Чарльз Куртье всегда изумлял своим поведением соотечественников. Они не решались смеяться над ним только потому, что про храбрость его и подвиги рассказывали чудеса. Говорили также, что он убил нескольких мужчин и любил многих женщин. Куртье был сыном одного оксфордского священника и с восемнадцати лет скитался по свету. Постоянное странствование стало также естественно для него, как для других сидение в какой-нибудь канцелярии. Он, однако, не извлек никакой существенной выгоды из своих странствований, не нажил капитала, от того что его темперамент соответствовал цвету его волос, который многие сравнивали с пламенем, пожирающим все. Его недостатки были явны для всех.

Он был неизлечимый оптимист и пламенный поклонник красоты, так что порою забывал, которую из женщин он любил больше. Сердце у него было горячее, он ненавидел хвастовство и обман и обыкновенно пренебрегал собственными интересами.

Он не был женат, имел много друзей и столько же врагов. Сам он был тверд, как сталь, но душа у него была раскалена до бела.

Пожалуй, можно было назвать непоследовательным то, что он добровольно принимавший участие в пяти войнах, теперь впутался в избирательную агитацию на дополнительных выборах в парламент только для того, чтобы служить делу мира. Но это была непоследовательность только кажущаяся. Он всегда боролся за слабейшую сторону, а именно таким проигрышным делом казалось ему теперь дело мира. Он не был ни великим политиком, ни оратором, но пламенный взгляд его глаз, подкрепляемый спокойною язвительностью его речей, всегда производил впечатление на слушателей. Вряд ли можно было найти другой уголок в Англии, где бы речи по поводу мира могли найти так мало сочувствия, как в этом округе. Мало было сказать, что Куртье был не популярен среди населения округа Бекландбюри, весьма положительного и деловитого, но отличавшегося тупостью и упорством.

Куртье вооружил жителей этого округа против себя тем, что попирал их укоренившиеся взгляды и вызвал их подозрительность. Они никак не могли понять, что он за человек. Хотя в Лондоне он был хорошо известен, так как его похождения и его книга: «Мир – погибшее дело» вызывало много толков в обществе, но в сельском округе, конечно, о нем не слыхали. А его вмешательство в дополнительные выборы казалось только лишним примером того, что он любит совать нос не в свое дело. Ведь, все знают, что нации могли бы и должны были бы жить в мире, но, ведь, также не подлежит сомнению факт, что этого никогда не бывает.

В Монкленде, почти сплошь представляющем владение Карадоков, конечно, нашлось очень мало людей, поддерживавших Куртье. Сначала проповедник мира возбудил только любопытство и насмешки, но вскоре эти насмешки перешли в угрозы; когда же поведение Куртье сделалось вызывающим, а речи его чересчур пламенными, то лишь своевременное вмешательство викария помешало слушателям расправиться с ним. Между тем, эти люди привлекали его к себе с непреодолимою силой. Они казались ему солидными и независимыми. Ожидая своей очереди говорить на митинге, он наблюдал аудиторию. Хотя Куртье знал, что против непопулярной идеи всегда есть большинство, но он не мог поверить, чтобы эти люди с открытыми, честными лицами и, по-видимому, независимым суждением могли быть увлечены воинственными идеями.

– Это невозможно, – говорил он себе, но ему снова пришлось разочароваться.

Он, конечно, пошел напролом, но, чем горячее становилась его речь, тем сильнее возмущалась его аудитория. Они разошлись, не поняв друг друга, но слушатели не простили ему попрания своих закоснелых идей.

Куртье жил в маленькой деревенской гостинице, в которой была только одна комната в мезонине для приезжающих, и другая внизу, нечто вроде гостиной, где Куртье обыкновенно обедал. Нижний этаж дома состоял лишь из одной большой комнаты с деревянными столами и скамьями. Эта была таверна, где днем и ночью толпился народ и раздавались громкие голоса местных жителей.

Порою в дверях показывалась фигура, нетвердо стоящая на ногах, и останавливалась на некоторое время, прислонившись к двери, чтобы закурить трубку, затем медленно и шатаясь исчезала в темноте. Но в этот вечер из гостиницы вышло несколько человек и к ним тотчас же присоединились другие, дожидавшиеся на лугу. Крадучись, они обошли кругом гостиницы, освещенной бледным светом луны, и остановились против единственного окна, где горела лампа и откуда к ним доносился голос человека, по-видимому, что-то читавшего вслух.

Подкравшиеся к окну люди злорадно хихикали и шептались, указывая на окно:

«Негодяй упражняется в своих речах…» – сказал кто-то в полголоса.

«Выкури-ка старую лисицу оттуда!» – послышался шепот.

«Красный перец лучшее средство.»

«Смотри… чихает… Мы задвинули засов двери… Ему не уйти!..»

В освещенном окне показалось чье-то лицо, и затем в группе людей, стоящей внизу, раздался взрыв грубого смеха.

В окне какой-то человек напрягал все силы, чтобы отодвинуть засов. Хохот внизу перешел в настоящий рев. Наконец, пленник вырвался на свободу и соскочил на землю из окна. Он поднялся, отбиваясь от набросившихся на него людей, зашатался и снова упал. Чей-то громкий голос крикнул:

– Это что такое?

Послышался испуганный шепот; и нападавшие быстро рассеялись. На лужайке под деревьями остались только двое: высокая, темная фигура мужчины и рядом с ней тонкая, белая женская фигура.

– Это вы, мистер Куртье? Вы ушиблись?

Человек, сидящий на земле, попытался приподняться.

– Ничего… Только мое колено… Бродяги! Они чуть не убили меня…