возможный отдых, необходимо стремиться подготовить дивизию к маршу до вечера 29.06.

7). Командный пункт дивизии прежний»[262]. Очевидно, в этот день уже было принято решение о передислокации 45-й дивизии из Бреста.

27 июня в ЖБД 45-й дивизии было записано: «Облачно, душно.

Согласно результатам допроса пленных становится известно, что в Восточном форту Северного острова находятся примерно 20 офицеров и 370 солдат с достаточным количеством оружия, боеприпасов и продовольствия. Говорят, они страдают от нехватки воды. Во второй половине дня в присутствии командира дивизии начинается обстрел форта из танковых орудий, при этом французские и русские трофейные танки подъезжают вплотную к форту. Операция не приносит успеха. Из форта по-прежнему стреляют. В остальных частях крепости продолжается зачистка от отдельных спрятавшихся русских. Солдаты с привлечением пленных начинают проводить в крепости работы по уборке и захоронению убитых на общем кладбище в Бресте (речь идет об убитых немцах. – Б.С.).

Дивизию посещает командир LIII армейского корпуса, генерал инфантерии Вайзенбергер, [который] выражает [ей] свое особое признание устно, а позднее в приказе по корпусу. Он осматривает поле боя в крепости.

Кроме того, в этот день присутствовал генерал артиллерии Бранд (генерал артиллерии при Верховном командовании сухопутными войсками) с целью получить представление о действии использованной в наступлении артиллерии.

Между тем после подавления всех очагов сопротивления, кроме Восточного форта Северного острова, войсковым частям отдан приказ, в соответствии с которым они выводятся из крепости. Движение должно начаться 28.06. Согласно приказу по армии № 2573–41 штаба 4-й армии от 27.06.1941 г. (поступил вечером 28.06.) дивизия предположительно должна стать резервом Верховного командования сухопутных войск. Пока она подчиняется непосредственно армии. Предписанная в приказе отправка усиленного полка в Кобрин не проведена. (Телефонограмма подполковнику фон Цитцевитцу, 28.06., 21.15 часов.)»[263].

135-й пехотный полк в 14.40 27 июня отправил промежуточное донесение в штаб дивизии: «1. День, в общем, прошел спокойно. Противник все еще так же стойко держится в Восточном форту Северного острова. Один политический руководитель, ночью перебежавший на нашу сторону, сообщил, что там еще находятся 20 офицеров, 360 солдат с 10 легкими пулеметами, 10 автоматами, 1 четырехствольным пулеметом и 1000 ручными гранатами. Продовольствие имеется, вырыта яма для сбора воды. Намерения сдаваться не предвидится. В 10 часов прибыли один французский и один русский танки, позже – еще один русский танк. Используя достаточное количество боеприпасов, они разведывают возможности захвата форта.

2. При возникновении возможности – захват форта»[264].

Командир 133-го пехотного полка полковник Кюльвайн в суточном донесении за 27 июня сообщал: «День 27.06. прошел для полка без единого боя. Кроме того, Центральный, Южный и Западный острова были зачищены от отдельных русских (около 30 человек). Похоронено много погибших.

III батальон, в настоящее время еще подчиняющийся 135-му пехотному полку, выполнял те же задачи на закрепленной за ним территории на Северном острове.

Уборочные работы были для изнуренных боями солдат очень тяжелой нагрузкой из-за сильного запаха разложения на всем поле боя и ввиду сильной жары. Желательно, чтобы как можно скорее для продолжения охранной службы и уборочных работ были задействованы другие подразделения (охранные).

В ходе захвата Центрального острова крепости особо отличился капитан д-р Вацек, командир 14-й роты. По его личной просьбе он был задействован в качестве командира ударной группы, которая 24.06. освободила более 40 солдат дивизии, в течение двух дней находившихся в окружении в церкви на Центральном острове. Именно он в итоге побудил I батальон к немедленному захвату Центрального острова. Остров был отвоеван у застигнутого врасплох врага полностью, вплоть до отдельных очагов сопротивления, с малыми потерями.

Полк считает, что капитан д-р Вацек, родившийся в Вене 23.05.1893, в особой степени достоин упоминания в сводке Верховного командования вермахта, что я и предлагаю сделать (погибший Вацек в сводке упомянут не был. – Б.С.»[265].

Вечером 27 июня Шлипер издал приказ о передислокации дивизии: «1). После завершения боев за крепость дивизия должна передислоцироваться в место расположения в Брест-Литовске и окрестностях, оставив необходимые подразделения для зачистки и охранения крепости. <..>

3). Крепость должна охраняться следующим образом:

a) силами 133-го пехотного полка: Южный, Западный острова и центральная часть крепости – один батальон. При этом следует обеспечить постоянное охранение центральной части крепости силами одной роты, Западный остров – силами не менее одного взвода. Ответственный: командир 133-го пехотного полка;

b) силами 135-го пехотного полка (с находящимся в подчинении II батальоном 130-го пехотного полка) – Северный остров. Ответственным за охранение Северного острова остается командир 135-го пехотного полка. Противник, до сих пор еще удерживающий объект 23, должен быть и далее блокирован в соответствии с прежними инструкциями и с использованием всех имеющихся средств, однако избегая ненужных потерь, должен быть принужден к сдаче. Находящиеся в подчинении бронированные машины, саперно-подрывные команды и прожекторы и далее остаются в подчинении. Численный состав применяемых для охранения Северного острова сил (для части западнее дороги с севера на юг примерно в количестве одной усиленной роты) определяет командир 135-го пехотного полка в соответствии с ситуацией.

4). Примененные ранее для подавления вражеского сопротивления подразделения 45-го разведывательного батальона, 45-го истребительно-противотанкового дивизиона и III батальона 133-го пехотного полка выводятся из подчинения и меняют место расположения <..>. Время выхода из подчинения этих подразделений определяет командир 135-го пехотного полка в соответствии с ситуацией, их уход маршем нужно стремиться произвести 28.06.

5). Осуществление охраны мостов и одновременно противовоздушная оборона силами дивизии согласно приказу сохраняются, как и прежде.

6). Перемещение подразделений в расположения согласно приказу, если иное не указано в пункте 4, произвести 28.06 отдельными малыми маршевыми группами с максимальной разгрузкой танковых магистралей. Своевременно связаться с органами, ответственными за регулирование движения транспорта на магистралях.

7). После завершения перемещения подразделений имеющееся в распоряжении время в значительной мере использовать для того, чтобы дать войскам заслуженный отдых и в скорейшем времени привести их снова в полную боевую готовность. Смена примененных в соответствии с пунктами 3 и 5 подразделений в пределах полка и т. д. остается на усмотрение командиров.

8). О прибытии на территорию нового расположения доложить дивизии с указанием штаб-квартир и возможных изменений, указанных в приложении данных.

Расположение штаб-квартиры дивизии прежнее»[266].

27 июня продолжился обстрел Восточного форта из 2 танков и 1 штурмового орудия, но он не принес заметных результатов, равно как и обстрел из 88-мм зенитного орудия. Тогда Шлипер связался с люфтваффе на аэродроме в Малашевичах, и получил оттуда ответ, что бомбардировка крепости может быть проведена, но для этого необходимо отвести германские подразделения за внешний вал и до Западного форта. Эта перегруппировка была проведена во второй половине дне 27 июня под сильным огневым прикрытием, чтобы защитники не могли покинуть Восточный форт. Но 28 июня низкая облачность исключила бомбардировку и подарила защитникам форта еще один день. По словам Шлипера, «плотное окружение Восточного форта было восстановлено; ночью для освещения Восточного форта были использованы русские прожекторы (частично в виде вспомогательных средств применялись автомобильные фары). Русский по-прежнему отвечал на любое неосторожное приближение. Силы, удерживавшие крепость, были уменьшены, чтобы дать части подразделений необходимый отдых»[267].

В суточном донесении за 27 июня 45-я дивизия сообщала: «В суточном донесении от 26.06. дивизия уже докладывала, что боевые действия по зачистке крепости г. Бреста в основном завершены, все еще держится гарнизон одного укрепления в северной части крепости, однако оно полностью окружено частями одного батальона. Опыт борьбы показал, что, несмотря на тщательный осмотр каждого отдельного строения, следует учитывать повторное появление отдельных вражеских снайперов из неизвестных укрытий, если не было обеспечено охранение достаточными силами.

Ввиду того, что дивизия учитывает сообщенную ей цель выступления вечером 29.06. или 30.06. для выполнения других задач и считает свою задачу в городе и Брестской крепости выполненной, делается (как уже неоднократно происходило в устной форме) запрос о предоставлении других сил для охраны города и Брестской крепости, а также для выполнения широких задач по сбору и сортировке трофеев. Дивизия считает необходимым и достаточным для этих целей наличие двух полков полиции. Просьба произвести смену как можно скорее, чтобы дивизия имела возможность использовать имеющееся до выступления время для приведения в полную боевую готовность.

Более длительное пребывание дивизии в районе Бреста (например, в качестве резерва Верховного командования вермахта) негативно сказалось бы на боевом духе дивизии, так как это воспринимается как несоответствие достижениям и состоянию дивизии. Просьба принять скорейшее решение»[268].

Вечером 27 июня начальник штаба группы армий «Центр» генерал-майор Ханс фон Грейффенберг докладывал Генштабу ОКХ о боях за Брестскую крепость: «После того как длительное ожесточенное сражение за крепость Брест-Литовска было в значительной части завершено, в заключение группа армий докладывает:

крепость представляла собой, как теперь уже стало известно, обширный опорный пункт, укрепленный современнейшими средствами и мощнейшими сооружениями, для 2 русских дивизий (реально в крепости находились 6-я и 42-я стрелковые дивизии, но скорее они были просто расквартированы в крепости, чем предназначались для ее обороны. Несколько современных ДОТов, построенных у самой линии границы в 1940–1941 годах, существенной роли в обороне крепости не сыграли и были быстро захвачены немцами. – Б.С.). Несмотря на тяжелейшие кровавые потери (убитыми и ранеными. – Б.С.) русских, общее число пленных, захваченных на данный момент только в крепости, составляет около 6000 человек, что подтверждает сосредоточение здесь больших сил.

Нейтрализация крепости в самом начале наступления была необходима не только для ликвидации этого опорного пункта, но, прежде всего, для того, чтобы быстро овладеть стратегическими дорогами и мостами транспортного узла Бреста, имевшего решающее значение для всей операции в целом.

Генерал артиллерии при Главном командовании сухопутных войск [Фриц Бранд] на месте ознакомился с ходом боевых действий. Он пришел к выводу, что сражающаяся там 45-я дивизия выполнила необычайно сложную задачу с мужеством и стойкостью. Со стороны командования, по его убеждению, при подготовке и проведении наступления были предприняты все меры, чтобы кровавые потери личного состава свести к минимуму. Возможно, что, в конце концов полное подавление крепости было бы достигнуто путем проведения перед атакой пехоты артиллерийской подготовки на протяжении нескольких дней с гораздо более широким использованием тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, по сравнению с тем, что имелось в распоряжении при выполнении данной задачи. Но и это генерал артиллерии при Главнокомандующем сухопутных войск считает спорным, учитывая наличие в крепости широко разветвленных, скрытых растительностью, мощных оборонительных сооружений. Фактическое использование артиллерии не могло быть достаточным ввиду того, что ее действие рассредоточивалось по обширной территории крепости, где находилось скопление мощных сил.

Таким образом, атака пехоты встретила на своем пути врага, превосходящего в силе, несмотря на тяжелые потери, и ожесточенно сражающегося из укрытий и мощных сооружений.

Кровавые потери дивизии тяжелы – 28 офицеров, 251 унтер-офицер и солдат убитыми; 31 офицер, 619 унтер-офицеров и солдат ранеными; 2 офицера, 206 унтер-офицеров и солдат, пропавших без вести. В храбром сражении дивизии особенно выделяются отдельные примеры героической доблести»[269].

27 июня 45-ю пехотную дивизию посетил командир LIII армейского корпуса, в состав которого перешла дивизия, генерал инфантерии Карл фон Вайзенбергер (1890–1952). Отчет об этой поездке гласил: «1). 45-я пехотная дивизия. Доклад командира дивизии генерал-майора Шлипера о предпринятых ранее действиях дивизии, в частности, о штурме крепости Брест-Литовска. Подготовка штурма осуществлялась огневым ударом реактивных минометов и артиллерии. В наступлении [на] юго-восточный остров был сначала применен 130-й пехотный полк, на юго-западный – 135-й пехотный полк, севернее острова – 133-й пехотный полк. Лейтенант… (имеется в виду лейтенант Цумпе из 3-й роты. – Б.С.) 135-го пехотного полка в отважной атаке захватил железнодорожный мост через Буг и продвинулся до железнодорожного вокзала (вероятно, здесь ошибка и имеется в виду линия железной дороги. – Б.С.). Лейтенант Кремс (имеется в виду лейтенант Йосеф-Хайнрих Кремерс – Б.С.), 81-й саперный батальон, со своими солдатами на надувных лодках (в действительности – на специальных штурмовых лодках, которые, очевидно, были надувными. – Б.С.) захватил 7 мостов через рукава Буга, образующие острова, и погиб, заняв последний восточный мост.

Крепость захвачена с тяжелыми потерями, только в одном небольшом форту все еще держатся 20 русских офицеров и примерно 150 солдат.

Общие потери дивизии составили 1133 офицера, унтер-офицера и солдата, из них одних только офицеров 31 человек убито и 29 ранено.

Командир корпуса выражает командиру дивизии свое признание за смелый натиск дивизии и дает указания по захвату последнего русского форта.

Затем командир корпуса со своим адъютантом и адъютантом 45-й дивизии майором Шмайдельмессером (имеется в виду адъютант в отделе IIа 45-й пехотной дивизии майор Шиндельмайзер. – Б.С.) направляется в крепость. Командир II батальона 133-го пехотного полка подполковник Эггельниг (имеется в виду командир II батальона 133-го пехотного полка майор Эггелинг. – Б.С.) прибыл по приказу и сопровождает командира корпуса к отдельным ротам. Там командир корпуса выражает слова благодарности и признания служащим рот, он снова разговаривает с отдельными людьми, которые рассказывают ему из первых уст о пережитом при штурме. Генерал пожимает руку собеседникам, их глаза горят, ему представляют особо отличившихся офицеров, и генерал их искренне благодарит, находящимся вокруг военнослужащим роты он говорит, что они могут гордиться таким храбрым лейтенантом и командиром роты. Медико-санитарному персоналу командир корпуса выражает особую признательность, указав при этом, что солдаты не боятся идти в бой, если знают, что в случае ранения о них хорошо позаботятся медики.

