Евстафий Карадок, виконт Мильтоун, вел очень уединенную жизнь с тех пор, как начал сознательно относиться ко всем особенностям человеческого существования. Кроме Клифтона, мажордома его бабушки, у него не было в детстве никаких близких друзей. Все его няньки, гувернантки, учителя, по их собственному признанию, не понимали его и находили, что у него какой-то не по годам серьезный взгляд на вещи. Он даже пугал своих воспитателей своей скрытностью и способностью молча переносить всякое огорчение и даже страдание. Он был, однако, любимцем леди Кастерлей и поэтому проводил много времени в Равентэме. Ей правились сдержанность и серьезность мальчика, – качества, которых недоставало ее дочери.

Но юный Евстафий открывал свою душу только одному Клифтону, пятидесятилетнему человеку, с длинными черными бакенбардами с проседью, всегда державшему себя очень степенно. Часто сидя на буфете или на ручке огромного кресла в комнате Клифтона, мальчик говорил ему:

– Я рассказываю вам об этом, Клифтон, потому что считаю вас своим другом.

И Клифтон, склонив голову немного на бок и слушая с серьезным видом подчас довольно сбивчивые рассказы мальчика и его признания, отвечал неизменно:

– Конечно, милорд, – но еще чаще он говорил – Конечно, мой дорогой.

Было в этой дружбе что-то удивительно красивое и трогательное, потому что ни с той ни с другой стороны она никогда не переходила в пошлую фамильярность, сохраняя в то же время оттенок взаимного доверия и уважения.

С течением времени, следуя семейным традициям, Евстафий был отправлен в Гарроу. В этой школе он пробыл пять лет, но и там остался одиноким среди товарищей. Он не делал блестящих успехов в латыни и греческом языке, но свой родной язык изучил хорошо и под конец своего пребывания в школе поразил всех своим умением писать сочинения и произносить речи. Школу он оставил без особенного сожаления. Но, когда он, сидя уже в поезде, издали увидел холм, покрытый деревьями, среди которых виделось старинное здание школы, то ему вдруг стало грустно, и, когда холм этот постепенно исчез из вида, то словно какой-то клубок подступил ему к горлу, и он забился в угол вагона, чтобы никто не заметил его волнения.

В Оксфорде он чувствовал себя счастливым, но сравнительно был тоже одинок. Именно там он развил себе способность к труду и дисциплинировал свою волю. Несмотря на то, что он плохо знал греческий и латынь и не любил эти предметы, он заставил себя заниматься ими и даже получил ученую степень. В студенческой жизни он почти не участвовал – редко показывался где-нибудь. Однако, он был все же известен, потому что обратил на себя внимание своею первой речью, сказанною в студенческом клубе «Union» во время дебатов о цензуре. Он выступил горячим защитником цензуры и, пожалуй, одержал бы даже победу, если бы не выступил с возражением один ирландец и не указал на опасность, грозящую в таком случае старому завету.

– Лучше такой риск, чем отсутствие всякого риска, – отвечал Мильтоун и с этой минуты приобрел известность среди оксфордцев.

Он пробыл четыре года в Оксфорде и, когда покинул его, то испытал такое чувство как будто лишился чего-то в жизни. В Оксфорде о нем составилось мнение как «о чудаке, который покажет себя со временем».

Как раз около этого времени у него произошел разговор с отцом очень характерный для обоих. Разговор этот происходил в библиотеке Монкленд Коурта в один ноябрьский вечер.

Высокая обширная комната была освещена огнем камина и восемью свечами, горевшими в тонких серебряных канделябрах, стоявших на каминной доске, украшенной резьбой. Над камином висел большой портрет кардинала Карадока, того самого, который пострадал в шестнадцатом веке за свою веру. Его аскетическое, истощенное лицо, с тонкой улыбкой на устах, взирало с высоты на сидящих в комнате лорда Валлейса и его сына, точно прислушиваясь к их разговору.

Отец и сын, вообще, виделись редко, а до этого разговора они даже довольно долго не виделись друг с другом; поэтому они не знали с чего начать. Наконец, лорд Валлейс первый прервал молчание:

– Ну, мой друг, что же ты теперь намерен делать? Я думаю, что тебе обеспечено место в парламенте, если ты захочешь выступить на выборах.

