В высокой просторной комнате, обшитой белыми панелями и почти без всякой отделки, леди Кастерлей встретила своего зятя, лорда Валлейса, который почтительно поцеловал ей руку.

– Я выехал в девять часов. Недурно проехался, – сказал он.

– Я рада видеть вас. Когда будут выборы Мильтоуна?

– Двадцать девятого.

– Жаль. Его надо бы удалить из Монкленда, пока эта незнакомка живет там.

– Вы уже слышали о ней?

Меди Кастерлей резко возразила:

– Вы слишком снисходительны, Джоффрей.

Лорд Валлейс улыбнулся:

– Эти толки о войне начинают надоедать. Трудно сказать, что действительно думает страна по этому поводу…

Леди Кастерлей встала со своего места.

– Она ровно ничего не думает в данную минуту, а когда будет война, то и чувства будут такие, как нужно. Всегда так бывает… Теперь дайте мне вашу руку. Вы голодны?.. Когда лорд Валлейс говорил о войне, то тон его речей был такой, какой бывает у людей, вращающихся в кругу тех, кто управляет судьбами государства. Насквозь пропитанный предрассудками и взглядами своего класса, он не мог разделять чувства и видеть глазами тех, кто находится за его пределами. Но, как человек положительный и здравомыслящий, он все же не избегал соприкосновения с мнением простых граждан и совершенно искренне говорил, что ему лучше известно, чего желает народ, чем тем, кто много болтает по этому поводу. В политике он отличался отсутствием воображения и большой практичностью. Он хотел быть действующей силой, но не слишком усердствовать и не стремиться к тому, чтобы доводить идеи до их логического заключения. Он не проявлял ни узости взглядов, ни пуританства, пока соблюдались внешние формы, и даже был либеральным лендлордом, пока это серьезно не угрожало его собственным интересам. Он доброжелательно относился к искусствам, пока эти искусства не выходили из пределов того, что ему хорошо было известно. Он считал своей обязанностью иметь твердый взгляд, железные нервы и обращение, свободное от всякой чопорности.

От природы он был покладистым супругом, снисходительным отцом и в политике известен был своей прямотой. Он любил удовольствия, любил свою работу и упражнения на свежем воздухе. Он восхищался своей женой, любил ее и никогда не раскаивался в своем браке. Впрочем, он, вообще, ни в чем не раскаивался и ни о чем не сожалел, разве только о том, что до сих пор еще не взял приза на скачках в Дерби, или что ему не удалось развести абсолютно чистой породы пойнтеров, о которой он мечтал.

Свою тещу он уважал, как уважают принцип. В этой маленькой старушке чувствовалась накопленная сила многих поколений, унаследованная уверенность тех, чей престиж никогда не подвергался сомнениям, и кто благодаря долгой безнаказанности и привычке повелевать даже не допускал возможности таких сомнений. Вынужденная необходимостью, как и все люди ее класса, быть осведомленной в общественных делах, вооруженная традициями культуры столь необходимой для тех, кто управляет, всегда вдохновляемая одними и теми же идеями, леди Кастерлей, к тому же, обладала умом, столь же острым, как и грозные мечи ее предков Фин-Гарольдов, сражавшихся при Аженкуре или при Пуатье. Она инстинктивно противилась всякому анализу, самоуглублению и познаванию самого себя и других, так как находила, что подобного рода действия подрывают авторитет.

Если можно было назвать лорда Валлейса остовом аристократической машины, то леди Кастерлей была ее пружиной. Жизнь ее была очень проста, привычки очень умеренны; она вставала рано, целый день что-нибудь делала, и в семьдесят восемь лет была так же бодра, как большинство женщин в пятьдесят. У нее был только один слабый пункт, но в этом заключалась и ее сила, – она обманывалась насчет значения, занимаемого ею места в мировой системе. Но поэтому-то она и была типичной представительницей своего класса и была своего рода силой.