С донесением обращается полковник Кюльвайн, командир 133-го пехотного полка, ему также выражается признательность за смелое применение своих людей в бою»[270].

За 27 июня 45-я дивизия захватила 326 пленных, включая 3 офицера[271].

За 27–28 июня капитан Эрих Мареш в своих заметках отметил: «Несмотря на танковые атаки, атаки с использованием бензиновых огнеметов, части Центрального и Северного острова держатся. С 18 часов будут применяться пикирующие бомбардировщики. Отменено из-за плохой видимости»[272].

27 июня обер-лейтенант Вехтлер записал в дневнике: «Утром приказ принять командование 14-й [ротой]. Во второй половине дня предложения по награждению Железным крестом [военнослужащих] 5-й роты. Вечером в первый раз в 14-ю, но спал еще в 5-й [роте]»[273].

27 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Ночь была непроглядно темной. Прожектор зенитной пушки время от времени освещал ад, царивший на Северном острове. То там, то здесь сквозь горящие дома шныряли русские и снова открывали оттуда огонь. И опять мы обрадовались наступлению утра. Танки снова начали атаку; зенитная пушка снова открыла огонь по укреплению! В бой ввели минометы. Вновь поднялся оглушительный шум сражения. Кирпичи взлетели высоко в воздух, когда затрещала зенитная пушка; тут нужно было закрывать уши. При этом я сделал несколько снимков. На Северном острове было тихо; они больше не стреляли, но и не выходили наружу и не поднимали белый флаг. Идти на штурм внутрь мы не могли, это было слишком рискованно, поскольку все было хорошо укреплено, и возле каждой бойницы подстерегал пулеметчик. В придачу к этому, большой бункер возле Северного острова до сих пор принадлежал комиссарам. Нам не оставалось ничего другого, кроме как выжидать. Были вызваны пикирующие бомбардировщики. Но кто ж знал, когда они прибудут. Возле Северного острова догорал большой склад одежды и технического имущества. Остались большие кучи русских стальных касок. Оттуда сюда тянулся примыкающий большой плац, где сотни лошадей содержались под открытым небом. Теперь все эти бедные животные лежали здесь мертвые, вспученные, с высоко задранными ногами, валяющиеся повсюду. Все были застрелены советскими солдатами, и было заметно, что большинство из них мучительно умерло на привязи.

Как у связного, у меня была возможность рассмотреть окрестности поближе. Организация досуга русских солдат тут должна была быть неплохой. Позади за казармами находилась большая открытая сцена. Повсюду стояли картины и стенды.

Под открытым небом стояли огромные ящики с песком, скамейками и всевозможными муляжами орудий и людей. Соломенные маты, полностью исколотые штыками, свидетельствовали об их усердной военной подготовке по ближнему бою. Русские вели себя все тише, потому что их все больше загоняли в угол. Мы могли уже свободнее передвигаться. Да, мы даже принесли в расположение воду в ведре, чтобы смыть застарелую грязь. После обеда подошла полевая жандармерия с пригнанными из Бреста евреями. Они должны были собрать мертвых русских в общие могилы, а также зарыть трупы лошадей. В подвал казематов были снесены наши мертвые. Я смотрел на них, потому что практически все были мне знакомы. Сейчас они все были до неузнаваемости раздуты от жары, кожа черная, как у негров, и просто невыносимое зловоние. При каждом была бумажка с именем. У многих был размозжен череп, когда они ранеными попали в руки русских. Этот подвал с грудой мертвых был печальным зрелищем. Затем под присмотром полевой жандармерии их отнесли на кладбище героев в Бресте. Евреев заставили убрать поле боя и вычистить его насколько возможно. Ведь найти переводчика среди евреев не составило труда. Начал моросить дождь. Мы соорудили из русских плащ-палаток подобие крыши над нашими позициями. В одной из покинутых русскими позиций мы обнаружили мертвого ребенка, наверное, ему было только несколько дней от роду. Он был неглубоко зарыт прямо там. Также один ефрейтор нашел в офицерском доме мертвого ребенка, он хотел снять покрывало с кровати, и при этом схватил маленького покойника.

Как и прежде, у нас была все та же задача, которая уже сидела у нас в печенках, потому что мы уже 7 дней провели в окопах. Ночью случилось такое происшествие: два солдата рыли себе новый окоп, когда внезапно они наткнулись на останки польского солдата времен войны 1939 г. Обмундирование еще неплохо сохранилось. Их это не отпугнуло, напротив, остались в этом окопе, чтобы не рыть новый»[274].

27 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «В 8.45 я проснулся, поискал котелок, приготовили густой суп; здесь много консервных банок. Русский солдат чертовски стойкий. В здешнем форту стояла лейб-гвардия Сталина, здесь две дивизии (Эбенсэдер воспроизводит миф о русских элитных войсках, будто бы оборонявшихся в крепости. Этот миф понадобился командованию 45-й дивизии и командованию ее полков для того, чтобы объяснить как вышестоящему начальству, так и своим солдатам, почему застигнутый врасплох гарнизон так упорно и долго оборонялся. На самом деле стоявшие в Брестской крепости 6-я и 42-я стрелковые дивизии не были ни элитными, ни, тем более, гвардейскими, так как гвардейских дивизий в Красной Армии в тот момент еще не существовало. Это были обычные средние по своим боевым возможностям дивизии, как и немецкая 45-я пехотная дивизия. – Б.С.) они хорошо обороняются, но теперь это уже не сражение, а трусливые бои. В 1-й день (22.6.) два батальона сражались против двух дивизий. Эти злодеи (Die Verbrecher) окопались рядом с дорогой (на углу), эти точки возле дороги даже бетонированы; в 1939 г. на деревьях они даже [закрепили] короба, те полностью заросли так, что их и не видно. У бункера, куда Кюнсберг нас слепо гнал, теперь в атаку идут танки, 45-тонные (непонятно, какой танк имеет в виду Эбэнсэдер. Французский танк „Сомуа“ (S35), использовавшийся при штурме Брестской крепости, весил 19,5 т. Практические столько же (19,6 т) весило штурмовое орудие (Stug III). Был также 1 советский танк неизвестной марки, но в 1941 году ни один советский танк не имел массу в 45 т. – Б.С.). Если бы русский был подготовлен к нашему нападению, то, наверное, отсюда вернулись бы 10 человек (очень показательное признание. Если бы крепость была подготовлена к обороне и имела гарнизон с сильной артиллерией, то потери немецкой 45-й пехотной дивизии были бы на порядок выше. – Б.С.). 19.06.[1941 г.] он отправил артиллерию на учебный полигон, у него даже не было времени на использование минометов и станковых пулеметов, так что нам повезло. Русский напал бы на нас 25.06. (очевидно, эта вымышленная дата предполагаемого советского нападения называлось командованием 45-й пехотной дивизии, чтобы оправдать нарушающее все нормы международного права германское нападение на СССР. – Б.С.), а тогда в дураках остались бы мы. Здесь находится господин полковник (командир 135-го пехотного полка полковник Фририх Йон. – Б.С.) и все осматривает (боеприпасы). Написал домой. Подождем – будет видно, что с нами будет дальше. Сварили густой суп, очень хорош. У нас был ящик масла, ели хлеб с маслом. С 14 до 16 часов был на посту один. Повсюду ходят русские и хоронят убитых. Немецких солдат хоронят на кладбище. Давно уже пора. У меня уже борода выросла на полсантиметра. Капитана Кюнсберга безотлагательно отправляют в полевой запасной батальон, потому что он 24.06. напрасно нас загнал под огонь. Господин полковник наорал на него, мы (батальон) были рады. Теперь батальоном командует капитан Штрайт (возможно, имеется в виду капитан Эгон Штрайт (1908–1979), уроженец Вены, закончивший войну полковником, командиром 1-го танкового полка. – Б.С.). Стреляли из мелкокалиберных винтовок. Сварили себе картошки, с 22 до 24 часов в охранении с пулеметом, Гирбль и я спали. Все еще стреляют стрелки с деревьев из пулеметов и т. д. Здесь 2 прожектора, они все освещают. Постоянно запускаются осветительные ракеты для обзора местности. Хорошо поспал»[275].

Вечером 27 июня, как утверждает в мемуарах майор Гаврилов, была предпринята попытка вырваться из Восточного форта: «По моему приказу боевые группы возглавили старший лейтенант Иван Васильевич Прохоренко, лейтенант-пограничник Ануфриев и лейтенант Андрей Домиенко. Во главе четвертой группы прорыва стал политрук Степан Сергеевич Скрипник. С ним должны были выходить из окружения штаб обороны Восточного форта, раненые и женщины с детьми. В ночном прорыве с нашей стороны на этот раз участвовало более 200 человек. Действовали огнем и штыком, гранатами и прикладами. Из окружения удалось вырваться только двум-трем десяткам человек. Потеряв до 50 бойцов и командиров убитыми и ранеными, мы вынуждены были отойти на прежний рубеж обороны. В этом ночном бою погибли старший лейтенант Прохоренко, лейтенант-пограничник Ануфриев и другие. Лейтенанта Домиенко ранило в ногу. Уже после войны я узнал о том, что при выполнении приказа штаба обороны Цитадели в этот день почти полностью погиб отряд лейтенанта Анатолия Виноградова. Его группе удалось прорваться за пределы Брестской крепости и выйти на шоссе Варшава – Москва, но в неравной схватке с танками и мотопехотой противника 27 июня к исходу дня в отряде почти никого не осталось»[276].

28 июня было затишье перед бурей, т. е. перед бомбардировкой Восточного форта с воздуха. В этот день в 19.15 135-й пехотный полк в суточном донесении докладывал о положении в Восточном форту: «1). Противник по-прежнему держится в Восточном форту.

Обстрел из танков и штурмовой артиллерии не принес успеха. Запланированная на 18.00 атака пикирующими бомбардировщиками не состоялась. Причина до сих пор неизвестна (бомбардировка была отменена из-за нелетной погоды. – Б.С.) <..>

3). III батальон 133-го пехотного полка и части 45-го разведывательного батальона выводятся из крепости. <..>

5). Расположение командных пунктов полка и батальонов переносится в северо-западную часть Бреста.

II батальон 130-го пехотного полка и 5-я рота 135-го пехотного полка остаются в крепости. <..>

7). Дальнейшее подавление Восточного форта и охрана Северного острова»[277].

29–30 июня из Бреста по приказу группы армий «Центр» два батальона 130-го пехотного полка с тяжелым вооружением были передислоцированы транспортной авиацией в район аэродрома Молодечно «для выполнения особых задач воздушного флота»[278]. Таким образом, некоторые части 45-й дивизии начали выводиться из крепости еще до падения Восточного форта.

28 июня командир роты 133-го пехотного полка обер-лейтенант Михаэль Вехтлер (войну он закончил капитаном) писал своей невесте Ине Г.: «Любимая, из-за потери (смерти) (имеется в виду капитан д-р Леопольд Вацек. – Б.С.) мой командир полка вчера назначил меня командовать 14-й противотанковой ротой [133-го пехотного полка]. Новый номер полевой почты: 11826. Крепость теперь полностью в наших руках, кроме нескольких небольших точек. Наши ребята держались храбро. Мне очень нравилось служить в 5-й роте, и, на самом деле, я перехожу с большой неохотой. Как дела у тебя? Приблизительно тысяча сердечных поцелуев.

Любящий тебя жених. (Да?)». Ради экзотики, письмо было написано на бересте.

28 июня было затишье, что и отмечено в дневнике Вехтлера: «Утром в 14-ю [роту], в полк. Рота расположена на юго-западной окраине Бреста на имущественном складе. Чистим орудия и машины»[279].

Затишье 28 июня зафиксировано и в дневнике Хайнриха Эбенсэдера: «Впервые с 22.06.: в 8.30 я пошел за кофе, кухня расположена в километре к югу. Отдан приказ полка тщательно все прочесать. Кровати, проходы и т. д., но ничего не нашли. На завтрак ел масло, у нас же его много. Форма выглядит ужасно, чертовски много пыли. В первой половине дня, с 10 до 12 часов, в охранении с пулеметом, нашли граммофон, там – военные песни, и всё по-настоящему коммунистическое. У них очень много инструментов (гитары) и т. д. На каждой мелочи – советская звезда. В 17.30 – построение, отход, должны были прилететь пикирующие бомбардировщики и бомбить бункер, где укрылись комиссары, мы отошли, никто не прилетал. В 18.30 мы пришли к кучам соломы, где мы [были] ночью с 23.06 на 24.06, чистили оружие. В 21 час мы вышли в сторону Бреста. Мы, конечно же, ошиблись на 3 км, пошли в противоположном направлении, ушли на 8 км. В 22.30 мы достигли цели, которая находилась на северо-востоке от форта. Машины стоят на открытом воздухе, мы пошли по домам, расположились на полу. В 24 часа отошли ко сну»[280].

28 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Ночь прошла, как и предыдущие. Танки снова пошли в наступление. Сегодня в бой должна была вступить авиация. Нас злило то, что летчики не вступили в бой с самого начала, можно было бы избежать стольких страданий. Мы уже были по горло сыты этой крепостью. В первой половине дня пришел приказ: всем отступить, потому что Северный остров будут атаковать пикирующие бомбардировщики. В полдень мы отступили где-то на 500 м и взобрались на высокий вал, чтобы иметь возможность наблюдать за бомбардировкой Северного острова. К сожалению, в это время начался дождь. Два часа мы прождали бомбардировщики. Тогда сообщили: плохие погодные условия и плохая видимость мешают сегодня атаке летчиков. Тут нам на смену пришел другой батальон, а мы походным строем отправились в направлении к городу Бресту. В одном месте, где мы сражались в прошлое воскресенье, сделали короткий привал. Сначала мы чистили оружие, затем собрался батальон. Мы изо всех сил старались привести себя в порядок, ведь после 8-дневных боев мы превратились в стадо свиней. Я быстро сбегал в наше расположение в крепости, так как там все еще оставались мои вещи. Генерал был в крепости и наблюдал в стереотрубу за Северным островом. Невзирая на усталость и измученность боями, мы вступили в Брест с походной песней. Было 7 часов вечера, улицы были нам знакомы еще с воскресенья. Теперь город был заполнен нашими войсками. Здесь же находились и „Служба труда“ (Имперская служба трудовой повинности, РАД (Reichsarbeitsdienst, RAD) представленная на фронте строительными частями Организации Тодта, по имени рейхсминистра вооружений и боеприпасов Фрица Тодта. – Б.С.), полевая жандармерия, СС (имеются в виду военнослужащие айнзацкоманды СД „Брест“. – Б.С.) и наша дивизия. В большом доме-новостройке был оборудован лазарет для раненых русских. Мы шли строем через город как какое-нибудь пополнение, и никто не подозревал о тяжелых трудных днях, выпавших на нашу долю. Так, какой-то жалкий человек, вышедший на прогулку, хотел у нас выяснить, не резервный ли мы батальон. Вот что могло действительно возмутить измученного боями солдата. В городе я наткнулся на Алоиза Шоппера из Рорбаха, которого я не встречал со времен Франции. Ему было любопытно, остались ли в живых мы, рорбахские, Хоэнэдер, Думпс и я. Батальон ошибся дорогой, поэтому нам пришлось возвращаться обратно. После часового похода, до смерти уставшие, мы добрались до своих квартир; было уже темно. Группу управления роты разместили в домике, где жил один полячишка и три полячки. Мужчина и одна из паненок немного знали немецкий. Нам казалось почти комичным, что после такого долгого времени мы наконец-то снова обрели крышу над головой. Мы сразу же приготовили комнату ко сну и ушли туда до следующего утра. Во сне мы все еще сражались с русскими»[281].

