Лорд Деннис удил рыбу. В реке водились маленькие форели; но солнце светило слишком ярко, и поэтому рыба плохо клевала. Однако, он продолжал закидывать удочку и со вниманием следил за движением поплавка. Он любил это занятие. Некогда он считался одним из самых знаменитых рыболовов. Он занимался этим спортом в водах Шотландии и Норвегии, Исландии и Флориды. И теперь, когда он сидел на берегу маленькой речонки, тысячи воспоминаний проносились в его голове. Он удил, не торопясь, с какой-то религиозной сосредоточенностью, и каждая пойманная рыбка доставляла ему чувство удовлетворения.
Он провел уже около часа, сидя в тени деревьев и наслаждаясь прохладой, идущей от воды. Солнечный свет смягчался листвой и поэтому не беспокоил его. В речке много было камней, и забрасывание удочки требовало большого внимания и осторожности. Однако, несмотря на то, что он был всецело поглощен этим занятием, лорд Деннис все-таки расслышал чьи-то торопливые шаги, приближающиеся в его сторону.
Он слегка поморщился, так как боялся, что непрошенный пришелец вспугнет рыбу, но, подняв глаза, вдруг увидал Мильтоуна, бледного и расстроенного, с блуждающим взором.
Внезапно заметив дядю, Мильтоун остановился и, сделав над собой усилие, вызвал улыбку на лице.
Лорд Деннис был не таким человеком, чтобы видеть то, что ему не надлежало видеть, и поэтому он сказал: «здравствуй, Евстафий», так просто, как будто встретился с ним в одном из лондонских клубов.
Мильтоун ответил на его приветствие и любезно осведомился:
– Я не спугнул ваших рыб, дядя?
Лорд Деннис покачал отрицательно головой и, положив удилище, сказал:
– Садись-ка возле меня, и поболтаем. Ты, ведь, не удишь рыбу, я думаю?
Конечно, лорд Деннис прекрасно заметил выражение страдания на лице Мильтоуна. Годы не ослабили его зрения, а то, что ему самому пришлось выстрадать из-за женщины (эта была давнишняя история) сделало его особенно чутким к страданиям других. В том настроении, в котором находился Мильтоун он бы, конечно не принял этого приглашения ни от кого другого. Но в личности лорда Денниса было какое-то обаяние, которому противостоять было невозможно.
Поэтому Мильтоун уселся рядом с ним на корнях деревьев, сначала они говорили о том, о сем, потом замолчали, прислушиваясь к пению птиц в лесу. Наконец, лорд Деннис прервал молчание.
– Это местечко, – сказал он, – почему-то напоминает мне произведения Марка Твена. Не могу определить, почему. Может быть потому, что тут все кругом потонуло в зелени. Я люблю таких «вечно зеленых» как Марк Твен и Мередит. Только в мужестве может быть спасение. Но я никогда не мог переварить такого «сильного человека», – командира своей души, – как Генлей, Ницше и т. д. Мне они не по нутру.
– Быть «командиром своей души», это красивая фраза, – заметил Мильтоун.
– Да, красивая, – согласился лорд Деннис.
Мильтоун посмотрел на него и сказал:
– Она подходит к вам…
– Нет, мой друг, – сухо ответил лорд Деннис. – Но, к счастью, это давно миновало…
Его глаза были пристально устремлены на место, где он заметил довольно большую форель, медленно выплывавшую из-за камней. Он давно подстерегал эту рыбу и теперь внимательно следил за ей. В пальцах он чувствовал зуд, он боялся пошевелиться. Листья ясеня над его головой ласково шелестели, точно из сочувствия.
– Посмотрите-ка на этого ястреба, – вдруг сказал Мильтоун.
Высоко над их головой парил ястреб, как будто с интересом наблюдавший за ними. Временами он казался совершенно неподвижно висящим в воздухе; однако, по легкому колебанию краев распластанных крыльев можно было угадать, что он все время находится в движении.
Лорд Деннис перевел глаза от ястреба на своего племянника. «Мальчик тяжело переносит свое горе, каково бы оно ни было», – подумал он.
В глазах семидесяти шестилетнего старика тридцатилетний Мильтоун все еще был юношей, иначе и не могло быть! Лорд Деннис жалел его. Он из тех, которые, не останавливаются на своем пути, идут, пока не свалятся с ног. Они как будто созданы для горя и – самое худшее, дают себя терзать обстоятельствам жизни. И в уме старика промелькнул образ Прометея, терзаемого орлом. Это была его любимая трагедия, и они много раз вместе с Мильтоуном перечитывали ее по-гречески, заглядывая порой в старый словарь, чтобы постигнуть значение некоторых слов… Да, Евстафий как будто был создан для высот и глубин!..
– Я думаю, ты не хочешь говорить об этом, – спросил он Евстафия.
Мильтоун покачал головой и снова воцарилось молчание.
Ястребу, как видно, надоело смотреть на них, и он, взмахнув крыльями, исчез в прозрачной лазури. За то теперь их с любопытством разглядывал реполов, сидящий на мшистом камне. Послышался всплеск воды.
Лорд Деннис кротко вздохнул.
– Сорвалось… во второй раз, – сказал он.
Он снял шляпу и вынул последнюю наживу. Насадив ее на крючок, он снова забросил удочку.
– Теперь то уж она не уйдет от меня, – сказал он Мильтоуну.
Но Мильтоун уже исчез…
Дальнейшие сведения о миссис Ноэль, сообщенные местной газетой и уже раньше известные Барбаре, распространились в Монкленд – Коурте лишь после того, как лорд Деннис отправился на рыбную ловлю. Вместе с этим стало известно, что Мильтоун уже вернулся и ушел из дома без завтрака.
