Равентэм, у самой границы Ричмондского парка, был загородным домом семьи Кастерлей. Он был выстроен лордом Кастерлей, когда вошло в обыкновение иметь резиденцию где-нибудь на небольшом расстоянии от Вестминстера.

В большой оранжерее, примыкавшей к зале, леди Кастерлей стояла возле куста японских лилий, держа в руке письмо. Это была маленькая, худенькая старушка с восковым лицом и с проницательными, живыми глазами, полуприкрытыми красиво изогнутыми ресницами. Она была в сером платье, цвет которого гармонировал с ее седыми волосами, и казалась маленькой, изящной фигуркой, выточенной из стали. Письмо, которое она читала, было от ее дочери, и как всегда, не отличалось последовательностью. Ход мыслей автора по обыкновению делал постоянные скачки: «Дорогая мама. Джоффрей поедет завтра на своем автомобиле. Он заедет к вам, если будет можно. Эти новые страхи войны захватили и его. Я не поеду в город раньше выборов Мильтоуна. Я не решаюсь оставлять его одного. Он видит свою «незнакомку» каждый день. Этот мистер Куртье, написавший книгу против войны, – немного странно для человека, так отличавшегося на войне не правда ли? – живет здесь в гостинице и ведет усиленную агитацию в пользу радикалов.

Он тоже знаком с ней и надо надеяться, что он знаком с ней даже слишком хорошо. Он – привлекательный человек, с рыжими усами, пожалуй, даже красивый, но сумасбродный. Берти только что приехал. Я хочу заставить его поговорить с Мильтоуном и прозондировать почву. Берти можно довериться: он, действительно, очень хитер. Я должна сознаться, что «незнакомка» очень мила, но про нее абсолютно ничего не известно, кроме того, что она разведена с мужем. Как узнать что-нибудь? От Мильтоуна ничего не добьешься. Серьезность нашего молодого поколения просто поразительна. Я не помню, чтобы у меня были такие серьезные взгляды на жизнь в молодости…».

Прочтя эти строки, леди Кастерлей невольно усмехнулась, смотря на листок почтовой бумаги, украшенный короной. Она еще не забыла молодости своей дочери…

«Я уверена, что Джоффрей и я, мы чувствуем себя моложе, неужели Мильтоун или Агата, хотя мы и произвели их на свет. К счастью, этого не чувствуешь с Берти или Барбарой. Запугивание войной оказывает прекрасное влияние на продвижение кандидатуры Мильтоуна. Клод Гарбинджер гостит у нас. Он приехал, чтобы агитировать в пользу Мильтоуна, но на самом деле, как мне кажется, он ухаживает за Баб. Пожалуй, это немного рано, когда подумаешь, что Баб еще нет двадцати лет. Но Клод все же может считаться для нее хорошей партией. О нем теперь много говорят. Он выдвигается в первые ряды среди молодых тори…».

Леди Кастерлей во второй раз бросила чтение письма. Она прислушивалась. Странный, заглушенный шум, гиканье и крики доносились откуда-то и, проникнув в стены теплицы, заставили задрожать бледные лепестки лилий, как будто выражавших свои чувства в волнах аромата…

Леди Кастерлей вышла в смежную с теплицей переднюю, где стоял старик слуга с бледным, болезненным лицом и большими белыми бакенбардами.

– Что это за шум, Клифтон?

– Это толпа социалистов, миледи. Они идут в Путней, где устраивается демонстрация.

– Они произносят речи, Клифтон?

– Наверное, городят какую-нибудь чепуху, миледи.

– Я хочу пойти послушать их. Дайте мне мою черную палку.

Над темными, развесистыми кедрами, возвышавшимися по обе стороны дороги, повисла грозная огромная туча, принимавшая местами пурпурный оттенок, а внизу небольшая группа запыленных мужчин и женщин окружала, словно оберегая, какого-то человека, одетого в черный сюртук. Он говорил, и слушатели ободряли его своими возгласами.

Леди Кастерлей со своим мажордомом стояла за железной решеткой в нескольких шагах от этого места и наблюдала происходившее.

Голос оратора то возвышался, то понижался. Он резко протестовал против эксплуатации народа и с выражением едкой иронии говорил о христианстве. Он требовал с жаром, чтобы народ освободили от всевозрастающего бремени «бессмысленных военных налогов», и пригрозил, что народ, наконец, сам возьмет дело в свои руки…

Леди Кастерлей повернула голову к своему мажордому.

«Он говорит вздор Клифтон… Сейчас пойдет дождь. Надо идти домой».

Под каменным портиком она остановилась. Туча разразилась проливным дождем, заставившим толпу быстро разойтись.

Леди Кастерлей чуть-чуть усмехнулась.

– Это принесет им пользу и умерит их пыл. – сказала она. Но вы вымокнете, Клифтон, зачем вы стоите там? Идите скорее сюда. Я ожидаю к обеду лорда Валлейса. Приготовьте для него комнату, чтобы он мог переодеться. Он едет сюда из Монкленда на своем автомобиле.