За период 25–28 июня в ЖБД III дивизион 98-го артиллерийского полка есть следующая запись: «Осада Восточного форта. Командир дивизиона (капитан Лаш. – Б.С.) 27.06. и 28.06.1941 г. на штурмовом орудии направляется ко входу в Восточный форт и выстрелами по отверстиям и амбразурам с расстояния в 100 м подавляет огонь защищающих вход. Сдачи не происходит»[282].

28 июня в ЖБД 45-й дивизии есть следующие записи, относящиеся к Брестской крепости: «Пасмурно, тепло.

Продолжается обстрел противника в Восточном форту из танков и из отремонтированного 27.06. штурмового орудия. С соединением бомбардировщиков на аэродроме в Тересполе на вечер был согласован бомбовый удар, однако из-за плохих погодных условий он не может быть проведен.

11.20. Гарнизон форта не сдается. Дивизия получает по телефону, а потом и письменно, от группы армий „Центр“ приказ предоставить воздушному флоту 2 батальона для охраны передовых аэродромов. По приказу дивизии батальоны (без лошадей и транспортных средств, с тяжелым вооружением) должен предоставить 130-й пехотный полк (I и III батальоны). К вечеру вылетело соединение в количестве примерно одной усиленной роты (через Элк в Восточной Пруссии в Молодечно). <..>

Разговор с Ia штаба корпуса, приказ о выступлении дивизии еще не получен.

Выход из подчинения [дивизии] 2 батальонов 130-го пехотного полка воздушному флоту Кессельринга»[283].

29 июня в ЖБД 45-й дивизии были следующие записи о Брестской крепости: «8.00. Сильная облачность, тепло <..>

На Восточный форт Северного острова в первой половине дня впервые сбрасываются 500-килограммовые бомбы. Даже после этой атаки он не сдается, а продолжает стрелять. Продолжение бомбежки назначено на вторую половину дня. Кроме того, на случай, если противник не сдастся и после 2-го воздушного налета, на 30.06. подготовлено следующее: в ров вокруг форта будет залита смесь из бензина и горюче-смазочных материалов и подожжена. Ввиду того, что амбразуры форта расположены таким образом, что стрельба из них ведется по рву, существует возможность выкурить врага из укрепления описанным выше образом.

Эта подготовленная операция не состоится.

В приказе по армии и корпусу нет новых задач для дивизии. Продолжаются работы по уборке.

17.30. Ближе к вечеру на Восточный форт авиацией еще раз проводится бомбардировка. При этом сбрасывается 1800-килограммовая бомба. Успех достигается вечером. До 20.00 в плен сдались 384 человека. Комендант не был найден.

На этом ситуация с крепостью окончательно улажена.

Постепенно продолжается отправка подразделений I и III батальонов 130-го пехотного полка на аэродромы в Молодечно либо, соответственно, в Барановичах»[284].

С 8.00 29 июня самолеты начали сбрасывать на Восточный форт 500-килограммовые бомбы, но без ощутимого эффекта. Возобновившийся артобстрел форта из двух танков и штурмового орудия также не дал результатов, хотя нанес стенам некоторые повреждения. Шлипер уже собирался на следующий день выкурить защитников из форта с использованием бензина, масла и смазки, которые собирались скатывать в бочках и бутылках во рвы форта и поджигать ручными гранатами или осветительными ракетами. Но во второй половине дня 29 июня произошла вторая бомбардировка, которая решила судьбу форта. Теперь использовались не только 500-килограммовые бомбы, но и одна 1800-килограммовая, которая попала в угол стены, обращенной ко рву. По свидетельству Шлипера, «от ее детонации задрожал даже город Брест, русские не выдержали: сначала в плен сдалось некоторое количество женщин с детьми, а вечером – 389 солдат. Теперь они получили от своего командира, майора, разрешение сдаться. Они ничуть не были потрясенными, выглядели сильными и сытыми и производили впечатление дисциплинированных солдат. Майор и комиссар не были найдены, должно быть, они застрелились»[285]. Как мы знаем, майор Гаврилов не застрелился, а продолжил героическую борьбу в одиночку и попал в плен, будучи раненым, только 23 июля.

81-й саперный батальон 29 июня в суточном донесении, отправленном в 18.15, докладывал: «По пункту 1). Пробный подрыв в Восточном форту. После съема грунта на глубину 2 м достаточно 1 ящика подрывных средств (30 кг), чтобы пробить свод. <..>

7). Минирование Восточного форта»[286].

В суточном донесении за 29 июня, отправленном в 19.30, 135-й пехотный полк сообщал о воздушной бомбардировке Восточного форта: «1). Противник держится в Восточном форту Северного острова, он еще недостаточно ослаблен. В 8.00 началась атака пикирующих бомбардировщиков, которая, однако, не принесла успеха; было сброшено 10 бомб (2 не разорвались). В течение дня беспокоящий огонь по форту. Во второй половине дня, около 15.00 перебежчики. Они говорят, что офицеры не хотят сдаваться, однако солдаты готовы сдаться. Начинается подготовка подавления форта с использованием бензина. В 17.30 началась вторая атака пикирующих бомбардировщиков. Бомбы частично легли очень неплохо, но 2 наиболее точно попавшие бомбы не разорвались. В промежутке между атаками примерно 30 человек сдались в плен, однако оставшаяся часть гарнизона продолжала вести сильный огонь. Запланированная операция с использованием бензина состоится 30.06. В ночь на 30.06. будет проведен обычный беспокоящий огонь»[287].

В 20.30 29 июня 135-й пехотный полк донес, что «после последней бомбардировки число пленных увеличилось на 160 человек», а в 21.00 – на 220 человек[288].

По заключению Кристиана Ганцера, посмотревшего любительскую киносъемку бомбардировки, сделанную врачом 1-й медико-санитарной роты 45-й пехотной дивизии доктором Эрасмусом Грюнбахером (1901–1965), бомбардировку осуществляли пикирующие бомбардировщики «Юнкерс–88» (Ju 88). Из находившихся в это время в боевом применении в окрестностях Бреста подразделений люфтваффе самолеты данного типа состояли на вооружении только у 3-й авиационной эскадрильи (Kampfgeschwader 3) II авиационного корпуса, базировавшейся на аэродроме южнее Больших Малашевичей (возле Тересполя)[289].

В оперативной сводке главнокомандующего люфтваффе, составленной в 10.00 30 июня, говорилось о бомбардировке Восточного форта: «Примененные в качестве поддержки сухопутных войск боевые самолеты сыграли в наступлении под Брест-Литовском решающую роль в наземных сражениях. 5 боевых самолетов с 08.20 до 08.30 подавили правый северный форт крепости и совершили 6 прямых попаданий бомбами SD 500 („SD“ – „Sprengbombe Dickwandig“ (толстостенная фугасная авиабомба). – Б.С.). Однако вызванные ими разрушения не смогли сломить сопротивление гарнизона. Затем с 17.40 до 18.00 на форт была произведена повторная атака силами 7 боевых самолетов, спикировавших [на форт], в ходе которой были сброшены 1 бомба SC 1800 и 12 бомб SC 500 („SC“ – „Sprengbombe Cylindrisch“ (цилиндрическая фугасная авиабомба). – Б.С.), все бомбы попали в цель, после чего гарнизон покинул форт»[290].

29 июня в ЖБД III дивизиона 98-го артиллерийского полка была сделана последняя запись о боях в Брестской крепости: «После применения пикирующих бомбардировщиков, сбрасывающих на форт и рвы перед крепостными валами 500-килограммовые бомбы, русские начинают покидать форт. Последняя бомба весом 1800 кг засыпала вход, после чего остатки оборонявшихся оставляют форт. Душа сопротивления – один майор и один комиссар – застрелились (в действительности, как мы знаем, майор Гаврилов не застрелился, а продолжал борьбу, пока 23 июля не попал в плен, судьба же С.С. Скрипника осталась неизвестна. – Б.С.). 400 пленных»[291].

29 июня капитан Хаусведелль записал в дневнике: «На Северном острове в Восточном форту все еще сражаются. Теперь мы пробуем, избегая любых жертв, все возможное: танки, пикирующие бомбардировщики, штурмовые орудия. До сих пор никакого видимого успеха.

Между тем, нас отдали в резерв Верховного командования сухопутных войск, и, пожалуй, некоторое время мы еще останемся здесь.

Мы хороним наших убитых на Южном кладбище возле главной дороги. Хельмута тоже туда перезахоронили.

135-му пехотному полку досталось больше всех, и он понес большую часть потерь. Во время боев за острова крепости 133-й пехотный полк тоже был задействован. Майор Фрейтаг со своим батальоном (I батальоном 133-го пехотного полка. – Б.С.) захватил центральную часть крепости. В остальном полк боеспособен и готов к любому новому применению.

Сегодня для нас уже началась новая операция. Со вчерашнего вечера I батальон вылетает для охраны передовых аэродромов. Он отправляется в Молодечно, на северо-запад от Минска. III [батальон] должен последовать за ним.

Полк будет разрознен, к тому же II батальон все еще находится в подчинении 135-го пехотного полка.

Сегодня были первые большие специальные сообщения о сражениях на Востоке. Большие успехи вначале позволяют ожидать еще больших успехов в будущем. Бесконечные территории, которые еще предстоит преодолеть. Надо надеяться, что снабжение не подведет.

Вместе с дивизией мы добились большой, решающей победы. Для танков проложен путь, теперь они смогут беспрепятственно пройти вперед. Это стоило больших потерь, и теперь точно ясно, что здесь, в Бресте, располагались большие силы, а именно элитные части Красной Армии, вышедшие из бывших соединений ГПУ. Упорный противник, который защищался всеми средствами и с небывалым ожесточением. Русский, в особенности большевик, красный комиссар, знает, за что идет борьба»[292].

29 июня обер-лейтенант Вехтлер записал в дневнике: «День первого специального сообщения. (Специальные сообщения, в которых приводились сведения об особых военных успехах вермахта, прерывали трансляцию обычных программ немецкого радио. В тексте специального сообщения от 29.06.1941 года говорилось: „Атакованная при поддержке сверхтяжелого артиллерийского вооружения крепость Брест-Литовска переходит в наши руки. 24 июня нашими войсками взята штурмом крепость – последний опорный пункт врага“[293]. – Б.С.) Сдал в полк [одно слово неразборчиво: лошадь Теа? – Б.С.]. Бомбардировка все еще обороняющегося врага. Часть сдалась. Объезд [расположения] батальона в связи с награждением Железными крестами»[294].

29 июня солдат уже не участвовавшего в боях 135-го пехотного полка Хайнрих Эбесэдер в дневнике никаких боев не отметил: «В 6 часов – побудка, в 7 часов – построение. Чистили оружие на улице, разложили оружие, проверили, чего не хватает. В 10.15 – разделение роты, ефрейтор Райнер – командир отделения, я – заместитель в 5-м отделении, 3-го взвода больше нет, нужно было менять расположение. С 14 до 15 часов – чистить тело, [в] 15–17 часов – чистить машину. Я остался у себя, получил 8 писем, написал 4 письма. В 22.30 ушел спать»[295].

29 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Прекрасное воскресное утро, мы вспомнили о прошлом воскресенье и порадовались, что наконец-то наступил выходной день. Сначала мы основательно вычистились и вымылись. Как это было приятно, смыть с себя всю проклятую грязь. Гражданские были с нами очень приветливы. У них был большой сад с крупной красной земляникой и редькой, для нас это было такое лакомство. Дом был очень милым; из граммофона звучали русские шлягеры, тут же лежала одна немецкая пластинка: „Пей, пей братишка, пей“. Их [мы] постоянно крутили. В одном углу лежала гора зубных щеток и много бутылок водки, наверное, награбленное.

Около полудня мы услышали звук самолетов, а вскоре после этого взрывы в крепости. Снова и снова мы видели, как летели наши пикировщики, чтобы сбросить свои бомбы на Северный остров. Окна дрожали. Мы радовались, что были тут, в нашей маленькой квартире. Поляк рассказал нам об ужасах немецкого огневого налета 22-го числа этого месяца. Он также сказал, что они ожидали нашего появления еще с 1939 года. Никто не был доволен советской властью, все на нее жаловались.

Когда настал вечер, мы радовались возможности уснуть и наконец-то провести ночь в спокойствии. Мы устроились на ночь на полу на одеялах; самым лучшим было то, что мы снова могли раздеться»[296].

Интересно, что в своих заметках под 29 июня Мареш отметил: «В 8 часов произведен налет пикирующих бомбардировщиков. Кроме того, в 17 часов! Бомба 1800 кг. Большая часть сдается. Крепость пала. Внутри еще находятся 1 майор, 1 капитан, 10 лейтенантов, они еще продолжают обороняться»[297].

По всей вероятности, сведения о числе лиц, которые вместе с майором Гавриловым отказались капитулировать вместе с большинством защитников Восточного форта и остались в казематах крепости, очевидно, близки к действительности. Во время последнего боя майора Гаврилова 23 июля было убито 7 защитников крепости, а сам Гаврилов захвачен в плен. Еще 4 защитников крепости были пленены без боя в начале августа. Их общее число примерно соответствует числу, названному Марешем. И, скорее всего, большинство из тех 10 человек, которые остались обороняться с майором и капитаном, были все-таки не лейтенантами, а рядовыми красноармейцами.

