Одри Ноэль только что вернулась домой из национальной галереи, где она проводила иногда долгие часы. Там она не чувствовала себя такой одинокой, как у себя дома, в шумном и чуждом ей Лондоне.

Горничная, отворившая ей дверь, предупредила ее, что в гостиной ее ждет «леди Карадок».

Барбара стояла посредине комнаты с таким решительным видом, какой иногда замечался у ее отца во время бурных заседаний кабинета или на бегах.

– Я узнала ваш адрес от мистера Куртье, – сказала она. Мой брат болен. Я боюсь, что у него горячка. Мне кажется, вы должны поехать к нему. Терять времени нельзя. Он совершенно один. Он не звал вас, но я думаю, что ваше присутствие будет полезно. Он принимал меня за вас. Вы как-то говорили мне, что вы хорошая сиделка.

– Да, я сейчас же поеду с вами, – проговорила дрожащим голосом Одри Ноэль.

Ноги у нее подкашивались и ей казалось, что все вещи кружатся перед ее глазами. Но, тем не менее она скоро овладела собой и, сказав Барбаре, что через минуту будет готова, пошла уложить необходимые вещи в маленький чемодан, который взяла с собой. Барбара сказала ей, что кэб ждет их у дверей. Во время пути она держала ее за руку и Одри Ноэль чувствовала ее крепкое, теплое пожатие.

Барбара никому не сообщала о болезни брата. Она по собственной инициативе пригласила врача и два раза в день заходила на квартиру брата, чтобы узнать о его положении. Ее мать и отец уехали из Лондона к лорду Деннису, и Барбаре пришлось пустить в ход всю свою хитрость, чтобы остаться в городе. Впрочем, она сказала, что нужна брату, и что он просил остаться. Этого было достаточно.

Ни леди, ни лорд Валлейс не спрашивали больше никаких объяснений. Они оба испытывали некоторую неловкость при мысли о Мильтоуне и поэтому избегали говорить о нем даже между собой.

На шестой день, когда миновал кризис и лихорадка исчезла, Барбара решила поехать в Неттльфольд, где были ее отец и мать. Барбара нисколько не боялась их. Вообще она, не боялась никого и чувствовала робость только в присутствии Мильтоуна, да еще, как это ни странно, в присутствии Куртье.

– Мама, – сказала Барбара без всякого предупреждения. – Евстафий был очень болен. Теперь он вне опасности и уже начал поправляться. Миссис Ноэль ухаживает за ним, – прибавила она, строго взглянув на растерявшуюся от изумления мать.

В самом деле, она не нашлась даже, что ответить дочери. Разве молодая женщина может ухаживать за молодым мужчиной при подобных обстоятельствах, не подвергая себя толкам, вредным для ее репутации? Что скажет свет на это? Как это могло случиться?..

Но Барбара, не обращая внимания на негодование матери продолжала:

– Я сама отвезла ее к нему. Это единственное, что можно было сделать, потому что он тосковал по ней. Впрочем, никто не знает об этом, за исключением доктора и горничной Стасей.

– Господи – воскликнула леди Валлейс.

– Но это спасло его.

Материнский инстинкт леди Валлейс вдруг взял верх над ее боязнью скандала и она с трепетом спросила:

– Баб, ты не обманываешь меня?.. В самом деле, он вне опасности? Как это дурно с твоей стороны, что ты не дала мне знать!

Но дочь оставила без внимания этот упрек и леди Валлейс начала возмущаться тем, что горничная Стасей была посвящена в такое дело.

– Она хитрая, эта девушка, – вдруг сказала леди Валлейс. – Горничные всегда бывают причиной скандала.

И она рассказала дочери об одном великосветском скандале, случившемся недавно, в котором горничная тоже играла известную роль.

Барбара улыбнулась.

– Я не вижу тут повода к насмешке, – заметила ей мать недовольным тоном.

– Но, милая мама, ведь Стасей ничего не знает об этом. Я и не думала посвящать ее, – весело сказала Барбара.

– Ах, ты маленькая плутовка! – засмеялась леди Валлейс. – Всегда ты меня собьешь с толку.