Убранство столовой, куда она вошла под руку с лордом Валлейсом, как нельзя более гармонировало с ее наружностью. Серые стены, украшенные фризами и живописью в стиле Фрагонара, эти нимфы и розы, побледневшие от времени, старинная мебель, пережиток давно прошедшей эпохи, – все это была рамка, подходящая для такой женщины, как леди Кастерлей. На столах не было обычных букетов цветов, и только пять лилий красовались в старинном серебряном кубке. На стене, над большим буфетом, висел портрет покойного лорда Кастерлей.

Леди Кастерлей заговорила первая.

– Я надеюсь, Мильтоун наметил уже линию своего поведения.

– В том то и беда! Он страдает чрезмерным обилием принципов. Надо пожелать только, чтобы он их оставил в стороне в своих речах.

– Постарайтесь удалить его от этой женщины, как только выборы пройдут. Как ее настоящее имя?

– Кажется, миссис… Линс Ноэль, или что-то в этом роде.

– Как давно она живет там?

– Должно быть около года.

– И вы ничего не знаете о ней?..

Лорд Валлейс пожал плечами.

– Вижу, – воскликнула леди Кастерлей. – Вы предоставили дело собственному течению… Я поеду сама. Я думаю, Гертруда может поместить меня… Какое отношение имеет мистер Куртье к этой милой особе?

Лорд Валлейс улыбнулся и в этой улыбке выразилась вся его учтивая и удобная философия. Как будто он хотел сказать: «Я никогда не вмешиваюсь в чужие дела.»

– Он – подстрекатель, – продолжала леди Кастерлей, несколько задетая за живое улыбкой лорда Валлейса. – Я читала эту… его книгу против войны. Очень сильная вещь.

И я только что видела ее результаты, – за оградой моего парка видела толпу агитаторов против войны…

Лорд Валлейс подавил зевок.

– В самом деле? Я не думал, что Куртье имеет такое влияние.

– Он опасный человек.

– Я бы искренно желал, чтобы эти запугивания войной прекратились, – пробормотал лорд Валлейс. – В конце концов, это становится глупым…

Леди Кастерлей подняла свой стакан, наполненный красным вином, и сказала:

– Война спасла бы нас.

– Война не шутка.

– Но она может послужить началом лучшего положения вещей.

– Вы думаете?

– Конечно. Мы снова заняли бы руководящее место, а демократия отодвинулась бы назад на пять-десять лет.

Лорд Валлейс, слегка приподняв брови, точно он сам удивлялся тому, что хотел сказать, проговорил вполголоса:

– В сущности, я бы должен был сказать, что мы все демократы… Что нужно, Клифтон?

– Ваш шофер спрашивает, когда вы поедете? – ответил слуга.

– Сейчас после обеда.

Спустя двадцать минут он уже выезжал на дорогу в Лондон через железные ворота парка. Стало совсем темно, так как небо покрылось тучами, и в воздухе запахло дождем. Но автомобиль быстро и плавно подвигался вперед, освещая дорогу фонарями. Только на Путнейском мосту он должен был замедлить ход из-за вереницы фургонов. Лорд Валлейс смотрел направо и налево. В реке отражались тысячи огней от освещенных зданий на ее берегах и фонарей на набережной и на баржах. Но извилистая, бледная полоса воды, вечно текущей к морю, не вызывала в уме лорда Валлейса никаких символических представлений.

Ему пришлось иметь дело с этой рекой несколько лет тому назад, когда он был в министерстве промышленности и торговли, и он помнил только одно, что она очень грязна, очень узка и мелка именно там, где ей следовало бы быть широкой и глубокой… Автомобиль теперь ехал по длинной дороге, ведущей в самый центр фешенебельных кварталов Лондона. Движение было большое. Снаружи книжных лавок были расклеены объявления вечерних газет мало успокоительного характера:

Заговор подтверждается.

Новые разоблачения.