Майор Гаврилов в «Конспекте о защите Брестской крепости 1941 с 22/VI – 23/VII» так описывает последний штурм Восточного форта: «Спустя некоторое время набросали шашки с ядовитым дымом. Но мы почти все были обеспечены противогазами. Так дым продержался часа два. Когда дым рассеялся, фашисты атаковали подковообразное укрепление и взяли в плен около 100 чел., госпиталь и штаб. Многие укрылись по разным местам…»[298]

Бомбардировку Восточного форта 29 июня описал в своих воспоминаниях ветеринарный фельдшер 333-го стрелкового полка рядовой Григорий Сергеевич Макаров (1918–1997): «Фашистские самолеты часа через три после ультиматума начали бомбить фугасными бомбами с замедленными действиями взрывателей до 2 тонн веса. Первая бомба угодила в левое крыло, между валами. После удара в землю я услышал тупой сильный удар. Лишь спустя минуту раздался сильный взрыв, от которого взорвался склад с минами и снарядами. Меня и еще 7 человек сильно контузило. Из правого уха и носи пошла кровь. Прибежали к нам бойцы из соседних казематов, подхватили нас под руки. И тут фашисты ворвались в наше расположение»[299].

30 июня немцы провели зачистку Восточного форта, но не обнаружили ни одного способного сопротивляться защитника крепости. Было найдено несколько раненых красноармейцев и несколько лежащих перед фортом немецких трупов. Также в форте оказалось достаточное количество боеприпасов. Те помещения форта, которые невозможно было осмотреть, были выжжены[300]. То, что в Восточном форте, даже после уничтожения склада боеприпасов в результате детонации после взрыва 1800-килограммовой бомбы, оставалось еще достаточно боеприпасов, доказывает, что сдача гарнизона форта произошла не из-за нехватки патронов, а главным образом из-за нехватки продовольствия и, особенно, воды, а также вследствие потрясения, испытанного после взрыва супербомбы.

30 июня в ЖБД 45-й дивизии о крепости говорилось только: «Облачно и тепло.

Подразделениям приказано занять свои места расположения и обеспечивать охранение Брест-Литовска»[301].

30 июня 45-я дивизия направила командованию 4-й армии донесение о захвате Восточного форта: «45-я дивизия сообщает, что 29.06. во второй половине дня ей удалось занять и Восточный форт Северного острова крепости и, тем самым, сломить еще имеющееся сопротивление. Данному успеху существенно поспособствовали две бомбардировки в первой и во второй половине дня 29.06., которые по просьбе дивизии были проведены авиагруппой, расположенной на соседнем аэродроме в Тересполе.

Укрепление занято своими (немецкими. – Б.С.) подразделениями, однако частично продолжает гореть. При этом захвачено 386 пленных после того, как сразу после полудня некоторое количество женщин и детей было выслано защитниками. Тем самым вся крепость и город Брест-Литовск надежно находятся в руках 45-й дивизии.

Дальнейшие планы дивизии: продолжение зачистки и обыск крепости частью сил, в остальном – подготовка к маршу»[302].

30 июня Шлипер издал приказ о предотвращении несанкционированного вывоза трофеев. Он гласил: «1). Охрану расположенных в городе Брест-Литовск складов трофейного имущества – за исключением склада передового отряда 45 – с 18.00 часов 30.06.1941 г. будет осуществлять исключительно полевая комендатура Брест-Литовска. Начиная с этого момента ответственность за охрану и сохранность этих запасов несет исключительно полевая комендатура Брест-Литовска.

2). Для охраны расположенных в крепости складов II батальону 130-го пехотного полка и II батальону 133-го пехотного полка обеспечить полную изоляцию крепости. Часовым дать указание допускать в крепость только тех лиц (вне зависимости от звания и чина), которые имеют при себе соответствующий действующий пропуск. На выдачу таких пропусков уполномочиваются только отдел Ib и отдел Ic 45-й пехотной дивизии. В экстренных исключительных случаях командиры II батальона 130-го пехотного полка и II батальона 133-го пехотного полка уполномочены выдавать временные пропуска по личному обращению с точным указанием основания.

Прекратить любое паромное сообщение между островами, препятствовать несанкционированным переправам. Прервать сообщение по всем имеющимся пешеходным мостикам, возведенным через крепостной ров.

Подготовить срочную передачу охранения последующим подразделениям.

3). Процесс загрузки [авто] колонн с целью транспортировки трофейного имущества в другие места должны контролировать офицеры. Принимающим подразделениям предоставить офицеров для сопровождения колонн или их частей (включая взводы и отделения), а также меньших транспортных команд»[303].

В тот же день, 30 июня, по 45-й дивизии был издан приказ о ее выводе из крепости и организации охраны на Северном острове: «1. После того как 29.06. последние силы еще оборонявшегося на Северном острове противника были вынуждены сдаться, отданные в пункте 3b [приказа № 13] распоряжения можно смягчить.

2. Начиная с 13.00 30.06. II батальон 130-го пехотного полка выходит из подчинения 135-го пехотного полка и возвращается в свой полк. Необходимые для разминирования и выполнения прочих задач силы 81-го саперного батальона переходят в подчинение II батальону 130-го пехотного полка. Все остальные подразделения, применявшиеся на Северном острове, возвращаются в свои войсковые части. Подразделения 135-го пехотного полка вывести и расположить в Брест-Литовске.

3. II батальон 130-го пехотного полка с подчиненными подразделениями 81-го саперного батальона с 13.00 30.06. осуществляет охранение только Северного острова крепости и самостоятельно проводит необходимые работы по зачистке и уборке. Ответственный: командир II батальона 130-го пехотного полка. Не задействованные подразделения 8-й роты 130-го пехотного полка могут занять место расположения рядом.

4. Охранение остальных частей крепости остается в соответствии с пунктом 3a соответствующего приказа.

5. II батальон 130-го пехотного полка и II батальон 133-го пехотного полка готовят участки крепости, в которых они осуществляют охранение, к передаче последующим силам других соединений в ближайшее время. Проходы в крепость надежно блокировать от посторонних. Вход на территорию крепости разрешен только с удостоверением командиров II батальона 130-го или, соответственно, 133-го пехотных полков по мере необходимости.

В этом пункте особенно необходимо соблюдать строгость.

6. О выполнении мероприятий по пунктам 2–5 доложить дивизии.

7. Бронепоезд 28 выходит из подчинения 45-й дивизии и с этого момента возвращается в подчинение управления полевой железной дорогой»[304].

В суточном донесении за 30 июня 135-й пехотный полк докладывал о зачистке Восточного форта: «1). Бои отсутствовали. Зачистка Восточного форта и оставшейся части Северного острова проведены II батальоном 130-го пехотного полка. <..>

3). Подчинение II батальона 130-го пехотного полка III батальону 135-го пехотного полка отменяется. 5-я рота 135-го пехотного полка возвращается из крепости в расположение в Брест»[305].

Начиная с 30 июня, 45-я пехотная дивизия занималась уже только вопросами передислокации на новое место и передачи контроля над крепостью охранным подразделениям. Бои за крепость закончились 29 июня, с падением Восточного форта. 30 июня, впервые после нападения на СССР, 45-я дивизия не имела боевых потерь.

30 июня и 1 июля, уже после захвата Восточного форта, обер-лейтенант Михаэль Вехтлер написал большое письмо Ине Г.: «Моя возлюбленная невеста!

Прежде чем я заберусь в мою большую трофейную русскую палатку, я хочу еще чуточку с тобой поболтать.

Теперь уже вся крепость, кроме одного бункера, где отчаянно обороняются офицеры и политкомиссары, в наших руках. За последние дни я несколько раз проезжал по полю нашего боя. Оно выглядит ужаснее самых худших мест сражения в Польше и Франции. Русский самоотверженно оборонялся. За каждый метр земли приходилось ожесточенно сражаться, а затем также упорно обороняться от отчаянных контратак русских, т. е. большевиков. Вот, кажется, наконец, захватили район, как вдруг с тыла и с фланга опять стрельба изо всех уголков и дыр. Но теперь уже все сделано, несмотря на противостоявшие нам отборные советские войска, невзирая на мощнейшие укрепления и на большевистских политкомиссаров, которые беспощадно гнали своих людей вперед, угрожая пистолетами, и решительно расстреливали любого из солдат, кто хотел сдаться.

А между тем уже 16.30 01.07. Оба моих лейтенанта вчера вечером прервали мою кропотливую письменную работу и принесли собственноручно приготовленный ростбиф. До наступления темноты мы еще сидели вместе и разговаривали о днях боев, о грандиозных успехах на всем Восточном фронте и, конечно, особенно горячо о предполагаемых предстоящих действиях. Работать здесь, в 14-й [роте], мне очень нравится. Ведь теперь это моя рота: теперь я полностью обеспечен транспортом, и мне пришлось вернуть мою любимую „Теа“ (лошадь Вехтлера. – Б.С.) назад в III батальон.

Сегодня у нас вечер памяти в честь погибших дивизии. Это последнее приветствие в их адрес, ведь завтра мы снова едем навстречу новому врагу. Мы, противотанковая рота, конечно же, самые первые. Настроение у нас великолепное. Мы на собственной шкуре испытали советские методы ведения боя и видели подготовку большевиков к наступлению, поэтому можем легко представить, какие последствия были бы от нашествия этих красных армий на германскую территорию, на нашу родину (на самом деле, непосредственно в районе Бреста Красная Армия до 22 июня не вела непосредственной подготовки к наступлению – Б.С.).

Поэтому каждый жаждет подобраться к горлу этого красного врага и уничтожить его.

Если нам и далее будет сопутствовать прежняя удача, то ничего не случится, и большевикам вряд ли удастся нас уничтожить.

А как твои дела, любимая? Письма опять идут бесконечно долго. Ты получила все мои письма? Что нового дома?

Я должен заканчивать письмо: подготовка к выступлению. Надеюсь, что вскоре получится снова тебе написать. Ты меня еще любишь, Иночка? Думаешь обо мне?

Я задаю глупые вопросы, да? Я же чувствую и знаю, что ты всегда рядом. Шлю тебе много, много приветов. Так часто мои мысли обращаются к тебе.

Принимай много крепких поцелуев.

Люблю, тоскую, твой Миха»[306].

30 июня и в последующие дни Вехтлер записал в дневнике: «30 июня 1941 г.

Раздобыли моторизованную полевую кухню. После обеда лежал перед моей большой палаткой на солнце. Вечером еще искупался и написал Ине.

1 июля 1941 г.

Подготовка к выступлению. В 20.30 на кладбище героев 45-й пехотной дивизии торжество в память о наших погибших. Прощаемся с ними.

2 июля 1941 г.

В 8 часов выступление по танковой магистрали. Моторизованная маршевая группа Вехтлера. В 10.15 расположение в Щеглинках возле Жабинки. В 19 часов награждение Железными крестами, которое проводил господин полковник»[307].

30 июня, 1 и 2 июля солдат Хайнрих Эбенсэдер сделал следующие записи в дневнике: «30 июня 1941 г.

В 6 часов – побудка. Встал в 8.30, умылся, лежу на диване, достал сумку для туалетных принадлежностей, это нужно только для проверки, я с ней ничего не делаю, остаюсь в квартирном расположении. Привожу в порядок вещи. Эти люди (на квартире) – поляки, они ругают русских и рассказывают, что те расстреливали поляков, бросали в тюрьмы, отправляли в Сибирь и там расстреливали. Писал. В 22.30 ушел спать.

1 июля 1941 г.

[Гагеру] нужно было к командиру полка (полковнику) 470, он получил Железный крест 1-й степени. Во всем полку [таких] 13, из них 3 рядовых, 2 унтер-офицера, остальные – офицеры. Обед был очень хорошим. В 13 часов – построение всей роты. Новое разделение, получили пополнение: 21 человек. Меня отправили к 5-му отделению, командир отделения – обер-ефрейтор Беннингхоф, я – заместитель. Рота, т. е. взводы, состоят только из трех отделений. Командир взвода – фельдфебель Тишлер. Приказано паковать вещи, мы должны были загрузить армейские машины, а затем на грузовике поехать к 11-й роте. Поменялись формой, у [Гагера] моя форма, я вынужден был ждать в купальных трусах, упаковал свои вещи, кто-нибудь возьмет нас к машине с собой. Вот только вопрос, куда она отправится, говорят про Минск. Я поговорил с людьми. В 22.45 я пошел спать, лег в форме.

2 июля 1941 г. <..>

Командир батальона вручил 9 Железных крестов II степени [в] роте <..>»[308].

1 июля капитан Хаусведелль сделал последнюю запись в дневнике о боях в Брестской крепости: «Еще вечером 29.06. русский, оборонявшийся на Северном острове, сдался. Это были 25 офицеров, 350 солдат под командованием 73-летнего майора (командиру гарнизона Восточного форта майору Петру Михайловичу Гаврилову 30 июня 1941 года исполнился 41 год, и он не был пленен 29 июня. Возможно, легенда о 73-летнем майоре родилась потому, что у Гаврилова были седые волосы. – Б.С.), кроме того – 6 женщин и 8 детей. Среди них железные ребята. Авиабомбы, которые мы в конце сбросили на них, пожалуй, потрясли их.

2 бомбы по 1800 кг сильно повредили укрепление (в действительности была сброшена только одна 1800-килограммовая бомба. – Б.С.).

Вчера мы осмотрели поле боя на Северном острове. Зрелище там было довольно диким. Картины, которые лучше не описывать, если учесть, что там одну неделю бушевала война снайперов. Так, некоторые товарищи еще не были похоронены.

Вчера уже был отправлен III батальон. Он направился в Барановичи с такой же задачей, что и I [батальон].

Ввиду недостатка машин и, пожалуй, из-за срочности III батальон был выдвинут еще до полной отправки I [батальона].

Долгое время не было решено, что будет с дивизией после того, как она стала резервом Верховного командования сухопутных войск. Теперь новая задача: основные силы дивизии двигаются на восток, в район Кобрина, и должны провести разведку и обеспечить охрану пинского направления и на юг, в сторону Припятских болот. Не совсем простая задача.

Остальная часть полка остается в Бресте и продолжает дальше выполнять задачи по охранению. В частности, мы должны осуществлять охрану крепости.

Сегодня вечером во дворе церкви в южной части города состоялась церемония в честь наших погибших. Генерал говорил кратко и по-дружески.

Завтра дивизия покидает поле своих тяжелых боев. Командир и я на мгновение задержались у могилы Хельмута Мильнера»[309].

