С момента выборов императора борьба между Франциском I и Карлом V, то есть между Французским и Австрийским домами, стала неизбежной; она началась почти сразу и продолжалась даже после смерти Франциска и отречения Карла, в царствование их сыновей Генриха II и Филиппа II, до договора в Като-Камбрези, подписанного в 1559 г. Самой ожесточенной и, казалось, решительной она была с 1520 по 1530 г.
Карл V ничем не походил на Франциска I. Он был среднего роста, стройным, с сильными руками и ногами, но его лицо красивым не было, и его портила нижняя челюсть, настолько выдающаяся вперед, что ее зубы выступали перед верхней. Он не пренебрегал и не гнушался физическими упражнениями: был превосходным наездником, умелым турнирным бойцом и, конечно, был в состоянии выдержать бой с Франциском I, если бы вызов, посланный им последнему в 1528 г., закончился поединком[8]. Он отличался чувственностью, не избегал любовных приключений и был очень неравнодушен к еде. Но рабом физических удовольствий он не был. Его идеалами стали активный ум и прежде всего развитие личной нравственности. Он старался во всем властвовать собой, сохранять самообладание. Получив неожиданную новость, на которую не смел надеяться, о громкой победе над французами при Павии в 1525 г., он, на миг выказав удивление, едва ли не смятение, вошел в свою молельню, остался там один, чтобы вознести благодарность Богу за только что одержанную победу, и пробыл там более получаса. Ему определенно нравилось демонстрировать себя и, может быть, ощущать себя выше событий, сколь бы важными они ни были. То же хладнокровие, тот же надменный вид он сохранял и в неудачах.
Он, естественно, был религиозен: не ограничивался простыми церковными обрядами, включавшими ежедневную мессу, частые причащения, охотно размышлял о тайнах догмата и о проблеме будущей жизни; любил входить в контакт с Богом, погружаться в Него; был мистиком. Впрочем, он имел природную склонность к меланхолии и даже к печали. С самого раннего возраста, в ситуации полного триумфа, среди радостей брака с молодой женой Изабеллой Португальской, которую страстно любил, он замыкался в себе и находил удовольствие в уединении. Эту склонность рано усилили физические страдания — подагра, желудочные боли. По сути, у него почти не было молодости — еще до развития болезни естественное развитие темперамента явно подавляли заботы о власти и честолюбие человека, который всего в девятнадцать лет возмечтал об императорской короне и добился ее, который чувствовал на своих плечах тяжесть всего мира и какое-то время считал, что призван им руководить.
Может быть, важность забот, обременявших его, делала его равнодушным к отдельным людям? Не будучи ни злым, ни жестоким, он не был и добрым. Он не питал симпатии к людям, у него никогда не отмечали ни проявлений радости, ни порывов великодушия. Когда Франциск I попал к нему в плен, Карл вел себя по отношению к нему в полном соответствии с логикой ситуации, к великому удивлению французского короля, который со своей наивностью избалованного ребенка удивлялся, почему к нему не относятся как к другу, ведь ему нравится быть другом. Когда после подписания Мадридского договора два «сына Франции» были отданы в заложники, императора, похоже, ни на миг не тронула судьба этих детей, одному из которых было девять лет, другому едва исполнилось четыре: он поступал с ними сообразно всем законам войны и политики. По отношению к своей матери Хуане Арагонской он выказывал безжалостную суровость, которую не оправдывали государственные интересы. С другой стороны, поскольку характер его был сдержанным, он никогда не позволял себе доходить до жестокостей, какие опозорили царствование его сына. В Нидерландах, ставших отчасти протестантскими, применялись пытки, но то же происходило и во Франции, и в других местах. Что касается аутодафе в Испании, то они настолько вошли в обычай, что нельзя было и думать о их отмене.
Все свои достоинства и недостатки Карл V проявлял в политике, которая заполняла всю часть его жизни, не посвященную заботам о личной нравственности. Он относился к политике, потому что был вдумчив от природы и никогда не хотел ничего предоставлять воле случая. Прежде чем предпринимать что-либо, он это обдумывал и даже, говорят, записывал все «за» и «против» относительно решений, какие требовалось принять. Он интересовался чужими мнениями, но решение всегда принимал сам. «Нет никого ни столь великого, ни столь мудрого в его королевстве, — писал один из его агентов, — кто бы заставил его изменить мнение, если только ему не кажется, что это изменение диктуется разумом. Я знал много государей разного возраста. Но я не знал ни одного, который бы прикладывал больше труда, разбираясь в своих делах, и который бы организовал свои дела совершеннее, чем он». Его представления были обширными и точными, замыслы — дальнего прицела, прогнозы — прозорливыми. Он не спешил с исполнением решений, но невезение никогда не заставало его врасплох и не выбивало из колеи, поскольку он заранее учитывал возможность такого поворота событий. Однако его дух, очень твердый и отточенный в теоретических комбинациях, был менее решительным в действии, и, как ни удивительно, кроме как для тех, кто постиг его характер, он упускал свою удачу, лишь когда достигал исключительных успехов, несомненно потому, что его разум отказывался прогнозировать столь большие достижения.
