Повсюду войну считали неизбежной, но Франциск I и Карл V настолько предчувствовали, что она будет тяжелой, что пытались хотя бы отсрочить ее. В самый разгар предвыборных интриг, в мае 1519 г., Буази, посол Франциска I, и Шьевр, посол Карла V, провели переговоры в Монпелье, не сумев достичь соглашения. На новой встрече между Шьевром и новым послом французского короля, сменившим умершего в 1519 г. Буази, в январе 1520 г., оба делегата старались не встречаться. Для начала Шьевр заявил, «что существует определенное недоверие в отношениях между королем и императором и, что вещи не таковы, какими их привыкли считать, и что надо все подготовить... и сказал мне (это пишет французский посол), чтобы я с чего-нибудь начал». Но собеседник ничего начинать не хотел, изо дня в день длился один и тот же бессмысленный поединок, в котором оба противника занимали оборонительные позиции. Потом внезапно обнаружились настоящие намерения Карла, и смысл предстоящих событий прояснился. В конце переговоров Шьевр дал понять, что «после договоров (в Нуайоне и Камбре) у его господина появилось императорское достоинство, в силу которого император находится в другом положении, чем он был тогда». Он добавил, что император «не требует ничего сверх договоров, но, если король [Франции], его добрый отец, желает еще чего-либо, император мог бы объявить об ином, что означенный государь король мог бы сделать для него». Это было предложение о соглашении, но в нем указывалось, что надо учитывать «новое положение» одного из союзников, а именно этого Франциск I делать не хотел, для чего имел основания.
Тем не менее он не начал борьбу немедленно, хотя обстоятельства казались благоприятными.
После смерти своего деда Фердинанда Арагонского в 1516 г. Карл столкнулся в Испании с немалыми трудностями. Его права на наследование Арагона и Кастилии были достаточно сомнительными и могли быть оспорены его матерью королевой Хуаной и даже младшим братом Фердинандом. Против матери он повел политику, подчинившую все государственным нуждам, и велел посадить Хуану под замок, воспользовавшись ее безумием, которое, по мнению большинства современных историков, не может вызывать сомнения[15]. С братом он был вынужден договариваться, но посмел сместить в ноябре 1517 г. великого кардинала Хименеса, настоящего властителя страны с 1516 г. Приехав в 1517 г. в Испанию, он появился там как иностранец. Он вышел в море, покинув Нидерланды, и рассчитывал высадиться где-нибудь на берегах Бискайского залива. При виде кораблей, которые его везли, местные жители решили, что это нападение турок или французов, и укрылись вместе с женами и детьми на возвышениях. Но когда ошибка выяснилась, они очень хорошо приняли нового монарха и принесли ему провизию, в которой он сильно нуждался. Из Вильявисьосы, маленького порта в Астурии, до Толедо Карл прошел медленно по почти пустынной местности, где удалось собрать всего несколько лошадей, и в первые дни часть кавалеров из его свиты сопровождала его пешком, тогда как придворных дам везли на повозках волы.
Когда он взял в свои руки власть и когда стало понятным, что он окружил себя исключительно фламандскими советниками и всецело подпал под влияние г-на де Шьевра, что все его милости достаются иностранцам, возникло очень сильное недовольство, мало-помалу охватившее все классы нации. Испанцы не придавали никакого значения тому, носит ли их король императорский титул, а тем не менее наибольшую часть ресурсов для оплаты гигантских расходов на выдвижение его кандидатуры на императорский трон он искал именно у них. Тогда были увеличены налоги, а на кортесы Арагона и Кастилии стали оказывать незаконный нажим, добиваясь предоставления субсидий. Очень скоро стало заметно, что все прежние вольности оказались под угрозой.
В мае 1520 г. в Толедо началось восстание; его участниками были прежде всего горожане, «комунерос», поддерживаемые поначалу частью дворянства и духовенства. 29 июля революционная хунта (совет) Авилы распустила регентский совет Карла, провозгласила королеву Хуану и выдвинула программу реформ. Но вскоре повстанцы из высших классов, обеспокоенные развитием и тенденциями мятежа, отступились от нее, и после победы, одержанной королевскими войсками при Вильяларе 24 апреля 1521 г., последние восставшие заперлись в Толедо, где некоторое время держались; однако отныне со стороны Испании Карлу было нечего опасаться.