30 июня 45-я дивизия взяла 38 пленных, включая 3 офицеров[310]. Общее же число захваченных дивизией пленных с 27 по 30 июня включительно составило 940 человек, включая 32 офицера[311]. А вот 1 июля пленных уже не было[312].

В черновых дневниковых записях за период 23–30 июня капитан Эрих Мареш отметил: «Вчера я написал (23.06.), что в „6 часов“ крепость пала. Мы так думали. Напротив, только теперь начался настоящий бой.

Только 29.06.1941 г. в 19 часов после двух атак пикирующих бомбардировщиков пал форт, но еще где-то внутри сидят 1 майор, 1 капитан и 10 солдат. Картина опустошения ужасает.

Из потерь у нас более 400 убитых. Это было тяжелое сражение»[313].

30 июня Арнрайтер отметил в дневнике: «Несмотря на то, что я отлично заснул, всю ночь во сне все продолжал драться с русскими. Прекрасный день, все чистится, в том числе оружие и боевая техника. Мы освободили ранцы. Офицер по обмундированию Баух принес белье, обувь и другие трофейные вещи; лишнее остается лежать на улице. Полячка дала нам засахаренную землянику; позже мы сами собирали ее в саду. Моим любимым блюдом была редиска, которую я много ел.

Наши летчики снова атакуют Северный остров в первой половине дня (в действительности второй авианалет на Восточный форт произошел вечером 29 июня. Арнрайтер писал по памяти несколько дней спустя – Б.С.). Вчерашние бомбы были слишком слабы, они не проникали внутрь через своды, и русские все еще не капитулировали.

Сегодня жертвуем очень тяжелые, 500-кг, бомбы Советам на Северном острове. Но сегодня мы точно рассчитываем на их капитуляцию. Нам было любопытно, как это все сейчас может выглядеть, и мы с нашим писарем из отдела Ia Ауфрайтером решили после обеда поехать на велосипедах в крепость. Мы как раз приехали к сдаче. Перед входом находилось много любопытных, таких как люди из „Службы труда“, летчики, военнослужащие строительной роты. Длинными колоннами из крепости выходили русские с поднятыми вверх руками с белыми платками и тряпками. Они все еще дрожали от налетов авиации, среди них были [видны] раненые, они были все в пыли от красных кирпичных стен. Голод и жажда также сделали свое дело. После этого наши люди, которые находились на позициях, направились к Северному острову. Несколько танков охраняли въезд. Сейчас стали видны действия бомб, казематы получили несколько прямых попаданий. Летчики, которые ранее бомбили крепость, теперь рассматривали последствия. На краю стен стояли солдаты и смотрели, как выходили все новые и новые русские с высоко поднятыми руками.

Я сделал несколько снимков, но было уже довольно темно. Мы подошли к каменной лестнице, на которой 22-го числа этого месяца провели столько ужасных часов. Моя сигнальная труба, походное снаряжение с солдатским котелком и бумажником лежали здесь рядом с мертвым Хеллерманном. Тогда я оставил их здесь, и теперь я их подобрал. И Хаслингера, который тогда так вопил, так до сих пор и не забрали, он тоже все еще лежал здесь, полностью черный, раздутый и неузнаваемый. Я забрал его солдатскую книжку, жетон и ценные вещи. Тут же лежали и другие мертвые, ужасные на вид, неделю пролежавшие на жаре. Трупы русских тоже лежали всюду. Мы собрали пулеметы, винтовки, снаряжение и технику наших мертвых и раненых и уведомили роту, потом машиной забрали вещи. Я быстро осмотрел деревянный дом возле Северного острова, он к этому времени уже сгорел. На углу лежал Шабес, гранатометчик, он тоже сгорел, а позади дома – сгоревший командир нашего батальона Ольце. Здесь же рядом лежало еще несколько мертвых.

Последние пленные сообщили, что внутри все еще остаются офицеры и комиссары, которые не хотят выходить. И в самом деле, никто больше не вышел; танки с грохотом стреляли внутрь. Теперь снова нужно было установить охрану вокруг Северного острова, несмотря на то, что к вечеру оттуда вышло около 400 русских.

Мы повернули назад в роту и в десять вечера были на своей квартире. Уже стемнело. Мы еще долго разговаривали о крепости и боях, после чего уснули»[314].

1 июля капитан Эрих Мареш записал в дневнике: «Вечером „чествование героев“ на кладбище Южной церкви. Иду с [руководителем отдела] Ib + O2, стою рядом с Арко (генерал-майор) (Командир артиллерии 45-й пехотной дивизии Фридрих Кришер Эдлер фон Верэгг, 1 декабря 1941 года был произведен в генерал-лейтенанты; умер в Вене 14 мая 1944 года от болезни, после операции. – Б.С.). Волнующее мероприятие! Здесь похоронены 432 бравых товарища, все из нашей дивизии, я многих из них знал лично. Под впечатлением этих глубоких переживаний пишу Мирии!

Из речей (генерала (генерал-майора Шлипера. – Б.С.), евангелического пастора Дица, католического [пастора] д-ра Гшёпфа) мне больше всех понравилась речь Гшёпфа, завершившаяся простой солдатской молитвой»[315].

1 июля ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Распорядок дня: осмотр оружия, после этого – марш с пением. Ранцы и мешки для белья мертвых и раненых были рассортированы, а оставшиеся вещи покойных были высланы близким родственникам. К нам прислали 22 человека из резервного полевого батальона. В первой половине дня мне нужно было пойти в батальон и доложить о местонахождении погибшего майора Ольце, поскольку я видел, где лежит его тело. Каждый думал, что для нас война в России закончилась, поскольку, во-первых, мы совсем ослабли, а во-вторых, мы думали, что фронт был уже настолько далеко впереди, что мы бы никак не успели его догнать. Как мы ошиблись, [нам] уже сообщили, что завтра дивизия идет дальше на восток. Во второй половине дня должно было состояться торжественное собрание на нашем кладбище героев. Там я тоже делал фотографии. Сначала с речью выступил генерал, а потом священник дивизии. Играла музыка „У меня был товарищ“. Длинные свежие ряды могил располагались вокруг церкви, и, проходя вдоль них, то тут, то там можно было сказать себе: „И этого я тоже знал“.

Вечером я еще раз поехал в крепость, чтобы пофотографировать. Внутри уже никого не было; последние офицеры вышли сегодня утром; теперь вокруг царила мертвая тишина. Днем евреи убирали в крепости. Были выставлены часовые и патрули, которые строго запретили входить в крепость. Я под выдуманным предлогом снова пробрался внутрь и быстро сделал несколько снимков. На квартире мы приготовили все к выступлению, упаковали ранцы. Ведь в час утра уже должен был быть подъем»[316].

2 июля основные силы 45-й дивизии выступили из Бреста. В ее промежуточном донесении от 2 июля, отправленном в 11.15, говорилось: «1). Передовой отряд до сих пор не сталкивался с противником.

2). Дивизия согласно приказу [от] 02.07. выступила основными силами в направлении Кобрина. Задача дня для маршевых групп – район Жабинки.

3). Усиленному III батальону 133-го пехотного полка с помощью грузовиков согласно приказу обеспечена мобильность, с 02.07. в полдень [он] принимает охранение от 487-го пехотного полка в районе Малориты.

4). Штаб-квартира дивизии до полудня 02.07 в Бресте, после полудня 02.07. в Кобрине. Телефонная связь с новой штаб-квартирой не может быть установлена по причине нехватки точек соединения»[317].

2 июля в районе Малориты, в 52 км от Бреста, части 45-й дивизии взяли без боя 35 пленных[318]. Но эти пленные, вероятно, не были из числа защитников Брестской крепости.

По итогам боев за крепость Шлипер пришел к следующим выводам: «Сильный кратковременный огневой удар артиллерии против старых укреплений с толстой кладкой, усиленной бетоном, с глубокими подвальными помещениями и многочисленными не просматриваемыми укрытиями неэффективен; чтобы добраться до помещений крепости, расположенных на глубине, требуется длительный, корректируемый огонь на разрушение большой силы.

Использование отдельных штурмовых орудий, пушек, танков и т. д. затруднено из-за отсутствия обзора многочисленных укрытий крепости и наличия большого количества возможных целей, а из-за большой толщины стен и укреплений к успеху не приводит.

Против таких целей особенно не подходит тяжелый (шестиствольный) реактивный миномет.

Воздушные налеты с использованием сверхтяжелых бомб являются замечательным средством для морального воздействия на гарнизон, находящийся в своих укрытиях.

Внезапное нападение на крепость, в которой обороняются решительные защитники, стоит много крови. Эта прописная истина была в который раз доказана на примере Брест-Литовска. Даже при решительном и внезапном действии необходимо применение мощных артиллерийских сил»[319].

Шлипер особо выделил мужество защитников крепости: «Русский сражался в Брест-Литовске необычайно упорно и настойчиво, показал превосходную выучку в пехотном деле, и значительная часть противника проявила замечательный боевой дух»[320]. Генерал похвалил и свою дивизию: «Несмотря на потери и упорное мужество русского, сильный боевой дух дивизии, которая получает пополнение в основном с непосредственной родины фюрера и Верховного главнокомандующего, из области Верхнего Дуная, образцово выстоял до последнего дня кровавых ближних боев»[321].

Сохранилось короткое описание боев за Брестскую крепость, сделанное польским вооруженным подпольем, подчинявшимся польскому правительству в Лондоне. 20 ноября 1941 года Лодзинский округ Союза вооруженной борьбы (будущей Армии Крайовой) сообщал в Главную комендатуру: «Город Брест не разрушен, однако крепость разрушена полностью, так как большевики около половины недели защищались в крепости. При этом из города, так как немцы ударили около 2 ночи, убежали в белье. Польское население города приветствовало нападение немцев как избавление, как нечто, что освобождает их от еврейско-большевистского ярма. Момент нападения немцами был выбран очень удачно, так как за несколько дней до 22.06 большевики начали интенсивное выселение польского населения, вывозя его по железной дороге, куда? – неизвестно. Немцы перехватили еще несколько составов с выселенцами и этим спасли их от скитаний»[322]. Это – важное свидетельство того, что значительная часть польского населения Бреста в первый день войны была настроена прогермански из-за советских репрессий и депортации части поляков Бреста в Сибирь, осуществленной 20 июня 1941 года. Если верить этому документу, некоторые эшелоны с депортируемыми были захвачены германскими войсками.

Воспоминания о боях за Брестскую крепость по горячим следам событий оставил обер-лейтенант Гюнтер Баумгартнер, 8-й роты 133-го пехотного полка, в письме генерал-майору Рудольфу фон Бюнау (1890–1962), бывшему командиру 133-го пехотного полка отправленном 7 июля 1941 года (в момент отправления письма фон Бюнау, закончивший войну генералом от инфантерии, служил заместителем начальника офицерского училища в Бонне): «К счастью, на этот раз преимущество было отдано тяжелому оружию, его применили 22.06. в зоне действий 135-го полка для поддержки переправы через Буг. Но кроме мощной канонады своей артиллерии и воздушных боев мы ничего не видели. Однако недостаток событий компенсировался вечером, в 19.30, когда мы выступили против крепости в составе полка. Спустя полчаса 13-я и 14-я роты II батальона потеряли обер-лейтенанта Хоффманна-Реми, военного фельдшера лейтенанта Приснера и ряд унтер-офицеров, а также солдат, многие были ранены. Наступление пришлось прекратить до темноты. 23.06. весь день вели слабый артиллерийский обстрел, который, как мы надеялись, должен был уничтожить множество снайперов, прятавшихся на деревьях и домах. Дома приходилось прочесывать по два-три раза, прежде чем мы догадались, что казавшиеся мертвыми ночью „оживали“ и снова открывали пальбу. Раненые доставали из-под повязок пистолеты и стреляли, иногда один прятал пистолет в рубашке, а другой – несколько магазинов в кальсонах, одним словом – партизанская война, в которой мало приятного. Но наши бойцы сражались великолепно и вскоре тоже многому научились. Во второй половине дня, 23.[06.], появились первые результаты действия артиллерийского огня. Попытки прорыва по воде вплавь настолько изощренные, что мы их заметили лишь у вала крепости.

Этот сброд сразу же бросился в лес и болото. Мои длинные ноги хорошо себя показали в болоте: я „помог“ 1 русскому старшему лейтенанту и 8 солдатам снова выйти на твердую землю. Ночью отчаянные попытки прорыва продолжились, но огонь из всех стволов и превосходный заградительный огонь артиллерии в 50 м перед нашими позициями пресекал их все.

24.06. передвижная звуковещательная станция в перерывах между артиллерийским обстрелом призывала обороняющихся сдаться. В 10.00 ко второму завтраку мы с лейтенантом Шмуде (14-я [рота]), обер-лейтенантом Вехтлером при поддержке одного противотанкового орудия провели славную операцию, чтобы забрать из занятого пулеметчиком дома одного погибшего из моей роты. Эта операция также научила нас разным хитростям на будущее, и спустя 1,5 часа мы смогли положить моего обер-ефрейтора рядом с его храбрыми товарищами. В 16.30 II батальон снова пошел в наступление на Южный и Центральный острова. Опыт 22.06. принес свои плоды, и все прошло по плану, без больших потерь. По особо „упорным“ 25.06. артиллерия стреляла прямой наводкой. 26.06. у нас был еще один короткий, но тяжелый бой, так как мы приняли решение обязательно полностью зачистить в этот день Центральный остров, а в середине дня прекрасно скорректированный огонь из тяжелых минометов по дому, который находился в 30 м от передовых частей, вынудил сдаться в плен примерно две роты. Так, солдаты 133-го полка, непрерывно участвуя в боевых действиях, день и ночь, начиная с 22.06., выполнили поставленную задачу. И не в последнюю очередь это было сделано в память о 9 и 10 июня на Эне.

Требование сохранить дух офицерского корпуса, который все преодолеет, после крупных осенних перемен, поступления большого количества новых, молодых офицеров и ухода господина генерала, которое господин генерал предъявлял в те прощальные недели в Марше к офицерскому корпусу, полностью выполнено.

Уверение, что не было такого боевого дня, в который бы я не слышал от офицеров, служащих младшего офицерского состава и солдат всех званий имени господина генерала, я прошу господина генерала принять как доказательство глубокого искреннего уважения и неизменной верности, которые полк испытывает по отношению к своему незаменимому, глубоко уважаемому командиру в любое время, а в особенности в дни военных действий»[323].