Да, – отвечал Мильтоун. – Но пока я еще не намерен вступать в парламент.

Лорд Валлейс с любопытством наблюдал сквозь тонкую струю сигарного дыма тощую, длинную фигуру сына, сидевшего напротив.

– Отчего? – наконец, спросил лорд Валлейс. – Может быть, ты думаешь, что должен раньше совершить кругосветное путешествие?

– Прежде, чем сам вступлю в него! – отвечал Мильтоун.

Лорд Валлейс насмешливо улыбнулся.

– В политике нет ничего, с чем бы ты не мог совладать сам, без чужой помощи, – заметил лорд Валлейс. – Сколько же тебе лет?

– Двадцать четыре.

– Ты выглядишь старше.

Глаза лорда Валлейса пытливо устремились на сына. Может быть, ему только показалось, что по лицу Мильтоуна скользнула усмешка.

– Может быть, моя теория покажется вам нелепой, – проговорил Мильтоун, – но я нахожу, что прежде надо хорошенько ознакомиться с условиями современной жизни. Я намерен посвятить этому пять лет.

– Потеря времени, – возразил лорд Валлейс, поднимая брови. – Ты гораздо больше будешь знать через пять лет, если теперь же вступишь в парламент. Ты чересчур серьезно относишься к делу.

– Без сомнения.

Несколько минут лорд Валлейс не находил ответа. Он был сбит с толку. Наконец, он сказал:

– Впрочем, как хочешь, голубчик.

Мильтоун готовил себя к политической деятельности в течение пяти лет не только во владениях своего отца, но и в лондонских трущобах, и в камерах судей. Он объездил Германию, Америку и британские колонии. Он читал много, но медленно и с одинаковым упорством как поэзию, так и труды по философии и социологии, по религии и истории. Но беллетристику, особенно иностранную, он не очень ценил. Страстно желал расширить свой кругозор и быть беспристрастным, он, однако, усваивал лишь то, что отвечало требованиям его натуры. Он бессознательно отбрасывал все, что противоречило его коренным убеждениям, вытекающим непосредственно из самых свойств его характера. Пренебрегая вульгарным блеском богатства и ранга, он в то же время был глубоко убежден в своей способности руководить, в своем духовном превосходстве над теми, кого он хотел облагодетельствовать своей политической деятельностью. Он не был лишен ума, но совершенно лишен был способности заглядывать внутрь себя и видеть то, что скрыто от взоров. Он видел прямые линии даже там, где был круг, и совершенно не замечал, что вселенная также состоит из двух символов, точка примирения которых еще не найдена. Таков был Мильтоун, когда депутат его родного округа был сделан пэром, и место его в парламенте стало вакантным.

Мильтоуну тогда уже минуло тридцать лет. Он никогда не был влюблен и вел абсолютно целомудренную жизнь, один только раз нарушив ее. Женщины боялись его, да, пожалуй, и он немного побаивался их. В теории женщина казалась ему привлекательной и желанной, на практике же она либо скоро надоедала, либо становилась грубой и неприятной. Он питал некоторую привязанность к своей младшей сестре Барбаре, но никогда не был близок со своею матерью, бабушкой или старшей сестрой Агатой.

Было даже странно видеть леди Валлейс с ее первенцем. Она отличалась экспансивностью, веселостью и общительностью, и ее сильная и здоровая натура нуждалась в постоянном обществе и откровенности. Но Мильтоун никогда не удостаивал ее своим доверием; даже когда был ребенком, он никогда не был откровенен с ней. Она, впрочем, не сердилась на него за это. Он всегда был странный мальчик – и больше ничего. Однако, ничто так не смущало ее, как его поведение с женщинами. Она находила это ненормальным и противопоставляла ему «нормальность» своего младшего сына и мужа. Именно это чувство и заставило ее так близко принять к сердцу его дружбу с «незнакомкой» и увидеть в этой дружбе опасность.