В самый разгар этого восстания у Карла хватило хладнокровия и прозорливости, чтобы понять — наибольшие угрозы исходят не из Кастилии и не из Арагона, и он отплыл, чтобы договориться с королем Англии и уладить дела Германии.
«Неразбериха в империи настолько велика, — писал в 1520 г. кардинал д'Эсте, — что каждый ведет себя как хочет, правящих много, а повинующихся очень мало». Вот затем, чтобы уменьшить количество правящих и увеличить количество повинующихся, и прибыл Карл; для начала он организовал в Ахене торжественную церемонию коронации, освящавшую его власть. На Вормсском рейхстаге, собравшемся 27 января 1521 г., он определил состав и права Регентского совета и Имперского камерального суда; но (и это было великим событием, имевшим очень серьезные последствия) Лютер, вызванный на рейхстаг, отказался отрекаться от своих «заблуждений» и смог покинуть Вормс целым и невредимым. К тому времени Карл заключил уже упоминавшееся соглашение с братом Фердинандом, которому оставил свои австрийские имения — Штирию, Каринтию, Тироль, то есть все свои немецкие владения, и выбрал его своим наместником в Германии. С того времени управление Карла V превратилось почти в диархию.
Выехав из Испании в Германию, Карл для начала остановился в Англии, чтобы нанести визит тамошнему королю.
К 1520 г. Генрих VIII был молод и находился в полном расцвете сил. Высокий, крупный (чересчур толстым он стал лишь позже), более красивый (как говорили), чем Франциск I, ловкий в выполнении любых упражнений, обожающий охоту, игру в мяч, турниры, любитель пышности, роскошных костюмов, он находил удовольствие в блистательном образе жизни. Но он обладал также проницательным, живым умом; говорил по-латыни, по-французски, по-испански; был эрудирован, образован. Демонстрировал и благочестие, слушая каждый день по нескольку месс, и некоторое время принимал участие в движении, вовлекавшем некоторые избранные умы в изучение религиозных вопросов. Написав против Лютера книгу, принесшую ему благодарность папы и титул «Защитника веры», он оказывал большую милость Томасу Мору и другим умеренным реформаторам. Но при этом он был скрытным, грубым, свирепым, сладострастным, скупым, алчным и в то же время очень расточительным; его страсти были яростными, а увлечения — страшными; он ни в чем не умел владеть собой.
Проводил ли он собственную политику или предоставлял руководить ею Уолси? Канцлер Англии, кардинал и легат a latere, Уолси был одновременно главой правительства и церкви; он также возглавлял всю дипломатию, переписывался с послами, поддерживал прямые связи с Франциском I, с Карлом V, с Маргаритой Австрийской[16]. Он, конечно, оказывал огромное влияние на ум своего повелителя и понемногу усвоил привычку принимать решения единолично. Папский посол рассказывал, что Уолси однажды ему сказал: «Его величество сделает то и это», — потом, на следующий день, — «Мы сделаем то и это», а позже — «Я сделаю то и это». Это, однако, не значит, что Генрих VIII целиком самоустранился от принятия решений, а скорее говорит о том, что мнения короля и его министра почти во всем совпадали, отдельные же разногласия между ними, намеки на которые как будто удавалось заметить, были всего лишь уловкой, оправдывавшей и упрощавшей столь частые перемены в их дипломатии.
Они понимали, что на континенте у них нет никакого непосредственного интереса, что Франциска и Карла, столь могущественных, ослабляет соперничество и что любой ценой надо избежать как объединения последних[17], так и победы одного над другим, и прилагали усилия к этому. Они не помышляли об идеальной роли арбитра, не собирались отдавать предпочтения никому из обоих соперников и вмешивались в их отношения лишь ради собственной выгоды. Их самолюбие также тешило сознание, что и та, и другая стороны обращаются к ним.