18 июля письмо генералу Бюнау о боях за Брестскую крепость написал его преемник на посту командира 133-го полка полковник Фридрих Кюльвайн: «Полк очень хорошо и храбро провел бой за самую мощную русскую крепость и уже 24.06., после не удавшегося наступления 135-го пехотного полка на Центральный остров, примерно в 14 часов неожиданно захватил этот остров, хотя делать это должен был 135-й [пехотный полк]. Инициатива принадлежала капитану д-ру Вацеку, который показал себя неустрашимым смельчаком и, к сожалению, на следующий день погиб, так как снова действовал впереди, там, где он, собственно говоря, совершенно не должен был находиться. Его смерть сильно потрясла меня, так как он действительно был самым лучшим. Последнюю часть Центрального острова, находившуюся в руках русских, мы захватили только после того, как подрывные команды саперов взорвали казематы, опуская заряды с крыши. Груль подорвал заряд весом в 70 кг за один раз. Это его потрясло. При проникновении на Центральный остров я вместе с Дедекиндом как раз продвигался вперед, когда обер-фельдфебель Виттманн наступал со своей штурмовой группой. За 2 минуты до этого д-р Вацек освободил и вывел примерно 40 человек из 135-го [пехотного полка], которые с первой половины дня 22.[06.] находились в окружении в церкви. Во всяком случае полк сражался очень храбро и принял на себя львиную долю нагрузки, так как мы окружили примерно три четверти крепости и захватили большую часть пленных, свыше 3600 человек. Господин генерал слышал, что Хиппа и Велькера упомянули в сводке Верховного командования вермахта – без ведома дивизии! – с подачи командира корпуса генерала Шрота. Хиппа, потому что его полку удалось быстро захватить неповрежденными 2 важных моста на танковой магистрали, застигнув противника врасплох. После этого дивизия обратилась с просьбой упомянуть также полковника Йона, 135-й [пехотный полк], и мою скромную особу, так как о нашем вкладе в падение крепости также нельзя умалчивать, однако до сих пор мы ничего не слышали. Д-ра Вацека я предложил упомянуть сразу 26.06. за его выдающуюся храбрость. Непонятно, почему его не назвали. Задним числом он получил еще Железный крест II и I степеней, но, к сожалению, о награде он так и не узнал.

Бои 22–27.06. за эту крепость в любом случае стали для полка страницей славы, которая достойно смотрится рядом с подвигами на Эне. При этом полк являлся резервом корпуса. Но уже в 13.30 22.06. он получил боевой приказ атаковать крепость с юга. К сожалению, мы понесли горькие потери: убито 5 офицеров: Вацек, Хоффманн-Реми, Хёрманнсэдер, Вицеманн, Брайтенталер и военный фельдшер д-р Приснер, ранены: Рашке, Ходриус, Петерс, Мозер, Вацель (вернулся в строй) и позавчера Шпергер. На 27.06. общие потери составили убитыми 18 унтер-офицеров, 52 рядовых; ранеными 38 унтер-офицеров, 133 рядовых.

Даже в тяжелейшей ситуации чрезвычайно надежным и выдержанным командиром батальона показал себя Герстмейер, который командует III батальоном, так как капитан Вацек находится в резерве командного состава. (Имеется в виду капитан Эрих Вацек (1906–2004), а не капитан д-р Леопольд Вацек, погибший 25.06.1941. В 1942 году Эрих Вацек, командовавший тогда III батальоном 133-го пехотного полка, был произведен в майоры и награжден Германским крестом в золоте. После войны в 1955 году он начал службу в армии 2-й Австрийской республики и в 1959–1971 годах, будучи генерал-майором, возглавлял Терезианскую военную академию в Винер-Нойштадте, Нижняя Австрия. – Б.С.) Отчаянный смельчак, он всегда смотрит на ситуацию оптимистично, в то время как Эггелиг и Фрейтаг далеко не всегда оптимистично настроены!

Однажды вечером Манхардтсбергер принимал участие в штурмовой операции на Центральном острове, это было 23.06. Я встретил его незадолго до этого на переднем крае, однако и подумать не мог, что он одержим такой жаждой деятельности. Успех: до полудня 24.06. он оставался в окружении с 40 солдатами из 135-го [пехотного полка] и испытал на себе мощный удар нашей артиллерии по Центральному острову! Позднее, 24.[06.], он был освобожден вместе со всеми. Он вернулся весь в грязи, пережив, пожалуй, больше, чем ему хотелось!»[324]

Потери сторон в боях за Брестскую крепость были значительными. Тяжелые бои за крепость продолжались первые три дня. В течение следующих двух дней сохранялись отдельные очаги сопротивления, и после этого бои продолжались только за Восточный форт. Его защитники сдались в плен вечером 29 июня 1941 года после двух мощных воздушных атак. Это был единственный день, когда немцы бомбили крепость с воздуха. Основные силы 45-й пехотной дивизии покинули Брест 2 июля. 2-й батальон 130-го пехотного полка с подчиненным ему 45-м запасным полевым батальоном оставался в роли охранных частей как в городе, так и в крепости. 5 июля их сменил 502-й охранный батальон. В тот день охрана в крепости состояла из 133 человек[325].

По данным Шлипера, всего за период с 22 июня по 29 июня 1941 года 45-я пехотная дивизия потеряла 453 человека, включая 32 офицера, убитыми и пропавшими без вести, и 668 человек, включая 31 офицера, ранеными. Все пропавшие без вести на самом деле являлись убитыми, поскольку выживших пленных и дезертиров среди немцев не было. Было захвачено 7223 военнопленных, включая 101 офицера, а также 36 танков и машин на гусеничном ходу, 1500 автомобилей, главным образом неисправных, 780 лошадей, 103 орудия, включая 6 зенитных, 10 орудий калибра 152-мм и 5 гаубиц калибра 152-мм, 14 576 винтовок, 1327 пулеметов, 27 минометов[326].

Согласно немецким данным, всего в плен в районе Брестской крепости было взято 7223 человека, в том числе 101 командир, а также захвачены трофеи: 14 576 винтовок, 1327 пулеметов, 394 пистолета и револьвера, 103 орудия, 27 минометов, 107 походных кухонь, 36 танков и гусеничных тракторов и другое имущество. Согласно донесению 45-й дивизии, в период с 24 по 27 июня было взято 3062 пленных, а с 27 по 30 июня – 940 пленных. По оценке немецкого исследователя Кристиана Ганцера, максимальное число пленных, захваченных в Брестской крепости с 24 по 30 июня, составляло 7779 человек, и по дням их число варьировалось следующим образом: 22 – 1622, 23 – 1900, 24 – 1250, 25 – 857, 26 – 1175, 27 – 326, 28 – 192, 29 – 419, 30–38. Согласно минимальной оценке Ганцера, число пленных достигало 6713, и по дням боев они распределялись примерно в той же пропорции, что и при максимальной оценке. Но, в любом случае, 1 июля пленных уже не было[327]. Наиболее правдоподобным Ганцер считает число пленных, указанных в отчете Шлипера, но при этом оговаривается, что примерно 400 пленных было захвачено 22 июня за пределами крепости[328]. Небольшое количество пленных, в том числе майор Гаврилов, были захвачены после 1 июля, но оно исчисляется единицами. В немецких документах нет данных, что немцы встретили сопротивление и понесли в июле какие-то потери в районе крепости после сдачи 29 июня Восточного форта, за исключением одного случая. 23 июля одно из подразделений по очистке, работавшее в крепости, попало под обстрел, в результате чего пятеро немцев были ранены. Во время артиллерийской бомбардировки, которая произошла после обстрела, вспыхнула перестрелка, в которой был ранен еще один немецкий солдат и взят в плен советский командир, который в немецких источниках упоминается как старший лейтенант[329].

По оценке Ганцера, число защитников крепости превышало 9000 человек[330]. По нашей оценке, всего в крепости находилось примерно 10 000 красноармейцев и командиров. По оценке К. Ганцера, немногим более 400 пленных 45-я дивизия захватила в Бресте, и около 6800 пленных – в Брестской крепости[331]. До конца 28 июня, согласно рапорту 45-й дивизии, на территории крепости было найдено 2000 погибших советских солдат[332]. С учетом того, что значительное число красноармейцев погибло при бомбардировке с воздуха Восточного фронта и на территории форта также находились погибшие, которых немцы не могли учесть ранее, общее число погибших защитников крепости наверняка превышало 2000 человек и, возможно, превышало 3000 человек. Если же предположить, что все остальные защитники крепости, не попавшие в плен, погибли, то число погибших должно было составить около 3200 человек, включая сюда и умерших от ран. Кроме того, погибли несколько десятков членов семей комсостава. Остальные были интернированы немцами и в дальнейшем отпущены.

После падения Восточного форта сопротивление продолжали лишь отдельные изолированные группы в казематах. Последние защитники крепости были пленены только в начале августа 1941 года. Майор Петр Гаврилов, командир 44-го стрелкового полка, был ранен и попал в плен 23 июля. Он дожил до конца войны и был освобожден американскими войсками в мае 1945 года в концлагере Хаммельбург. В 1957 году, после того, как о подвиге Брестской крепости рассказал писатель Сергей Смирнов, Гаврилову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Согласно суточному донесению командующего войсками в Генерал-губернаторстве (Брест был включен в состав оккупированной Польши, которая называлась Генерал-губернаторством, а с 1 сентября 1941 года был включен в состав рейхскомиссариата «Остланд»), отправленному в 19.00 23 июля, «2). 23.07. в середине дня команда по уборке территории подверглась обстрелу из каземата у Северных ворот крепости Брест-Литовска все еще блокированными русскими. Ранено 6 человек. Предпринимаются соответствующие меры»[333]. А в суточном донесении командующего войсками в Генерал-губернаторстве, отправленном в 18.30 25 июля, «Крепость Брест-Литовска 24.07. зачищена от остатков врага. При этом в плен был захвачен один русский старший лейтенант, было найдено 7 погибших русских. Есть все основания предполагать, что теперь крепость свободна от врага (см. суточное донесение от 23.07.1941)»[334].

В журнале боевых действий командующего войсками в Генерал-губернаторстве этот бой отражен следующим образом: «23.07.1941. В середине дня 23.07. команда по уборке [территории] подверглась обстрелу из каземата у Северных ворот, стреляли оставшиеся блокированные [в каземате] враги. Ранено 5 человек. Во время последовавшего за этим событием прочесывания крепости ранен еще один солдат. В плен взят 1 русский старший лейтенант. <..> 24.07.1941 <..> В результате прочесывания крепости Брест-Литовска на наличие оставшихся в живых врагов были найдены только 7 погибших русских»[335].

Не приходится сомневаться, что этим командиром был майор Гаврилов[336]. Очевидно, его звание было определено неправильно. Возможно, ошибка произошла из-за того, что Гаврилов в момент пленения был в гимнастерке со знаками различия старшего лейтенанта, взятой у кого-то из погибших или сдавшихся в плен офицеров. Сам Гаврилов в мемуарах утверждает, что при пленении 23 июля назвался «лейтенантом Галкиным»[337].

Петр Михайлович в мемуарах вспоминал, как попал в плен: «<..> взорвалась не то граната, не то снаряд. Горячей волной меня мгновенно отбросило наземь. Я почувствовал сильную боль в правой руке, ноге и в боку. Пытаюсь подняться – и не могу. Рукой ощупал себя – на ладони кровь. Ранен осколками. Перевязку сделать нечем. Рану в плече пытаюсь закрыть ладонью, чтобы как-то остановить кровотечение. Каземат наполнился пороховой гарью, стало трудно дышать.

Снова поднялась ожесточенная стрельба. Левой рукой бросаю последнюю гранату. Гремит взрыв. Силы оставляют, я падаю. Разум приказывает: „Держись до последнего патрона. А их у тебя еще три. Хорошенько целься и бей по врагу наверняка!“ Но сделать это мне уже не удалось. Неожиданно раздался сильный взрыв. По глазам полоснуло кровавое пламя, и я потерял сознание. Это случилось на тридцать второй день войны, в капонире, который стал для меня последним огневым рубежом в дни обороны Брестской крепости»[338].

В «Конспекте» Петр Михайлович описывает свой последний бой несколько иначе: «…У меня уже кончались патроны. Последний я, конечно, берег для себя. Если меня не найдут, готов был умереть голодной смертью. После того, как я поел комбикорм, на другой день у меня появились резкие боли в животе. На третий или четвертый день я уже стонал (зачеркнуто: кричал криком. – Б.С.) от боли. На этот стон 23 июля 1941 г. по тоннелю в башню пришли 2 фашиста. Они освещали путь карманным фонарем и что-то говорили. Услышав их, я притаился и приготовился к бою – взял пистолет на изготовку. Когда они подошли, я их встретил огнем, они убежали назад, один уже стонал, по-видимому, был ранен. Тогда спустя минут 15 окружили башню-бастион и стали обстреливать из пулеметов и автоматов по бойницам башни-бастиона. Когда они стреляли, я прятался внизу, так продолжалось минут 10–15. Потом они подошли к бастиону вплотную и часть вошла в коридор. В это время я отбивался гранатами по коридору и через бойницы бросал гранаты. Израсходовал все гранаты, потом стал отбиваться из немецкого пистолета. После этого фашисты отошли. Стали слышны взрывы, вероятно, стреляло орудие. После нескольких взрывов (зачеркнуто: выстрелов), когда я замолк, прислали русского военнопленного, очевидно, переводчик. Он сказал: „Товарищ, выходи, они спасут твою жизнь, вот как мне. Я тоже тут в крепости дрался. Уже в крепости никого нет, ты один. Немцы взяли Смоленск, Киев. Если хочешь быть спасенным, идем со мной. Если не пойдешь, сейчас они тебя взорвут.

Я ответил: „Уходи! Буду обороняться до последнего дыхания!“

Он ушел, и через несколько минут произошел (зачеркнуто: раздался. – Б.С.) взрыв. Меня отводят (?) контуженного и раненого в правую руку“»[339].

Рассказ Гаврилова не противоречит германским документам. При захвате Гаврилова был ранен один немецкий солдат, что подтверждается гавриловским «Конспектом». Вероятно, гранаты, брошенные Гавриловым, ущерба немцам не нанесли. Скорее всего, майор был ранен и контужен либо при взрыве снаряда, либо в результате подрыва саперами каземата, где он укрывался.