Берти, Гарбинджер и Шроптон решили после краткого совещания, что с точки зрения выборов, пожалуй, лучше, что она не была «разведенной женой». Они пришли к одинаковому заключению, что терять времени не следует, но только не знали, что делать. Помимо невозможности знать, что думает такой человек, как Мильтоун, в данном случае, они сталкивались еще с другими трудностями. Положение было в высшей степени щекотливое, и, главное, они боялись скандала.
Простое изложение фактов, предосудительных с точки зрения общественной нравственности, преподносимых публике как интересная новость или же, в лучшем случае, с совершенно добросовестным намерением просветить избирателей, чтобы они не отдавали слепо своих голосов человеку, частная жизнь которого не выдерживает дневного света, – что же можно возразить против, этого.
Приверженцы Мильтоуна, однако, отлично понимали, что простое сообщение о том, где он проводит свои вечера, обладает скрытой силой возбуждать воображение. Они знали, что люди всегда интересуются такого рода вещами, и предвидели, как возрадуются пуритане такому случаю. Ведь, уж одно соединение имени человека, принадлежащего к высшему классу, с именем дамы, живущей одиноко, настраивало людей на весьма пикантные умозаключения.
Гарбинджер был прав, говоря: «Чертовски трудное положение.» Ведь, если обратить внимание на эти толки, то, пожалуй, это заставит поверить, что тут есть правда. А между тем, эти толки, несомненно, должны были принести вред. В глубине души они сознавали, что сами поверили бы им, если бы не знали правды. Так они ничего и не решили, дожидаясь возвращения Мильтоуна.
Леди Валлейс вздохнула с облегчением, услышав новость, но высказала предположение, что это, вероятно, тоже ложь. Однако, когда Барбара подтвердила сообщение, то леди Валлейс заметила: «Бедный Евстафий», и тотчас же написала своему мужу, что «незнакомка» оказалась замужем, и поэтому то именно, чего они так опасались, случится не может.
Мильтоун явился к ланчу, но ни по его лицу, ни по его манерам, ни о чем заключить было нельзя. Пожалуй, он был несколько более разговорчив, чем обыкновенно. Он рассказывал о речи Бребрука, которую слышал. Многозначительно взглянув на Куртье, он сказал ему после ланча:
– Не хотите ли пойти со мной в мою берлогу?
Эта комната, находившаяся в левом крыле здания, построенного во время Елизаветы, и некогда украшенная старинной мебелью и обшитая обоями, теперь была заставлена книжными шкафами и полками, на которых навалены были брошюры и журналы. Комната была обшита темными дубовыми панелями.
В углу стояла коллекция трубок, на одной стене были развешены принадлежности для фехтования, а на другой – коллекция оружия индейцев, привезенная Мильтоуном из его поездки в Соединенные Штаты.
А над всем этим красовалась бронзовая маска, отлитая с гипсового слепка, сделанного с умершего знаменитого вождя апашей одним профессором Йельского колледжа, который находил, что умерший индеец был великолепным образцом угасающей расы краснокожих. Лицо индейца напоминало Данте и носило на себе отпечаток какого-то жестокого, трагического стоицизма. Никто не мог смотреть на него, не испытав при этом впечатление, что тут человеческая сила воли была доведена до крайних пределов.
Куртье воскликнул при виде этого изображения:
– Какая великолепная вещь!.. Только не хватает души.
Мильтоун кивнул головой.
– Сядьте сюда, – сказал он.
Несколько минут прошло в молчании. Наконец, Мильтоун заговорил.
– Я витал в облаках до сих пор… Ведь, вы ее старейший друг. Скажите, как поступить, чтобы эти пошлые сплетни больше не касались ее?
Он с особенным ударением подчеркнул слово «пошлые».
– О! – воскликнул Куртье. – Не обращайте на это внимания. Пусть они варятся в собственном соку. Ее это не может тревожить…
В лице Мильтоуна не дрогнул ни одни мускул.
– Ваши друзья, – продолжал Куртье, – находятся в большом волнении. Не позволяйте им ничего делать и ничего говорить. Отнеситесь ко всем этим разговорам так, как он этого заслуживают, и они сами собой прекратятся.
Мильтоун недоверчиво улыбнулся.
– Я не думаю, чтобы последствия были таковы, как вы предполагаете, но все же сделаю так, как вы говорите, – сказал он. Что же касается вашей кандидатуры, то каждый человек, имеющий искру великодушия в душе, теперь непременно поддержит вас…
– И все-таки возможно, что я из-за этого провалюсь на выборах, – заметил Мильтоун.
– Нет… я никогда не поверю, что люди могут быть так низки!
– Пока вам самому не придется убедится в этом.
Мильтоун облокотился на камин и, стоя так, что лицо его оставалось в тени, проговорил:
– Вам известна ее история. Скажите, есть для нее какой-нибудь выход?
Лицо Куртье приняло такое выражение, какое бывало у него тогда, когда он защищал дело, которое считал правым, хотя и знал заранее, что оно будет проиграно. Пламя, горевшее в его душе, светилось в его глазах, но он ответил совершенно спокойным голосом:
– Я знаю только один, выход, тот, который я бы выбрал, если бы я был на вашем месте.
– Это. Закон в ваших руках.
Мильтоун отошел от камина. Его взгляд был устремлен вдаль, когда он ответил Куртье:
– Да, я думал, что вы скажете мне именно это.