К Франции они симпатий не питали. Кажется, что у Генриха VIII, как дяди Карла V со стороны жены, Екатериной Арагонской, были семейные причины сблизиться с императором. Тем не менее истинные причины такой дружбы были другими: к Карлу Генриха влекла прежде всего неприязнь к Франциску I. Во Франциске Генриха раздражала пышность, окружавшая француза, выпячивание собственной персоны, притязание на репутацию самого прославленного государя, которое поддерживали окружающие. Это порождало скрытый антагонизм между обоими королями. Но чувства Генриха VIII, очень импульсивного, были одновременно сильными и переменчивыми. Как и чувства, часто менялись сами политические расклады либо вследствие личных амбиций Уолси, мечтавшего стать папой, либо из-за сексуальных прихотей Генриха VIII, задумавшего (в 1527 г.) развестись со своей женой Екатериной. Наконец, замыслы этого короля Англии, как и его предшественников, в большой мере диктовались потребностями в деньгах. А ведь со времен Людовика XI и особенно Людовика XII английские короли были одновременно кредиторами Франции и получали от нее пенсию, и Франциск I обязался выплатить Генриху VIII почти два миллиона экю — огромный долг, который в некоторые моменты становился его спасением, потому что король Англии хотел сохранить свое залоговое обеспечение и даже увеличить дебиторскую задолженность.
В 1520 г. была достигнута договоренность, что властители Франции и Англии встретятся на континенте, чтобы обсудить условия соглашения; но приготовления, предпринятые для этой церемонии, и забота, какую заранее проявили оба монарха, чтобы потягаться в пышности, говорит не столько о сердечном согласии, сколько о соперничестве самолюбий.
Генрих VIII построил близ Гина четыре больших павильона с деревянными каркасами, обтянутыми расписным холстом и украшенными внутри роскошными коврами. Франциск I устроил близ Ардра павильон площадью в шестьдесят квадратных футов, «крытый золотой парчой с завитками и на подкладке из синего бархата, целиком усеянной лилиями, золотым кипрским шитьем, и еще четыре павильона по углам, веревочная оснастка же была из золотых кипрских нитей и бирюзового шелка, очень богатая». Но французские палатки снесла буря, и пришлось на скорую руку возвести приемный зал.
По обыкновению приняли величайшие меры предосторожности, чтобы уточнить детали церемоний и гарантировать безопасность обоих королей и их свит; с той и другой сторон выражалось немало подозрений. Тщательно выверили количество вооруженных людей, дворян и слуг. 30 мая Франциск I с женой и матерью выехал из Монтрёя; в тот же день пересекли море Генрих VIII и Екатерина Арагонская. 1 июня кардинал Йоркский «в роскошном облачении, как велел обычай», явился в Ардр к Франциску I, и было решено, что встреча состоится 7 июня на поле близ Гина, на английской территории. Там находилось знаменитое Поле Золотой парчи.
7 июня оба короля вышли друг навстречу другу, обнялись и вступили в павильон Генриха VIII, уставленный золотой и серебряной посудой, где стояли также «две или три бочки вина». Их сопровождали только Уолси и Бонниве, и они оставались вместе около четверти часа. Тем временем сошлись их свиты, приступили к трапезе и «стали произносить тосты с такими словами: «добрые французские и английские друзья», повторив это несколько раз; те и другие пили за успех». 10 июня состоялся большой пир; 11 июня начались конные поединки, где зрителями были сеньоры и дамы, потратившие на наряды огромные деньги, рискуя разорением («носили на плечах свои поля и имения»[18]). Но, несмотря на усилия с обеих сторон, лед сломан не был. Франциск I совершил учтивый джентльменский жест, навестив однажды без сопровождения Генриха VIII во время утреннего выхода, но на другой день сильно обидел его, победив в борцовском поединке и положив на лопатки. 24 июня оба короля расстались, «выказывая друг по отношению к другу знаки самой большой любви и близкой дружбы (называя друг друга братьями), какие только можно было выказать».
Франциск I добился от «брата» лишь договора, почти точно воспроизводившего условия 1514 и 1518 гг. и посвященного в основном его денежным обязательствам. Через несколько дней после своего отъезда Генрих VIII встретился в Гравелине с Карлом V[19], которого сопровождали брат Фердинанд, архиепископ Кёльнский, г-н де Шьевр, и вернулся с ними в Кале. Эта встреча была менее блистательной, но более сердечной, чем встреча в Гине, а сдержанность и простота императора пришлись англичанам более по душе. 14 июля был подписан секретный договор, в важнейшей статье которого оба монарха обещали видеться меж собой и поддерживать интересы друг друга — эта формулировка позволяла Генриху VIII успокаивать Франциска I, заверяя, что они не в союзе с императором и что он останется верен обещаниям, данным королю Франции, коль скоро тот будет выполнять свои обязательства.