Все события пошли так, а не иначе, прежде всего потому, что Карл V носил императорский титул. Он очень серьезно воспринимал свою роль императора и хотел выполнять все обязанности, связанные с ней, и в то же время предъявлять все свои права. Он считал себя представителем и моральным вождем Европы и совершенно искренне думал, что ему следует, более того, что он обязан установить в ней мир. Слова «европейский мир» будут постоянно обнаруживаться как в его депешах, так и в частных письмах.
А ведь Европа для него была прежде всего христианским миром, по отношению к которому его миссия состояла в том, чтобы защищать его от неверных, грозящих ему извне: от турок, от неверных, грозящих ему изнутри, от еретиков. Для того, чтобы эта миссия могла выполняться полноценно, требовалось одно условие: его должен был короновать папа[9] — единственный, кто имел право давать его титулу и фактической власти мистическое освящение и возвышал этого суверена над всеми остальными монархами. Тем самым он приобретал над Европой гегемонию, которая, оставляя государям независимость, ставила их в его подчинение в общих христианских делах. Эта идея очень отчетливо проявлялась в планах крестового похода, в котором он всегда претендовал на роль вождя и главнокомандующего как на прерогативу, естественно связанную с его титулом.
Но император прежде всего был вождем германского народа. В этом качестве он должен был насадить там порядок как в головах, так и в управлении, а также воссоздать целостность империи, отвоевав земли, которые со Средних веков были отколоты от нее, — эта задача, на его взгляд, была восстановлением справедливости, а не грабежом: он не брал чужое, а возвращал свое.
В этом смысле можно говорить, что он претендовал на создание всемирной монархии[10]. Он не намеревался заменять собой королей в отправлении ими верховной власти над государствами, но считал себя их главой в качестве светского представителя всего христианского мира. Он рассматривал себя как хранителя их интересов; конечно, это была очень большая и давно устаревшая претензия. И к ней он присовокуплял права, которые, по его словам, унаследовал от своих испанских, австрийских или фламандских предков!
А ведь Карл, в конечном счете ставший «очень испанцем», поначалу был «очень австрийцем» и прежде всего «очень фламандцем». Внук Максимилиана I и Марии Бургундской, он чувствовал себя по преимуществу наследником своих бургундских предков — Карла Смелого, Филиппа Доброго и даже Иоанна Бесстрашного.
Поэтому бургундский вопрос будет доминировать в его политике до 1529 г., когда Карл поневоле откажется продолжать его муссировать. Этот вопрос был для него семейным делом и делом чести; во время переговоров, предваривших заключение Мадридского договора, он потребует выполнять статьи Аррасского договора 1435 г., который предписывал Карлу VII воздвигнуть монастырь и организовать мессы в память Иоанна Бесстрашного и во искупление убийства герцога Бургундского в Монтеро. Проблема была настолько явной для всех, что сами французы, говоря о своих противниках, называли их бургундцами, а не испанцами, фламандцами или имперцами. А ведь бургундский вопрос включал в себя разногласия, относившиеся не только к Бургундии и зависимым от нее землям, но и к Франш-Конте, к городам на Сомме, к Фландрии, к Артуа. Тем самым Карл V по определению становился врагом Франции.
Наконец, как испанский государь Карл V претендовал на Неаполитанское королевство, которым когда-то владел Арагонский дом, и был склонен вмешиваться во все итальянские дела. Здесь он тоже входил в столкновение с Францией.
Титул императора помогал ему в осуществлении разных планов, ведь некоторые французские провинции когда-то входили в состав Священной Римской империи — во времена знаменитого Арльского королевства, полностью исчезнувшего только в XIV в., и Карл, всегда привязанный к традициям и в то же время умевший их использовать, выдвинет, по меньшей мере теоретически, от имени империи притязания на Арльское королевство. С другой стороны, в Италии Миланская область, Мантуя, Монферрат были имперскими ленами, инвеституру на которые жаловал император. Как раз Итальянские войны и вернули к жизни это право: Людовик XII был вынужден просить инвеституру на Миланскую область у Максимилиана[11].
