Леди Валлейс дожидается в белой комнате, – доложил Клифтон старой леди Кастерлей, сидевшей по обыкновению среди цветов и тепличных растений на огромной стеклянной террасе, в Равентэме.

Визит дочери пришелся как нельзя более кстати, хотя леди Кастерлей, вообще, никогда не тяготилась своим одиночеством. Она живо интересовалась политикой, переписывалась с разными выдающимися деятелями и с напряженным вниманием следила за избирательной кампанией. Но теперь, после выборов, наступило затишье. Прекратились агитация и газетная полемика, и затихли толки о войне. Леди Кастерлей почувствовала какую-то пустоту в своей жизни, которую надо было заполнить скорее. К тому же, она давно не имела известий о своем любимце Мильтоуне и в глубине души чувствовала себя оскорбленной, что ее оставляли в стороне. Она не знала какой оборот приняли события после болезни Мильтоуна и ухаживания за ним миссис Ноэль.

– Да, да, я, конечно, здорова, – сказала леди Кастерлей, окидывая несколько критическим взглядом свою дочь, так как многое в ее характере и обращении не нравилось ей. – Отчего ты не привезла с собой Барбару? – спросила она.

– Она очень устала.

– Устала? Гм! Она просто боится встречаться со мной после своего нелепого поступка относительно Евстафия. Ты должна бы смотреть за ней, Гертруда, не то она сделает какой-нибудь опрометчивый шаг. Мне не нравится ее обращение с Клодом Гарбинджером.

Но леди Валлейс прервала воркотню старухи словами:

– Я должна сообщить вам плохие вести об Евстафии.

Леди Кастерлей встрепенулась.

– Что случилось? Скажи мне все… – проговорила она в волнении.

Но, когда леди Валлейс закончила свой рассказ и взглянула па мать, то с тревогой заметила, что ее слова совсем сразили старушку. Она как-то съежилась, и вся ее маленькая фигурка казалась такой жалкой и беспомощной, что в душе дочери зашевелилась глубокая нежность и она ласково прошептала:

– Мама, дорогая!

– Да, – проговорила в задумчивости леди Кастерлей, – мальчик долго оберегал свои чувства. Теперь они вырвались наружу и все уносят с собой. Сначала его страсть, потом его совесть. В нем борются два человека, и один из них погибнет. Потом вдруг, повернувшись к дочери, она резко спросила:

– Ты знаешь, как он жил в Оксфорде, Гертруда? Ты знаешь, что он убегал оттуда и питался отрубями вместе с крестьянами? Нет, ты этого не знала? Впрочем, ты, вообще, ничего не знаешь о нем!

Чувство обиды шевельнулось в душе леди Валлейс. В самом деле, она так мало знала своего сына. Но, снова, посмотрев на жалкую, маленькую фигурку, сидевшую в кресле, она только со вздохом ответила:

– Что же делать?

– Поезжай домой, моя милая, – сказала леди Кастерлей. – Мне надо хорошенько обдумать это. Ты говоришь, он посоветуется с дядей Деннисом? А ты знаешь ее адрес? Нет? Так спроси Барбару, когда приедешь домой и протелефонируй мне.

Когда дочь нагнулась к ней, чтобы поцеловать ее на прощание, старуха угрюмо прибавила:

– Я проживу еще, хотя мне уже семьдесят восемь лет и увижу его твердо и неуклонно идущим к своей цели.

Куртье занимал две комнаты в семье одного ремесленника-социалиста. Когда он уезжал, эти комнаты оставались пустыми, сколько бы ни пробыл в отсутствии, и он всегда мог занять их снова, когда возвращался в Лондон. Хозяйка, молодая, тихая и кроткая женщина, вышедшая замуж за человека на двадцать лет старше ее, и имевшая от него двоих маленьких детей, делила свои заботы между ними и Куртье, который внушал ей самое глубокое уважение и восторг. Он был для нее путеводной звездой, средоточием всех лучших и возвышенных стремлений.

Когда она видела, что он собирается отправиться в одно из своих обычных странствований, то, спрятавшись куда-нибудь в уголок, чтобы никто не видел, она давала волю своим слезам. Но никогда в присутствии Куртье она не выказывала своего огорчения и спокойно прятала его вещи в свой шкаф, где они должны были дожидаться его возвращения. Никто бы не подумал, глядя на ее лицо, что она глубоко опечалена, так она привыкла скрывать свои чувства. И теперь, увидев, что он укладывается, она только спросила:

– Я надеюсь, что вы не уезжаете куда-нибудь в опасные места, сэр? Мне всегда кажется, что вы отправляетесь туда, где есть опасность.

– Я еду в Персию, миссис Бентон, откуда привозят ковры, – отвечал Куртье.

– Прачка как раз сегодня принесла ваше белье, – проговорила миссис Бентон. Ее глаза были опущены, но она украдкой смотрела на Куртье, как будто хотела запечатлеть в своей памяти все мельчайшие подробности его костюма и его наружности.

– У вас нет вашей фотографической карточки, которую вы могли бы оставить нам? – вдруг спросила она. – Мой муж еще вчера говорил мне, что у нас ничего не остается на память о вас в случае, если вы не вернетесь к нам.

Куртье порылся и, отыскав свою старую фотографическую карточку, протянул ее миссис Бентон.

– О! – вскричала она. – Как вы тут похожи!

Ее пальцы слегка дрожали, когда она держала карточку, но Куртье, по-видимому, не замечал этого.

– Вот вам записка, сэр, – сказала она вдруг. – Посланный ждет ответа.

Она подала ему конверт, и, когда он разорвал его и быстро пробежал глазами записку, то миссис Бентон с огорчением заметила, что кровь бросилась ему в голову и подумала, что он утомился, укладывая свои вещи.

В назначенный час Куртье был в кондитерской Гюстрада и, так как еще не наступило время для обычного чаепития, когда в этой кондитерской бывало много посетителей, то в ней было почти совсем пусто. Он увидел только трех пожилых дам, которые покупали пирожное. В отдаленном углу за столиком сидела Барбара. Она была очень бледна, когда он подошел к ней. Он сел возле нее и выслушал историю Мильтоуна, которую она рассказала ему. Ее близость волновала его, но он старался подавить это волнение и со вниманием слушал ее. В самом деле, он испытывал ощущение человека, у которого на шею наброшена веревка! Мог ли он сочувствовать страданиям другого человека в эту минуту?

– Я вижу, чего вы хотите от меня, – сказал Куртье. – Я должен пойти к вашему брату и процитировать ему Бернса. Но, ведь, вы знаете, что он считает меня опасным субъектом.

– Да, но он любит и уважает вас.

– И я люблю и уважаю его, – отвечал Куртье.

– Вы были всегда так добры ко мне, – прошептала Барбара.

Сердце Куртье сильно забилось. Он взволнованно проговорил:

– Все люди восторгаются далекой вечерней звездой… Я сейчас же отправлюсь к вашему брату.

– Где я могу сообщить вам о результатах моего разговора с ним?

– Завтра в пять часов я буду дома.

– Завтра в пять часов. – повторил он, вставая и прощаясь с ней. В дверях он оглянулся и ему по казалось, что она смотрит ему вслед печально и с упреком.