В Италии ситуация была очень сложной. Франциск I владел Миланской областью и Генуей, но его власть была там очень непопулярной. Клод де Сей-сель отмечал это в записке, направленной королю еще в 1516 г.; он на этом настаивал, говоря о злонамеренности швейцарских лиг. Венеция, быстро оправившаяся от поражений Священной лиги и по Нуайонскому договору вернувшая себе владения на Терраферме, была союзницей Франции и оставалась ею до июня 1523 г. Флоренция попала под гегемонию папы и в своей политике следовала за ним. Но в 1519 и 1520 гг. Апеннинский полуостров опустошали шайки авантюристов, которые, едва прослышав о войне, поступали на службу к тому, кто обещал больше заплатить. Мало того, что князья, такие как герцог Урбинский, герцог Феррарский, маркиз Мантуанский, вели частные войны, но к тому же, как в XIV и XV вв., даже безземельные сеньоры набирали отряды и сражались за самих себя и за других. Чтобы стать силой, с которой считаются, достаточно было иметь две-три тысячи хорошо вооруженных и обученных воинов. Однако события, от которых Италия страдала, начиная с первого похода Карла VIII, и зрелище иностранных войск, по-прежнему топчущих страну, пробудили в итальянцах национальное чувство, яркая, но недолгая вспышка которого произошла в 1526 г. Папа Климент VII еще считался ценным и желанным союзником; испанцев в Неаполитанском государстве и французов в Миланской области он воспринимал как непосредственную угрозу для себя и хотел любой ценой не допустить чрезмерного усиления на Апеннинском полуострове любого из двух этих монархов. К этим заботам добавлялись личные амбиции, ведь он пытался расширить подвластную территорию в направлениях Пармы и Реджо, а как член рода Медичи мечтал о возрождении всемогущества своего семейства во Флоренции.
Чтобы сохранить или вновь завоевать союз с папой Львом Х, Франциск I пошел на значительные жертвы. Он обязался поддержать папу против герцога Урбинского; он отдал кафедры архиепископа Нарбоннского, епископов Марсельского, Лавальского, Байё, большинство епископских кафедр в Миланской области племянникам папы, его креатурам, его кардиналам; он не стал требовать Модену и Реджо, которые были ему обещаны. В конце 1520 г. Лев Х подписал секретный договор, а потом очень быстро позволил императору переманить себя на свою сторону и передал послу Карла белого иноходца — символ инвеституры на Неаполь. Это значило одобрение результатов выборов в империи, хотя папа обещал Франциску I не признавать их. С тех пор он проявлял ненависть и злобу в отношении Франции.
В 1520 г. Франциск I отправил Антуана де Ламе в Швейцарию, «чтобы найти средство создать лигу и вечный союз со всеми кантонами Лиг, ибо по первому договору, заключенному в 1516 г., лиги создано не было, а лишь достигнуто примирение[20]. Швейцарцы были настолько лукавы, что не хотели делать чего-либо, что выражало бы долговременные намерения, желая держать государей в неопределенности, чтобы брать деньги с одной и с другой сторон». А ведь Франциск I нуждался в них, потому что его пехота была намного хуже испанской. Ламе сумел в 1521 г. подписать договор с двенадцатью кантонами (Цюрих упорно воздерживался от этого) и их союзниками. Этот договор подтверждал мир 1516 г.; кантоны предоставляли королю Франции право набирать у них солдат; они признавали его законным властителем Милана и Генуи и обязались помогать ему сохранять там власть. С 1552 г. Франциск I держал в Швейцарии «ординарного посла» с резиденцией в Золотурне. Но этот союз подрывали, как и при Людовике XII, требования швейцарцев, интриги имперцев или пап, а также частые задержки с положенными выплатами кантонам. Когда кантоны раскололись на католические и протестантские, понадобились всевозможные меры предосторожности, чтобы удержать первых, не отталкивая вторых.
На севере Европы Франциск I восстановил более тесные связи с Шотландией; он поддерживал герцога Олбани, противника англичан; он изъявил готовность применять статьи договора, подписанного в 1517 г. в Руане и остававшегося в течение всего его царствования основой союза между обеими странами. Он также послал подкрепления королю Дании, которая боролась со Швецией (речь идет об отправке тысячи воинов морем в Данию). Однако непохоже, чтобы он придавал этим мерам более чем второстепенную важность.