Угрожает опасность.

Около каждого такого объявления всегда останавливались прохожие. Группы сходились и расходились. Лорд Валлейс видел это и задавался вопросом: что думают все эти люди, читая такие вещи? Как они относятся к угрожающей опасности? Лица их, однако, ничего не выражали – ни желаний, ни энтузиазма, ни даже страха. Бедняги! Но, ведь это дело было вне их власти. Они также мало могли помешать этому, как и муравьи, которые хотели бы воспрепятствовать разрушению своего муравейника каким-нибудь проходящим мимо шалуном. Это правда, что народ почти не имеет голоса В вопросах о войне. И лорду Валлейсу припомнились слова одной радикальной еженедельной газеты, которую он, как беспристрастный человек, всегда заставлял себя читать.

«Несведущий и загипнотизированный словами: «страна», «патриотизм», находящийся во власти врожденного предубеждения против иностранцев, беспомощный вследствие своего терпения; стоицизма, чистосердечной веры и доверия к тем, кто находится над ним, а также в силу своего преклонения перед ними вследствие своей беспечности, взаимного недоверия и отсутствия общественного духа, – как жалок и бессилен человек улицы, когда перед ним выдвигается грозный призрак войны!..»

«Конечно, в этих словах много преувеличений, – думал лорд Валлейс, – но все же с некоторыми положениями этой радикальной газеты нельзя не согласиться.»

Тут мысли его сделали скачок. Он вспомнил о своей новой лошади, на которую возлагал столько надежд, но тотчас же, словно устыдившись, вернулся к прежней теме, к вопросу о войне и к сомнениям насчет того, принимаются-ли во внимание все возможности. Он сам занимал в правительстве один из тех спокойных, почти номинальных постов, которые обыкновенно предоставляются таким лицам, присутствие которых в кабинете признается желательным и полезным, если для них не находится в ту минуту более ответственного поста.

Мысли лорда Валлейса снова сделали скачок и вернулись к леди Кастерлей.

«Что за удивительная старуха! Какой из нее вышел бы государственный деятель! Положим, немного слишком реакционный. И как она пошла прямо к цели относительной этой миссис Линс Ноэль. Он видел ее только раз утром, когда она проезжала мимо. Нельзя отрицать ее привлекательности. Изящная головка, с черными волнистыми волосами, завернутыми узлом на затылке… Одета хорошо…, наверное, у нее есть какая-нибудь история, но это не его дело. Он всегда жалеет таких женщин.»

Отряд пехотинцев, шедших ему навстречу, заставил его остановиться. Он высунулся из автомобиля и рассматривал проходивших мимо него солдат таким же холодно сдержанным, проницательным и критическим взглядом, каким бы он рассматривал свору охотничьих собак. Вид их отвлек его мысли в другую сторону.

«Недурной подбор людей, – думал он, глядя на их раскрасневшиеся от долгой ходьбы лица, выражавшие пассивность и своего рода самодовольство. – Уж они-то, конечно не смущаются разными отвлеченными сомнениями и кровавыми призраками войны…»

Кто-то крикнул:

– Ура, пехотинцы!

Лорд Валлейс увидел около себя несколько шапок, которые раскачивались в воздухе, и услышал громкий, пронзительный возглас, перешедший скоро в хриплый гул множества голосов.

«Хорошо, – подумал он. – Агитация, видно, мало действует. В стране еще много воинственного духа…»

И снова дрожь удовольствия охватила его при этой мысли…

Когда последний солдат прошел мимо него, он дал ход автомобилю, медленно прокладывавшему дорогу в толпе, двигающейся за полком. Тут были люди всех возрастов, мальчики и старики, несколько женщин и молодых девушек. Давая дорогу автомобилю, они небрежно взглядывали на сидевшего в нем человека, по-видимому, нисколько им не интересуясь, как будто между ними лежала целая пропасть, мешающая им понимать и интересоваться друг другом.