Но были защитники Брестской крепости, которые попали в плен позднее майора Гаврилова. Комендант Бреста генерал-лейтенант Вальтер фон Унру, прибывший в город 30 июля, вспоминал: «Крепость была основательно разрушена огнем и снарядами, выдержали только ворота. В целом это пустынные груды развалин, дымившиеся и зловонные, в которых оставшимися там советскими солдатами все еще велся ружейно-пулеметный и пулеметный огонь. Любая возможность проезда была заблокирована из-за разрушения моста через Буг обломками и неразорвавшимися снарядами и курящимся дымом. <..> Уже через несколько дней в цитадели были схвачены последние советские солдаты. Офицеру и его солдатам было обещано, что они смогут спокойно есть, пить, курить до тех пор, пока не будут вывезены»[340].

Именно об этой группе военнопленных рассказывал С.С. Смирнову И.В. Иванов, военнопленный из лагеря Бяла-Подляска: «Туда в последние дни июля (30-го или 31-го числа) (в действительности – в начале августа. – Б.С.) привезли четырех человек из Брестской крепости. Они попали в этот лагерь прямо из крепости <..> „Вид был ужасен. Они все были оборваны, с окровавленными грязными повязками, худые и обросшие щетиной. Все время кашляли и вытирали глаза – видимо, сказывалось действие газов. Ослабели они настолько, что еле стояли на ногах, поддерживая друг друга“[341].

Упоминаемый Унру офицер, вероятно, и был тем безымянным капитаном, который вместе с Гавриловым и 10 солдатами отказался капитулировать и остался в подвалах Восточного форта. Очевидно, после гибели 7 солдат и пленения Гаврилова безымянный капитан и 3 солдат, плененные без боя в начале августа, действительно, оставались последними защитниками крепости. Возможно, анонимный капитан – это капитан Константин Федорович Касаткин, командир 18-го отдельного батальона связи, которого Гаврилов упоминает в своих мемуарах как начальника штаба обороны Восточного форта. Он пережил войну[342].

Сохранилось несколько надписей на стенах разрушенных укреплений, оставленных защитниками Брестской крепости. Наиболее ранняя из датированных надписей была сделана 26 июня: „1941 год. 26-го июня нас было трое, нам было трудно, но мы не пали духом и умираем как герои“.

Большинство записей не датированы: „Умрем, но из крепости не уйдем“; 1941 г. Июнь. Нас было пятеро. Мы умрем!! За Сталина»; «Нас было пятеро Седов, Грутов И., Боголюб, Михайлов, Селиванов В. Мы приняли первый бой 22.6.1941 г. 3.15. Умрём, но не уйдём!»; «Нас было трое москвичей – Иванов, Степанчиков, Жунтяев, которые обороняли эту церковь, и мы дали клятву – не уйдем отсюда. 1941 год»; «Умираем не срамя».

Вторая и наиболее поздняя по времени датировки надпись: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII–41»[343]. Эта последняя надпись, датированная 20 июля, по все видимости принадлежит майору Гаврилову, либо одному из тех 7 красноармейцев, которые погибли 23 июля, либо кому-то из тех 4 красноармейцев, кто был пленен в начале августа. Он мог ее сделать, готовя свое нападение на немецкий патруль и понимая, что шансов уцелеть после этого у него практически не будет. Надпись от 20 июля была найдена научным сотрудником Центрального музея Советской Армии Т.К. Никоновой в июле 1952 года на стене в северо-западной части кольцевой казармы на Центральном острове крепости[344]. К тому времени Гаврилов или кто-то другой из последних защитников Восточного форта мог перебраться в другую часть крепости.

Надписи на стенах Брестской крепости свидетельствуют о высоком боевом духе и мужестве ее защитников, которые продолжали борьбу в безнадежной обстановке и предпочитали смерть плену.

До сих пор неизвестно, сколько защитников Брестской крепости пережили немецкий плен. К 1957 году было известно примерно о 800 защитниках Брестской крепости, оставшихся в живых после плена и находившихся на территории СССР. Из них на 25 имелись компрометирующие материалы, связанные с коллаборационизмом, и им было отказано в награждении[345]. Если взять кажущуюся наиболее близкой к действительности оценку К. Ганцера в 6800 защитников Брестской крепости, попавших в немецкий плен, то получается, что в середине 1950-х годов, когда внимание советской общественности было привлечено к истории героической обороны Брестской крепости, не была известна судьба примерно 6000 защитников крепости, попавших в немецкий плен. Но это вовсе не значит, что все они умерли в плену.

У красноармейцев, попавших в плен в Брестской крепости, было некоторое преимущество по сравнению с теми, кто попал в плен позднее в 1941 году. Поскольку они были пленены на самой границе, то сразу попали в лагерь в Бяла-Подляска в генерал-губернаторстве. Им не пришлось проводить долгие недели в необорудованных и плохо снабжаемых транзитных лагерях на оккупированной советской территории, где и погибло большинство советских военнопленных. Кроме того, защитники Брестской крепости попали в плен летом, когда было гораздо меньше шансов умереть от голода, холода и эпидемий. Многие из них были уроженцами оккупированных Германией советских территорий, а таких пленных немцы в 1941 году часто отпускали из лагерей. Все эти факторы благоприятствовали выживанию после того, как защитники крепости попали в плен. Но был и один фактор, который, наоборот, повышал шансы погибнуть в плену. Речь идет о длительности плена. Большинство защитников крепости пробыли в плену около 4 лет, т. е. всю войну. Но сколько именно из них умерли в плену, сегодня сказать невозможно, и вот почему.

Из 6000 пленных, чья судьба не была известна в середине 50-х годов, часть могла быть отпущена из лагерей в 1941 – начале 1942 года. В дальнейшем многие из этих отпущенных также могли погибнуть по самым разным причинам: стать жертвами голода, холода и германских репрессий; погибнуть в партизанских отрядах или, наоборот, в рядах коллаборационистских формирований; погибнуть в рядах Красной Армии, будучи мобилизованными туда после освобождения соответствующих территорий. Часть защитников Брестской крепости, оказавшихся после завершения войны в западных зонах оккупации Германии и Австрии, могла не вернуться в СССР. Особенно это касалось так называемых «западников», т. е. уроженцев территорий, присоединенных к Советскому Союзу в 1939–1940 годах, чье советское гражданство не признавалось западными державами. Но и некоторые выходцы с других советских территорий, замешанные в коллаборационизме, вероятно, смогли остаться на Западе, избежав принудительного возвращения в СССР. Те же защитники крепости, которые вернулись из плена в СССР, но не числились среди 800 официально известных к середине 50-х годов оставшихся в живых бойцов гарнизона Брестской крепости, могли умереть к этому времени от естественных причин или последствий войны или, будучи замешанными в коллаборационизме, не заявляли о своем участии в обороне Брестской крепости, опасаясь лишний раз привлекать к себе внимание органов КГБ. В какой пропорции соотносились между собой перечисленные категории пленных защитников Брестской крепости, мы никогда не узнаем.

По данным реестра пастора Рудольфа Гшёпфа, немецкая 45-я пехотная дивизия в период с 22 по 30 июня 1941 года потеряла 467 убитыми и умершими от ран, из них умерло от ран 49 человек, так что число убитых в бою можно оценить в 418 человек. Кроме того, от ран умер один солдат 201-го дивизиона штурмовых орудий соседней 34-й пехотной дивизии, использовавшегося в борьбе за крепость[346]. К тому времени общее число убитых на всем Восточном фронте, включая Норвегию, составляло 8886 человек, а пропавших без вести – 2707 человек, что в сумме дает 11 593 человека[347]. Таким образом, на Брестскую крепость пришлось 3,6 % всех потерь убитыми и пропавшими без вести германской Восточной армии, а в ней тогда действовало более 120 дивизий, так что на одну дивизию в среднем пришлось 0,8 % всех потерь. Таким образом, уровень потерь 45-й пехотной дивизии был в 4,5 раза выше среднего уровня потерь германской дивизии и приданных ей корпусных частей и подразделений на Восточном фронте. Число немцев, убитых и умерших от ран при взятии Брестской крепости, было в 6–7 раз меньше, чем число погибших защитников Брестской крепости. В первый день войны, когда 45-я дивизия понесла основную часть потерь, это соотношение было более благоприятным для защитников Брестской крепости.

22 июня 1941 года в районе Бреста немецкая 45-я пехотная дивизия потеряла 314 убитыми и умершими впоследствии от ран. Из них примерно 280 человек погибли непосредственно в боях за Брестскую крепость[348]. 23 июня 1941 года был отдан приказ о повторном обстреле с учетом опыта, полученного накануне, чтобы свести к минимуму потери в пехоте. В тот день погибло 35 солдат, 14 из которых умерли в военных госпиталях. За исключением железнодорожного вокзала, в подвале которого сопротивление продолжалось до 24 июня 1941 года, боев в городе после 22 июня не было. Можно предположить, что в дальнейшем все потери 45-й дивизии были понесены в крепости[349].

День 24 июня вновь ознаменовался ожесточенными боями для пехоты, что нашло отражение в статистике потерь. Потери в тот день составили 56 человек, 31 [раненых] из которых четверо скончались в тот же день в военных госпиталях. Это был последний день ожесточенных боев на всей территории крепости. В течение следующих двух дней отдельные бастионы сопротивления удерживались со значительно меньшими потерями. 25 июня в ходе боевых действий погибло около 15 солдат вермахта, еще шестеро скончались в военных госпиталях. На следующий день все оставшиеся бастионы сопротивления были подавлены, за исключением Восточного форта, при этом шесть немецких солдат были убиты, а еще семеро скончались в военных госпиталях. Последним солдатом 45-й пехотной дивизии, погибшим в Брестской крепости непосредственно на поле боя, стал оберфельдфебель Эрих Матвиг. Это произошло 27 июня 1941 года. Все остальные скончались в военных госпиталях. Основные потери, более 86 %, немцы понесли в первые три дня боев за крепость[350]. По дням потери убитыми распространялись следующим образом: 22 июня – 280, 23 июня – 23, 24 июня – 52 (сказалась неудачная попытка прорыва с Центрального острова, при отражении которой немцы понесли дополнительные потери), 25 июня – 15, 26 июня – 6, 27 июня – 1[351].

О том, как тщательно немцы стремились идентифицировать все неопознанные трупы и, соответственно, уменьшить число пропавших без вести, свидетельствует приказ Шлипера от 11 июля: «IIa/IVd

2. Идентификация погибших.

На кладбище героев 45-й пехотной дивизии в Брест-Литовске находятся несколько мертвых, идентификация которых на основании поступавших до сих пор донесений была невозможна.

a) Кто является владельцами следующих опознавательных жетонов?

1) 1-я запасная стрелковая рота 133-го полка, № 675 (расположение могилы: III-й ряд слева № 17).

2) 2. 80-й запасной пехотный батальон, № 807, „IV-й ряд слева № 11

3) 3. 211-й запасной пехотный батальон, № 790, „VI-й ряд слева № 19

4) 1. 486-й запасной пехотный батальон, № 941, „VIII-й ряд слева № 3

5) 4-я рота 135-го пехотного полка, № 100, „I-й ряд справа № 6

6) запасная стрелковая рота 133-го полка, № 1349, „V-й ряд № 9

7) 1-я запасная истребительно-противотанковая рота 130-го полка, № 431, „III-й ряд № 1242

8) 8-я рота 135-го пехотного полка, № 185, „IX-й ряд слева № 8243

9) I пехотный пулеметный батальон 135-го полка, № 11, „продольный ряд № 15244

10) 5-й запасной пехотный батальон, № 302, „VIII-й ряд слева № 7245 (из 10 владельцев жетонов 9 были идентифицированы. – Б.С.)

b) 12 убитых было доставлено на кладбище героев без опознавательных жетонов и воинских книжек. У следующих удалось установить, как минимум, некоторые приметы:

1) один служащий взвода полковой связи имел при себе справочник военных сигнальных кодов, зарегистрированный за № 55;

2) один стрелок с противогазом № 2919;

3) один ефрейтор с нарукавной повязкой „Помощник санитара-носильщика“;

4) один военнослужащий 135-го пехотного полка, который, видимо, был обуглен реактивным минометом.

c) К каким войсковым частям относились:

1) унтер-офицер Бахингер Франц, опознавательный жетон: 9-я рота 130-го пехотного полка, № 173.

2) стрелок Рихтер Рудольф, опознавательный жетон: I запасной пехотный батальон 425-го пехотного полка, № 697.

3)? Саковски?»[352].

Дивизионный врач 45-й пехотной дивизии майор медицинской службы (Oberstabsarzt) д-р Хёрманн 11 июля в отчете о работе за период с 16 по 30 июня сообщил, что в первый день войны «дивизионный врач – на дивизионном и батальонных медицинских пунктах пехотных полков. После возвращения – поездка адъютанта в батальонный медицинский пункт. В основном санитарные службы работают по плану, за исключением 130-го пехотного полка, которому сначала необходимо переправить через реку паромом на надувных лодках тяжелое оружие, у него недостаточно санитарных машин, чтобы быстро привезти раненых с передовой. Из-за дальнейшего перемещения передовой линии вперед отделение санитаров-носильщиков сильно измотано, необходимо его подменить. Тем временем была переправлена еще одна санитарная машина, что позволило отказаться от применения подменного отделения. После этого транспортировка [раненых] проходит нормально. В дивизионный медицинский пункт по состоянию на 15.00 поступило 255 раненых, частично имеются тяжелые случаи. Потери среди офицерского состава, особенно в результате действий снайперов. Военный фельдшер доктор Прамер скончался в дивизионном медицинском пункте от ранения в легкие. Требуется транспортный самолет для тяжелых случаев. 1-я санитарная рота предоставила дивизионному медицинскому пункту двух врачей в качестве подкрепления.

По состоянию на 17.00 там находится 290 раненых, 6 погибших. 1-я санитарная рота отправляется маршем в Малые Малашевичи и размещается там. 22.06. в полевой госпиталь поступил 81 раненый, в большинстве случаев ранения тяжелые.

Требуется много операций брюшной полости. По состоянию на вечер 22.06. в дивизионном медицинском пункте находятся 312 раненых. Военный фельдшер доктор Приснер погиб при спасении раненого в результате двух попаданий в грудь».

23 июня ситуация с ранеными не улучшилась. Дивизионный врач отметил свою поездку с адъютантом «по санитарным службам и батальонным медицинским пунктам. Отправленные вперед из-за слухов о падении крепости санитарные машины для эвакуации находившихся до этого в плену немецких раненых понадобились лишь частично. Потери личного состава поразительно велики».