Таким образом, императорский титул увеличивал могущество Карла, но в то же время этот титул особо усиливала обширность его территориальных владений.
Эти владения, правда, были не столь значительными, как казалось. В 1520 г. Карл владел в Европе Нидерландами (с 1506 г.), Испанией, Неаполитанским и Сицилийским королевствами (с 1516 г.), Австрией, Штирией, Каринтией, Тиролем (с 1519 г.); номинально ему принадлежала Священная Римская империя. Но с 1521 г. политические нужды заставили его оставить австрийские владения брату Фердинанду, а из государств, какие у него остались, следует почти исключить Неаполь и Сицилию, власть над которыми часто ставилась под вопрос и которые он удерживал только деньгами и вооруженной силой. Испания, ставшая прочной основой для его величия, которая будет избранной родиной его потомков, была сильной[12], но отставала от остальной Европы. Земли повсюду возделывались мало или плохо; за исключением некоторых больших городов — Барселоны, Сарагосы, Толедо, Валенсии, Гранады, Севильи[13] — остальные были унылыми и малонаселенными; испанцы почти не занимались ремеслом и гуманитарными науками, оставляя их иностранцам. Они были прежде всего солдатами, и именно они вскоре заполонят армии Карла. В войне они проявляли смелость, хитрость, можно сказать, сохранившийся «пунический дух», холодную и кровожадную страстность, расчетливую алчность: испанский солдат отличался тем, что он грабил и не проматывал свою добычу. Но преимущества, какие мог получить Карл от потенциальной силы Испании и воинственности испанцев, ослаблял прежде всего дух партикуляризма и свободы, царивший в Кастилии, а еще более в Арагоне. Полное согласие между Карлом и его народом будет достигнуто довольно поздно.
Фландрия, в начале XVI в. еще очень богатая и процветающая, была предана императору, так что он выбирал в ней себе министров, но при этом неохотно открывала свой кошелек. Потом, по мере того как он делался испанцем, фламандцы отдалялись от него, и в 1539 г. разлад перешел в восстание. Кстати, в Нидерландах, как и в Испании, были вольности, с которыми приходилось считаться.
В Германии тоже были вольности — княжеские, городские, и для нее было важно сохранять их. Император постоянно натыкался на противодействие, которое обостряла проблема протестантизма. Его брат Фердинанд оставался очень привязанным к нему и очень ему верным; но он мог оказывать услуги, лишь договариваясь с князьями и с рейхстагом, и некоторый авторитет или некоторое влияние в империи оба сохраняли только благодаря осторожному поведению.
Этот властитель столь многочисленных государств был властителем бедным. То, что расходы на императорские выборы, оцененные в миллион дукатов, настолько опустошили его казну в 1519 и 1520 гг., что он не мог оплачивать даже текущие издержки своего дома и был вынужден обращаться за займами к Генриху VIII, к Венеции или к римским банкирам, можно было бы объяснить исключительными финансовыми затратами, на которые ему пришлось пойти. Но денег ему не хватало никогда: от Неаполя он их почти не получал, и дошло до того, что стоимость обороны этого королевства превышала его доходы; Кастилия давала ему всего 400 тысяч дукатов в год чистыми. Что касается владений в Индиях, то не надо забывать, что в 1519 г. император там не владел почти ничем, кроме Антильских островов, и получал от золотых и серебряных копей архипелага лишь около ста тысяч дукатов. Мексику начали завоевывать в 1519–1520 гг.; в 1520 г. посланцы Кортеса привезли дары, великолепие которых удивило современников, — золотое солнце, серебряную луну. В 1522 г. была предпринята новая экспедиция, но два корабля, груженные слитками, захватили французы; таким образом, на испанские финансы не раз могли повлиять корсары или шторм. Перу, огромный резервуар драгоценных металлов, по-настоящему было захвачено Писарро только в 1534 г., и еще долгое время владение им приносило больше выгоды испанским авантюристам, чем правительству.
Поэтому в течение всего царствования начинания постоянно тормозились, ситуация ухудшалась, успехи оказывались тщетными из-за безденежья. После громкой победы при Павии у Карла не нашлось двадцати-тридцати тысяч дукатов, чтобы заплатить солдатам, и от подобных сумм ни раз зависела судьба Европы.
