После 1530 г. Монморанси стал настоящим главой правительства. Главный распорядитель французского двора, губернатор Лангедока с 1526 г., он играл решающую роль в событиях, завершением которых стал Камбрейский договор; ему было поручено осуществить освобождение «детей Франции», которое было важнейшим условием для возвращения королю свободы действий в политике. Когда Монморанси это удалось, доверие к нему сделалось безграничным, и теперь он казался незаменимым человеком.
К тому моменту он после смерти отца 24 мая 1531 г. унаследовал сеньории Монморанси, Бомон-сюр-Уаз, Компьень, Шантийи, Экуан, Лиль-Адан, Фер-ан-Тарденуа. Он стал одним из богатейших землевладельцев королевства; титул «первого барона Франции» выделял его среди знати в эпоху, когда старинные роды крупных феодалов почти все угасли. Потом 22 сентября 1531 г. умерла Луиза Савойская, и из министров первого периода царствования остался один Дюпра, постаревший и во многом утративший фавор. С другой стороны, король все больше окружал себя дворянами, и правительство из выходцев из третьего сословия, каким было долгое время, вновь становилось аристократическим.
Не только слуга, но и друг короля, Монморанси стремился избавлять его от деловых забот, принимая все их бремя на себя; он сблизился с королевой Элеонорой, которой муж стал пренебрегать почти сразу после свадьбы, но величие брата и необходимость считаться с ним обеспечивали ей определенное влияние в политике. Наконец, в основу его авторитета легло и доверие, какое он снискал у императора: «Именно он, — писал Карл, — лучше всех может и сумеет должным образом и тактично вести, и направлять дела, проявляя доброе усердие во благо мира, как никто другой при этом дворе». А Монморанси в свою очередь писал Маргарите Австрийской: «Каковая (дружба), надеюсь, к радости Господа нашего возрастет и так укрепится, что станет навсегда нерушимой. Можете быть уверены, сударыня, что для этого ни король, ни государыня, ваша сестра, не пожалеют ничего, что от всего сердца могут сделать, дабы со своей стороны принести пользу».
То есть он был приверженцем политики мира и почти союза с императором, оставаясь сторонником монархического абсолютизма и религиозного консерватизма.
Впрочем, надо признать, что после заключения Камбрейского договора для Франции была невозможна другая позиция, кроме принятия этого договора. Франциск I не мог и помыслить о том, чтобы еще раз нарушить свои обязательства: у него не было ни одного из предлогов, чтобы уклониться от их выполнения, на какие он ссылался при нарушении Мадридского договора. К тому же надо было вернуть на свою сторону общественное мнение Европы, потому что бывшие союзники, итальянцы, остались очень недовольны вероломством короля, и немцы были мало склонны доверяться монарху, который забывает обещания, данные как друзьям, так и противникам. Наконец, он знал, что людские и денежные ресурсы Франции истощены.
Но время и обстоятельства по-прежнему работали на него. В Германии большинство князей упорно настаивало, что избрание Фердинанда Римским королем незаконно; лютеране протестовали против решений Аугсбургского рейхстага и волновались. Лютеранские курфюрсты и князья Саксонии, Гессена, Ангальта, Брауншвейга, а также делегаты одиннадцати вольных городов, собравшиеся с декабря 1530 по март 1531 гг. на конференцию в Шмалькальден, сформировали там знаменитый союз, сделавший из лютеранской партии некое подобие независимого государства, наделенного политическими, военными и финансовыми ресурсами. И хотя члены этого союза твердо заявили, что признают верховенство императора, сам факт их объединения достаточно ясно показывал, что они хотят ограничить его власть, и они сразу же начали искать союзников в Лотарингии, в Швейцарии, в Дании, в Венеции, во Франции.
Сулейман, несмотря на поражение под Веной, оставался грозным и страшным; он распорядился Венгрией в пользу антиавстрийского кандидата — Яноша Заполняй, «склонившегося перед его лицом», и принял послов почти от всех европейских монархов, даже от императора и Фердинанда, предложения которых отверг. Он продолжал вооружаться на суше и на море, угрожая тем самым, с одной стороны, Германии, с другой — средиземноморским странам.
Франциск I, а также Монморанси, которому миролюбие не мешало принимать меры предосторожности, поддерживали сношения со всеми тайными или открытыми противниками Карла — с немецкими князьями, лютеранами, венграми, османами, с королем Англии, с папой, с венецианцами.
С 1531 по 1535 гг. король Франции и император не переставали следить за действиями друг друга и вели очень осторожную политическую игру, в которой инициатива наступления почти всегда принадлежала Франции. Почти одновременная смерть Маргариты Австрийской (в декабре 1530 г.) и Луизы Савойской (в сентябре 1531 г.) способствовала подрыву мира, который был их творением и которому обе были очень привержены. Кроме того, главного советника Карла V в течение десяти лет, канцлера Гаттинару, умершего в 1530 г., сменил кардинал Гранвела, который как выходец из Франш-Конте был более склонен вновь раздуть старую ссору между Францией и Австрией из-за Бургундии.
В это время во всей Европе работали дипломаты. Франциск I держал постоянных представителей в Германии, в Италии, в Англии, в Швейцарии, в Турции; он выбирал их прежде всего среди епископов, магистратов, «людей мантии» и даже среди ученых. Он аккредитовал при Карле V Додьё де Вели, сделанного в 1541 г. епископом Реннским, при Генрихе VIII — Жана де Дентвиля, Жана Дю Белле, епископа Парижского, и г-на де Кастийона, при папе — кардиналов де Грамона и де Турнона. Миссии поручались и военным. Гийома Дю Белле четырежды посылали к немецким протестантам, прежде чем поручить ему защищать Пьемонт и управлять им. В Венеции французским послом с 1529 г. был гуманист Лазар де Баиф.