Потом, окинув дочь испытующим взором, леди Валлейс прибавила:

– Пойди, переоденься. Вечером приедет Клод Гарбинджер со своею матерью, Берти и Лили Мальвезен.

Когда Барбара ушла, леди Валлейс тоже занялась своим туалетом, но мысли ее были всецело поглощены новостью, которую ей сообщила дочь. В ее душе боролись самые разнообразные чувства: тревога за сына и светская осторожность. Она всегда была склонна сочувствовать любовным делам, но здесь к ее сочувствию примешивалась забота о карьере ее сына. Может быть, и теперь еще не поздно вмешаться, чтобы предупредить решительный шаг, который мог бы испортить эту карьеру. В всяком случае, «эта женщина» не авантюристка, с этим согласны все. Барбара говорит, что она самоотверженно ухаживала за ним, спасла ему жизнь, этого забывать нельзя!

Покончив со своим туалетом, леди Валлейс пошла в комнату дочери. Барбара в вечернем платье, уже готовая к приему гостей, облокотившись на окно, смотрела на море, видневшееся за деревьями парка.

– Скажи мне, дорогая, Евстафий уже встал с постели? – робко спросила леди Валлейс.

– Он должен был встать сегодня, часа на два.

– Ну, а как ты думаешь, если мы с тобой поедем к нему и сменим миссис Ноэль возле него, не повредит это ему?

– Бедный Эсти!

– Да, да… Но я прошу тебя сказать, повредит ли это ему?

Барбара с минуту колебалась, но затем чистосердечно заявила:

– Нет… я не думаю… Но, во всяком случае, пусть это решит доктор.

– Конечно, конечно, – согласилась леди Валлейс, испытывая большое облегчение. – Мы поедем к нему и увидим сами. Мне кажется, надо будет взять сиделку.

Барбара промолчала. Взглянув на дочь украдкой, леди Валлейс прибавила:

– Я буду с «ней» очень приветлива, ты увидишь. Но, Баб, не надо быть слишком романтичной… ты знаешь.

Однако, что думала об этом Барбара, для леди Валлейс оставалось тайной. Тонкая усмешка, скользившая по губам девушки, была не проницаема и леди Валлейс снова почувствовала неловкость, которую не раз испытывала во время разговора с дочерью. Но на этот раз сюда примешалось еще чувство тревоги. Баб и Мильтоун одинаково были способны совершить какую-нибудь безумную выходку.

Барбара не спешила сойти вниз. Она знала, что Гарбинджер с нетерпением ожидает ее прихода, но образ Куртье упорно стоял между ним и ею. На последнем рауте, в доме родителей Барбара старательно избегала Гарбинджера, и он это почувствовал. Когда после обеда все общество спустилось в парк, то он, идя рядом с Барбарой, испытывал странное томление и тоску. Его ум, человека делового и практичного по преимуществу, не мог понять этой девушки, ни ее порывов, ни ее неудовлетворенности. Тут было что-то такое, что выходило за рамки его жизненной философии. Но эта девушка манила его, ее близость волновала до степени физического страдания.

Барбара шла молча рядом с ним, задумчивая и рассеянная.

Наконец, он не выдержал и шепотом спросил ее:

– Баб, вы простили меня?

Она отвечала холодно и самым естественным тоном:

– Да. Ведь я же вам сказала.

– И это все, что вы можете сказать мне?

– Поговорим лучше о скачках.

Гарбинджер подавил проклятие, готовое сорваться с его уст. Ведь должна же быть причина, заставляющая ее так обращаться с ним. Наверное, это рыжеволосый парень.

– Скажите мне – проговорил он глухом голосом и вдруг запнулся, как будто что-то сдавило ему горло. Нет, лучше он не будет спрашивать ее. Если тут что-нибудь есть, то лучше не знать. Всему есть предел.

Мимо них, по морскому берегу, скрываясь в тени, деревьев тихо прошла, обнявшись какая-то влюбленная парочка. Барбара молча повернула назад и быстрыми шагами направилась к дому.