Франциск I довольно ясно разглядел слабое место противника: «Я не боюсь императора, — писал он в 1523 г., — потому что у него нет денег». А следующее письмо, адресованное в 1520 г. его послу в Риме, — настоящее исторически значимое суждение о могуществе Карла V:
И если не надо бояться того, что говорите вы, что он лучше любого из своих предшественников-императоров, ибо поскольку его земли разбросаны по разным местам и далеки одни от других, отличаются покорностью и особенными чертами, известными каждому, для него будет довольно затруднительно управлять ими и сохранять их, и ему будет не до поисков чего-то другого; а поскольку у него много богатств, вся его забота и попечение должны будут состоять в том, чтобы поддерживать мир. А с другой стороны, вы вполне верно предвидите, что, если государи христианского мира поймут, что он хочет расшириться и поглотить их одного за другим, они этого никогда не потерпят и, чтобы избежать угрозы, какая может исходить от него для каждого, объединятся меж собой, чтобы заставить его уйти восвояси. И при этом сеньоры Германии, живущие в свободе, каковая вам известна, не слишком захотят, чтобы их поработили.
Очень справедливо сказано: «Сила Карла всегда была в точности равна его слабости».
По сравнению с этими разбросанными землями Франция XVI в. была очень централизованной. Королевская власть своими решениями могла вызывать недовольство и иногда даже мятежи, но она никогда по-настоящему от этого не страдала и даже не оказывалась в опасности. Что касается денежных ресурсов, то в распоряжении Франциска I их было достаточно; его затруднения возникали только из-за того, что он зачастую бездумно расточал деньги. Даже после Павии, тогда как Карл едва смог расплатиться со своими победоносными солдатами, регентша во Франции регулярно платила жалованье военным, возвратившимся из Италии.
Мы видим, что до 1525 г. у императора было больше союзников, чем у Франциска I. Король Англии поначалу относился к первому благосклонно и, даже покинув его лагерь, вел с ним почти исключительно дипломатическую борьбу. Итальянские князья продолжали колебаться, потому что равно опасались обоих соперников: до 1525 г. они скорее симпатизировали Карлу, потом с 1525 по 1529 гг., — Франциску; после этого они вернулись, более или менее добровольно, к союзу с империей. Исход борьбы в большой мере решило вмешательство не союзников Франции, а ее помощников, поначалу косвенных: германских протестантов-реформатов, постоянно мешавших комбинациям императора, и турок-османов, нападавших на него и угрожавших ему с востока и с юга. После 1530 г. те и другие вступили в более тесные и близкие отношения с Францией.
Нет сомнений, что с самого начала борьбы между обоими монархами многие государства ощущали непосредственную заинтересованность в ней[14]. Именно поэтому вся история Европы первой половины XVI в. заключалась в войнах Франциска I и Карла V. Это не значит, что лишь эти два суверена были персонами, достойными внимания, или что в ту эпоху не было важных событий, кроме как во Франции или в Испании. Это только значит, что соперничество между королем и императором привело к столкновениям между Францией, Испанией, Италией, Германией, Англией, Турцией и именно в его рамках решались судьбы Италии, католичества и христианства в борьбе с османами.
Появилось много новых реалий, для которых не подходила ни одна теория. Старые учения о верховенстве пап или императоров вышли из употребления, и никто, кроме Карла V, не принимал их всерьез; ни о праве национальностей, ни о свободе совести еще не могли и помыслить. К этому предстояло прийти постепенно; мало-помалу возникало чувство, что происходят перемены. Хотя соперники в обоснование своих притязаний неоднократно ссылались на наследственные права, августейшие браки уже утратили дипломатическое значение, какое имели в конце XV в. или в самые первые годы XVI в., потому что нации в большинстве сложились достаточно прочно, чтобы не зависеть от перипетий брачных союзов. Возникла также идея, что в силе этих наций должна существовать определенная пропорциональность. Однако политика европейского равновесия, изобретенная, видимо, именно в ту эпоху, была выгодной, как всегда, только сильным народам, и поэтому в XVI в. более слабые утратили независимость — Италия, Венгрия и Чехия.
Бесспорно, что могущество, теории и амбиции Карла были опасными для Франции, и Франциск I достоин похвалы за то, что вступил в борьбу с ними. Остается только выяснить, применял ли он лучшие средства, чтобы добиться успеха; понимал ли он свою истинную роль, состоявшую в том, чтобы защищать независимость других одновременно со своей, ведь могущество, теории и амбиции Карла были опасными и для Европы; видел ли он, что интересы Франции гораздо важней защищать на севере и востоке королевства, чем в Италии.