Появились династии дипломатов. Жан де Сельв, первый Председатель парламентов Руана, Бордо, а потом Парижа, был в 1525 г. послом при Карле V. Из шести его сыновей Лазар был камер-юнкером, послом в швейцарских кантонах, Жан-Франсуа — послом в Турции, Жан-Поль, епископ Сен-Флур-ский, выполнял миссии в Риме и в Венеции, Оде, советник в Парижском парламенте и в Большом совете, был послом в Риме и в Англии, Жорж, епископ Лаворский, — послом в Италии, Испании, Германии. У Франциска I было также множество тайных агентов, разбросанных по всей Европе; он бросал их в наступление, доверял компрометирующие задания, отрекаясь от них при неудачах.
Положение послов почти всегда было шатким и сложным, потому что в странах, где они были аккредитованы, за ними неохотно признавали право неприкосновенности. Но наибольшую проблему для них создавала — и так будет долго — связь с собственным правительством, потому что передавать сообщения было трудно, а ситуация могла быстро меняться. Если они хотели проявить инициативу (а воздерживаться от этого для них было почти невозможно), они рисковали не угнаться за сменой событий или за появлением новой идеи у министра. Наконец, платили им очень нерегулярно и очень плохо.
После создания Шмалькальденского союза Франциск I послал к его членам Гийома Дю Белле с миссией обещать им поддержку Франции «в деле защиты германской свободы»; в мае 1532 г. он подписал Шейернский договор с герцогами Баварскими, герцогом Саксонским, Филиппом Гессенским и еще несколькими немецкими князьями: стороны обязывались поддерживать друг друга, Франциск I получал право набирать солдат на землях союзников. Он подстрекал к волнениям Пфальц и держал эмиссаров на рейнских землях; он негласно поддерживал притязания на Вюртемберг герцога Ульриха, лишенного в 1521 г. владений; он старался не допустить никакого соглашения между Фердинандом Австрийским и Запольяи.
В Швейцарии разразилась война между протестантами и католиками. Франциск I сочувствовал скорее первым, которых возглавлял Цвингли. Утверждали даже, что его агенты Буариго и Ламбер Мегре с удовольствием читали еретические книги. Когда император предложил ему принять вместе с ним участие в интервенции в Швейцарию (не на стороне реформатов), французский король ответил, что не хочет впутываться в дело, «где нет ничего, кроме ударов и траты денег». Впрочем, все, даже Карл и папа, подталкивали швейцарцев к примирению. В 1531 г. был подписан мир. Буариго писал, что «даже женщины призывали на помощь Францию» — до такой степени защита интересов кантонов считалась заслугой короля.
Угрозы со стороны турок снижали эффект этой политики и сближали немецких князей с императором, который, кстати, делал уступки: на Регенсбургском рейхстаге, заседавшем с апреля по июль, он пообещал сделать все, чтобы добиться созыва Вселенского собора, которого так давно требовали реформаты, а в августе заключил Нюрнбергский договор с Саксонией и ее союзниками. Франциск I не хотел допустить, чтобы на него возложили какую-то долю ответственности за неизбежное вторжение османских войск в Германию. Он заявил послам Запольяи, что не поддержит его против Австрии, и послал к Сулейману Ринкона[44], во всеуслышанье возложив на него миссию предотвратить войну.
Когда император очень ловко потребовал от Франциска выступить на защиту христианства от врагов веры, тот прибегнул к уверткам, отказавшись предоставлять денежную помощь, «ведь он всю жизнь желал лично участвовать в войнах, какие предпринимал», вызвавшись заключить прямое соглашение с немецкими князьями для организации обороны Германии или же послать армию для сражения с турками в Италию. Он хорошо знал, что император ни за что на это не согласится, и тот действительно писал: «По общему мнению, оный государь король намерен собрать армию и даже набрать людей в означенных союзах, чтобы двинуть вооруженные силы на герцогство Миланское и на Геную».
Что касается Сулеймана, то он «изумился, что король направляет такое прошение (о мире) в пользу человека (императора), который с ним так дурно обошелся». В июне 1532 г. он бросил свои армии на Венгрию, а флот вывел в Средиземное море. Не сумев взять маленькую крепость Гюнс [Кёсег], героически оборонявшуюся, он разорил австрийские провинции, но в ноябре вернулся в Константинополь. Его флот тем временем потерпел поражение от флота Дориа.
В тот момент император казался хозяином положения, ведь в его распоряжении были крупные немецкие силы, набранные против турок и не использованные. Франциск I, Генрих VIII, а также итальянцы были очень встревожены. Но Карл вступил со всеми в переговоры: с Климентом VII, с которым виделся в Болонье с декабря 1532 г. по февраль 1533 гг., с немцами и даже с Сулейманом, от которого в июле 1533 г. добился перемирия. Эта политика вызывала недовольство у его союзников и подданных, упрекавших его в пассивности при столь благоприятных обстоятельствах: «Мы воюем, как это всегда любил делать наш император, — ведем себя как бык, который, видя под собой тучное пастбище, приседает, ест и жует, а потом, как только опять проголодается, делает еще шаг вперед, чтобы найти новый подножный корм». Но Карл лучше них сознавал трудности ситуации, сколь бы славной для него она ни была. Он видел, что повсюду против него может сложиться коалиция.