По словам дивизионного врача, 25 июня «количество раненых в дивизионном медицинском пункте достигло 610. Эвакуация в Бялу и Мьержек (вероятно, Мендзыжец, в 20 км западнее Бяла-Подляски. – Б.С.) из-за очень активного движения транспорта по дорогам сильно затруднена и проходит медленно. Теперь эвакуация производится и в полевой госпиталь 31, организованный в еврейской больнице в Бресте. Во время передачи полевого госпиталя 31 в ведение полевого армейского госпиталя 5/582 требуется присутствие одного хирурга из 1-й санитарной роты для оказания помощи многочисленным тяжелораненым».

26 июня, согласно отчету дивизионного хирурга, состоялась «поездка адъютанта вместе с подполковником медицинской службы профессором Ваксмутом на [командный пункт 4-й] армии. На обратном пути – посещение резервного военного госпиталя Бяла-Подляски: полностью готов к размещению раненых, однако уход за ранеными, количество которых превышает количество больничных коек, из-за недостатка свободного пространства оставляет желать лучшего (мешки с древесной стружкой)».

После 25 июня происходит резкое снижение числа немецких раненых. 27 июня «2-я санитарная рота 45-й дивизии, у которой в дивизионном медицинском пункте осталось всего лишь 6 раненых, ликвидирует дивизионный медицинский пункт и занимает расположение в Брест-Литовске. К вечеру полевой госпиталь 45 сообщает, что по приказу врача LIII [армейского корпуса] пока остается в Пружанах».

28 июня, после уточнения числа пропавших без вести, дивизионный врач определил потери 45-й дивизии: 285 солдат и 25 офицеров убитыми, 159 солдат и 6 офицеров пропавшими без вести и 681 солдат и 33 офицера ранеными. Цифры убитых и пропавших без вести полностью совпадают с данными реестра Гшёпфа, где перечислены 475 погибших, из которых, однако, 5 человек умерли еще до 22 июня, 2 человека погибли далеко от Бреста, а 1 утонул 30 июня. Разница же в числе раненых по сравнению с отчетом Шлипера в 46 человек, вероятно, образовалась за счет того, что Шлипер исключил из числа раненых умерших от ран, тогда как дивизионный врач включил умерших от ран как в число раненых, так и в число 310 погибших, допустив тем самым двойной счет. Показательна запись в отчете дивизионного врача: «В результате осмотра тел 4 немцев, в отношении которых появилось подозрение, что они были расстреляны русскими как пленные, в патологоанатомическом (майор медицинской службы доктор Нойхаус, отделение военного госпиталя 581) смысле не было выявлено признаков противоречащего международному праву расстрела». Из этого следует, что опасения немцев насчет числа попавших в плен к защитникам крепости и расстрелянных немецких солдаты были значительно преувеличены.

30 июня «располагавшиеся ранее в гражданской больнице „Больница“ (вероятно, имеется в виду городская больница по проспекту 17-го Сентября. – Б.С.) раненые русские солдаты были осмотрены хирургом с целью отправки легкораненых в лагерь военнопленных. На восточном железнодорожном вокзале обнаружено 3 товарных вагона с санитарным материалом, который должны забрать офицеры санитарной службы полевой комендатуры. Ввиду того, что они только проездом [в Бресте], пока [этой] возможности нет»[353]. А эта запись доказывает, что, вопреки распространенному мнению, немцы не расстреливали попавших в плен раненых защитников Брестской крепости.

В донесении 29 июня в штаб 4-й армии 45-я дивизия сообщала о пленных и трофеях: «По состоянию на 20.00 28.06. в городе и крепости Брест-Литовска было получено следующее:

a) пленные:

7000 пленных (на сегодняшний день в крепости найдено примерно 2000 погибших русских).

b) оружие:

14 576 винтовок

386 пистолетов и револьверов

1327 пулеметов

61 миномет и противотанковое орудие

54 орудия

Сравнительно большое количество гужевых повозок и телег (имущество примерно одной дивизии).

c) лошади:

520 лошадей (найдено примерно 800 мертвых лошадей).

d) продовольствие:

незначительные запасы консервов. Сравнительно большие запасы овса, гороха, сахара, макаронных изделий, пшена, чая, картофеля и пшеничной муки.

750 000 литров спирта и водки. Мылом дивизия вместе с находящимися в подчинении подразделениями (число состоящих на довольствии примерно 30 000 человек) могла быть обеспечена на 2 месяца.

e) вещевое довольствие: на данный момент получено незначительное количество ботинок на шнурках и белья.

f) транспортные средства:

30 бронированных и гусеничных машин

примерно 1000 транспортных средств по большей части приведены русскими в негодность либо повреждены выстрелами,

3 сравнительно больших склада запасных частей для русских машин, а также среднее количество автомобильных шин,

55 куб. м топлива.

На данный момент ввиду продолжающихся боевых действий в Брестской крепости удалось получить лишь незначительную часть хранящихся там запасов. Окончательное их количество оценить еще не представляется возможным»[354].

Потери вооружения 45-й дивизии в боях за крепость составили 216 пистолетов, 324 карабина, 590 штык-ножей, 84 автомата, 34 пулемета MГ–34, 1 легкий миномет, 4 тяжелых миномета, 1 легкое пехотное орудие[355].

В итоговом донесении от 8 июля 1941 года генерал Шлипер писал: «Короткий сильный артогонь по старым крепостным кирпичным стенам, скрепленным бетоном, глубоким подвалам и ненаблюдаемым убежищам не дает эффективного результата. Необходим длительный прицельный огонь на уничтожение и огонь большой силы, чтобы основательно разрушить укреплённые очаги.

Ввод в действие штурмовых орудий, танков, и др. очень затруднён из-за ненаблюдаемости многих убежищ, крепости и большого количества возможных целей и не дает ожидаемых результатов из-за толщины стен сооружений. В частности, для таких целей не приспособлен тяжелый миномет.

Превосходным средством для морального потрясения находящихся в укрытиях является сбрасывание бомб крупного калибра.

Наступление на крепость, в которой сидит отважный защитник, стоит много крови. Это простая истина еще раз доказана при взятии Брест-Литовска. К сильным ошеломляющим средствам морального воздействия относится также тяжелая артиллерия.

Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно и настойчиво. Они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе».

Германские офицеры, участвовавшие в захвате Брестской крепости, в дальнейшем выдающейся карьеры не сделали, но и в опалу тоже не попали.

Генерал-майор Фриц Шлипер 1 ноября 1941 года был произведен в генерал-лейтенанты, а 27 декабря 1941 года был награжден Рыцарским крестом за то, что 17 декабря смог вырваться вместе со своей 45-й дивизией, присоединив к ней части 134-й дивизии, из советского «котла» у Ельца, при прорыве Шлипер смог вывезти раненых. При прорыве 45-я дивизия потеряла 233 убитыми, 232 пропавшими без вести и 567 ранеными, а также почти все тяжелое вооружение, автотранспорт и большую часть лошадей. Он числился командиром 45-й пехотной дивизии до 27 февраля 1942 года. С 15 апреля 1942 года по 1 августа 1944 года Шлипер был начальником германской военной миссии в Словакии. С 17 августа 1944 года и до конца войны он служил в Генштабе сухопутных сил начальником зондерштаба II. Шлипер умер 4 июня 1977 года в Нюрнберге в возрасте 84 лет[356]. Эпизод под Ельцом, за который, а не за взятие Брестской крепости, Шлипер заслужил Рыцарский крест, доказывает, что в критической обстановке генерал мог быть решительным и проявлять инициативу.

Начальник штаба 45-й дивизии во время боев в Брестской крепости майор Армин Детмер (1905–1941) погиб в бою в октябре 1941 года вблизи Рыльска в Курской области.

Сменивший Шлипера на посту командира 45-й пехотной дивизии бывший командир 133-го пехотного полка Фридрих Кюльвайн (1892–1972) командовал 45-й дивизией до 24 апреля 1943 года. 20 апреля 1942 года он был произведен в генерал-майоры, а 21 января 1943 года – в генерал-лейтенанты. С 25 апреля 1943 года по 27 марта 1944 года Кюльвайн находился в командном резерве фюрера. 27 марта 1944 года он был прикомандирован к моторизованной дивизии «Бранденбург», которую возглавил 10 апреля 1944 года. В сентябре 1944 года боевая группа «Кюльвайн», включавшая также 18-й полицейский полк СС и остатки гренадерского полка «Родос», вела бои в районе Бечкерека (Сербия). С 20 октября по 27 декабря 1944 года раненый Кюльвайн вновь находился в командном резерве, затем командовал 401-й пехотной дивизии, а с 27 марта 1945 года до конца войны – 149-й пехотной дивизией. 19 января 1942 года Кюльвайн был награжден Германским крестом в золоте.

Командир 135-го пехотного полка полковник Фридрих-Вильгельм Йон (1895–1982), дипломированный инженер, с 27 сентября 1942 года по 1 июля 1943 года командовал 383-й пехотной дивизией. С 1 июля по 5 августа 1943 года он находился в командном резерве, затем вплоть до 25 октября 1943 года был комендантом 242-й армейской полевой комендатуры. С 25 октября 1943 года по 25 августа 1944 года Йон являлся комендант 394-й армейской полевой комендатуры и начальником района безопасности «Леттланд» (Латвия). 25 августа 1944 года его назначили комендантом тылового района 5-й танковой армии на Западном фронте. 10 января 1945 года его перевели генералом для особых поручений штаба группы армий «Б», а 10 марта 1945 года Йона назначили комендантом 534-го тылового района. На этом посту 17 апреля 1945 года он был взят в плен в Рурском котле. 1 ноября 1942 года Йон был произведен в генерал-майоры, а 1 мая 1943 года – в генерал-лейтенанты. 11 апреля 1943 года он был награжден Германского крестом в золоте, а 13 января 1945 года – Рыцарским крестом. В качестве коменданта тыловых районов Йон занимался главным образом строительством укреплений. Очевидно, командование решило использовать прежде всего его опыт инженера.

Командир 130-го пехотного полка полковник Хельмут Хипп (1895–1984) до 20 марта 1942 года командовал своим полком, затем был отправлен в командный резерв фюрера по состоянию здоровья. 10 августа 1942 года он стал командиром курсов по подготовке унтер-офицеров VI военного округа. С 10 июня по 11 октября 1944 года Хипп являлся начальником школы фанен-юнкеров пехоты VIII округа. С 11 октября 1944 года он был отправлен в командный резерв с прикомандированием к инспекции пехоты для использования в качестве старшего офицера пехоты и оставался в этой должности до конца войны. Хипп был произведен в генерал-майоры. 23 января 1942 года он был награжден Германским крестом в золоте.

Командир 98-го артиллерийского полка полковник Карл Велькер (1894–1967), тяжело раненный в первый день боев за крепость, на время излечения в госпитале находился в командном резерве. 30 ноября 1941 года он был прикомандирован к штабу немецкой армейской миссии в Румынии в качестве начальника артиллерийской подготовки, но 20 мая 1942 года вновь вернулся в командный резерв. 10 июня 1943 года Велькер возглавил артиллерийское командование 7 и оставался на этом посту до конца войны. 1 августа 1943 года он был произведен в генерал-майоры, а в октябре 1944 года получил Германский крест в золоте.

Командир 45-го разведывательного батальона подполковник Хельмут фон Паннвиц (1898–1947) 4 сентября 1941 года был награжден Рыцарским крестом. 1 декабря 1941 года он был назначен референтом генерала мобильных войск в ОКХ и занимался вопросами применения кавалерии в современной войне. В начале 1942 года Паннвиц был произведен в полковники. В октябре 1942 года Паннвиц был переведен в штаб группы армий «А» где занялся формированием 1-й казачьей дивизии. С конца ноября 1942 по январь 1943 года Паннвиц принял участие в боевых действиях под Сталинградом, командуя боевой группой «Паннвиц», состоявшей из казаков, хиви, представителей кавказских народов, румын и немцев. В конце ноября 1942 года, во время прибытия свежей 6-й танковой дивизии по железной дороге в Котельниково, советская артиллерия начала обстрел железнодорожной станции. Паннвиц случайно оказался в танковой мастерской на окраине города, использовав ремонтников в качестве водителей и наводчиков, с 6 боеспособными танками атаковал советские батареи с тыла и уничтожил их. За это он был 23 декабря 1942 года награжден Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. В июне 1943 года Паннвиц был произведен в генерал-майоры. В октябре 1943 года 1-я казачья дивизия Паннвица была переброшена в Хорватию для борьбы с партизанами. В ходе карательных операций казаки совершали многочисленные военные преступления. В июне 1944 года Паннвиц стал генерал-лейтенантом. В августе 1944 года была сформирована 2-я казачья дивизия. Обе дивизии были объединены в 15-й кавалерийский корпус под командованием Паннвица. 11–12 мая 1945 года корпус Паннвица сдался в Каринтии (Австрия) британским войскам. Вместе с казаками Паннвиц был выдан советской стороне, приговорен к смертной казни за военные преступления и повешен в Москве 16 января 1947 года.

В целом германские командиры, штурмовавшие Брестскую крепость, за исключением Паннвица, не поднялись выше уровня командира дивизии. Только трое из них (Шлипер, Йон и Паннвиц) были награждены Рыцарскими крестами, причем Паннвиц получил также Дубовые листья к Рыцарскому кресту. Также трое дослужились до генерал-лейтенантов (Шлипер, Йон и Кюльвайн) и все полковники и подполковник стали генералами. Паннвиц единственный из участников штурма Брестской крепости поднялся до должности командира корпуса. Однако корпус был специфический – инонациональный и действовал только против партизан. Можно предположить, что в карьере Паннвица большую роль играл политический фактор, так как он занимался формированием казачьих частей. Возможно, именно это обстоятельство способствовало награждению его Дубовыми листьями и производству в генерал-лейтенанта.

За исключением Паннвица и погибшего еще в 1941 году начальник штаба 45-й дивизии майора Армина Детмера, все старшие командиры 45-й дивизии благополучно пережили Вторую мировую войну. Все они попали в плен к западным союзникам и не позднее 1947 года были освобождены без предъявления обвинений в совершении военных преступлений. Что показательно, за взятие Брестской крепости ни один из них не был произведен в следующий чин или награжден, что свидетельствует о том, что Верховное командование рассматривало операцию по взятию крепости как вполне успешную, так как штурм крепости затянулся и привел к большим потерям, по меркам 1941 года.

Оборона Брестской крепости, разумеется, не имела стратегического значения, зато имела большое моральное значение, показав, что даже застигнутые врасплох красноармейцы могут оказывать упорное и длительное сопротивление превосходящим силам неприятеля. Просчет командира германской 45-й дивизии генерала Шлипера заключался в том, что в первый день войны, полагаясь на внезапность, он двинул на захват крепости недостаточные силы и плохо координировал их действия.