Знакомство Мильтоуна с миссис Ноэль произошло совершенно случайно. Как-то в декабре он поехал на ферму, где только что умер арендатор. Вдова встретила Мильтоуна в состоянии полнейшей растерянности. Мильтоун постарался успокоить ее насчет аренды, и, когда уже выходил, то в воротах встретился с какой-то дамой в меховой жакетке и шапочке, державшей на руках маленького плачущего мальчика, до крови разбившего себе лоб. Мильтоун взял ребенка на руки и пытался успокоить его. Он, однако, заметил, что незнакомка была очень мила. Выражение лица у нее было серьезное и кроткое. Он узнал ее имя: Одри Линс Ноэль, и после этой встречи ее красивое лицо постоянно вспоминалось ему.

Спустя несколько дней он снова увидел ее. Она шла по деревне и остановилась у калитки одного коттеджа. Тогда он подошел к ней и спросил, не надо ли исправить крышу коттеджа? За этим последовал осмотр крыши, и они довольно долго, разговаривая, простояли у калитки. До сих пор он всегда вращался среди женщин своего круга, привыкших смотреть на себя, как на привилегированные создания. Миссис Ноэль была совсем другая. Она, очевидно, жила в уединении, вне светской жизни, и ее кротость и застенчивость производила чарующее впечатление на Мильтоуна. И вот благодаря случайности между этими двумя одинокими людьми возникла и быстро развилась дружба, подобно редкому, благоухающему цветку, выросшему, не сообразуясь с условиями местности и почвы. И эта дружба в короткий промежуток времени заполнила огромное пространство двух жизней.

Однажды она спросила его:

– Я думаю, вы слышали обо мне?

Мильтоун кивнул головой. Он, действительно слышал о ней от викария.

– Да… мне говорили.

– Но история довольно печальна, – сказал ему викарий. – Развод…

– То есть, она развелась или?..

Несколько мгновений викарий как будто колебался, затем ответил:

– О, нет… нет! Я уверен, что не она виновна. Прекрасная женщина, насколько я мог судить. Только она, кажется, не принадлежит к моей конгрегации…

Мильтоун удовольствовался этим. Когда она спросила его, знает ли он ее историю, то он ответил, что знает, потому что ни за что на свете не мог бы допустить ее снова вспоминать свое прошлое, что, разумеется причинило бы ей страдание. Какова бы ни была ее история, но она сама, наверное, не была достойна осуждения. И Мильтоун бессознательно представлял ее себе такою, какою, он хотел, чтобы она была. В ней он уже видел не обыкновенное человеческое существо, а воплощение своего идеала…

Через три дня после своей стычки с Куртье он снова сидел в маленьком белом коттедже, скрывавшемся за высокими стенами сада. Здесь все дышало уединением. Потонувший среди роз и зелени, окружавшей его со всех сторон, маленький домик со своими большими окнами и крыльцом старинного фасона казался как бы отрезанным от мира.

Мильтоун нашел миссис Ноэль за перешиванием какого-то платья. Она сидела, нагнувшись над работой, со свойственной ей грацией, но встала сейчас же, как только увидела его.

Он пришел к ней после целого дня утомительной предвыборной работы, после двух митингов, на которых ему порядочно-таки досталось, и чувствовал себя измученным и печальным. Смотреть на нее всегда было для него наслаждением, но никогда еще ее ласковое внимание и ее присутствие не действовали на него так успокоительно, как в данную минуту.

Растянувшись в удобном кресле, он слушал, как она играла на рояле. Над холмами, вдали, медленно всплывала луна, и точно какой-то прозрачный, серебристый туман окутывал все деревья в долине, сгущаясь книзу в настоящее белое покрывало. Наконец, луна показалась за большим развесистым липовым деревом выглядывая из-за его ветвей, и казалось, будто огромный светлый шар повис на темно-синем небе.

Мильтоун наблюдал игру света и теней и слушал музыку, чувствуя, как постепенно спокойствие снисходит в его душу.

Вдруг какие-то крики и пронзительное гиканье, доносившиеся издалека, нарушили гармонию музыки. Крики то замирали вдали, то опять возобновлялись…

Мильтоун встал.

– Очарование нарушено, – сказал он. – Миссис Ноэль, мне бы хотелось высказать вам то, что у меня на душе…

Она прекратила игру и, опустив руки на клавиши, сидела неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то. Он смотрел на нее с глубоким и безмолвным обожанием.

В дверях раздался чей-то испуганный голос:

– О сударыня!.. О, милорд!.. Они напали на джентльмена там, на лугу.