С момента достижения высшей власти Констанций II пытался выступать в качестве продолжателя дела своего отца. Вместе с властью над Востоком новый август получил и поприще для славных воинских подвигов: войну с персами. Но, увы, сходство между отцом и сыном было лишь внешним — и второй ни в малейшей степени не унаследовал полководческих качеств первого. «...Получив от отца по преемству войну, требующую мужества царя и души, способной хорошо использовать боевые силы, — как будто клятвою обязавшись врагам быть их союзником в войне, о том, чтобы отнять их владения или предупредить присвоение чего-либо из его собственных владений, не помышлял, но ежегодно, с наступлением весны, в начале теплой поры, выводя войско для штурма крепостей, переправившись за Евфрат, сидел на месте, обложившись таким огромным войском, с намерением бежать, если появятся враги, и, чуть не слыша вопли осаждаемых, предпочитал, по своим стратегическим соображениям, не сражаться и не оборонять от гибели собственных подданных»[29]. Такими видятся Либанию действия Констанция в войне с персами. И пусть антиохийский ритор, безудержный почитатель Юлиана, умышленно сгущает краски, представляя Констанция бездеятельным и трусоватым, однако он прав в главном: за все годы правления Констанцию не удалось добиться в борьбе с персами хоть сколько-нибудь заметных успехов. Притом что усилия для этого прикладывались, и какие усилия!

Хотя Констанций, по словам Юлиана[30], и хотел отомстить персам за все те беды, которые они причинили Империи, однако (в отличие от Шапура) у императора не было намерения расширять территорию своих владений. Поэтому с его стороны развернувшаяся война носила по большей части оборонительный характер. Вместе с тем нельзя утверждать, что Констанций придерживался исключительно стратегии пассивной защиты своих рубежей. Вполне вероятно, что для ведения активных наступательных действий ему просто не хватало сил: ведь после смерти Константина Великого вооруженные силы Империи оказались разделенными, и неизвестно какая их часть осталась на Востоке. В любом случае действия Констанция представляли собой сочетание обороны, подкрепленной дипломатическими демаршами и, в достаточно редких случаях, наступательными действиями[31].

Война оказалась столь же кровопролитной и опустошительной, как и те войны, которые велись в III в. против Арташира I и Шапура I. Многие римские города подверглись осаде вражескими войсками, были захвачены и стерты с лица земли[32]. «Констанций в Персии сражался с большими затруднениями и с переменным успехом, — пишет Фест. — Кроме легкой стычки на границе в военном лагере, он девять раз яростно сражался, семь раз через своих полководцев и дважды сам, присутствуя [на поле битвы]»[33]. Где и когда противоборствующие армии сталкивались друг с другом мы можем только предполагать[34]. Фест говорит о битвах у Сисавры, Сингары и Сикгавы[35]. Аммиан обращает особое внимание на ожесточенные бои при Гелейе и Сингаре[36].

Победителями во всех случаях оказывались персы. Некоторые современные исследователи полагают, что Фест учитывает не только полевые сражения, но и осады важных городов[37]. Но если мы учтем, что как минимум однажды римской армии под командованием Констанция удалось захватить крупный персидский город, а персы, напротив, несколько раз вынуждены были снимать осаду, признавая тем самым свое поражение, то станет ясно, что Фест и другие римские историки имеют в виду сражения в открытом поле, произошедшие до 350 г., поскольку после этой даты и вплоть до смерти Констанция подобных столкновений более не было.

Аммиан также дает крайне негативную оценку событиям войны. Он упоминает о целых армиях, которые за период в 60 лет (то есть приблизительно с 300 г. до 363 г.) были полностью уничтожены персами[38]. Принимая во внимание, что в правление Константина Великого между двумя державами активных действий практически не велось, можно утверждать, что эти катастрофические события произошли при Констанции II. В одном из сражений последний потерпел настолько страшное поражение, что вынужден был с немногими уцелевшими бежать в римский сторожевой пост (statio) под названием Гибита, который Аммиан характеризует как беззащитный (intutam). Здесь император скрывался некоторое время, питаясь «куском хлеба, из сострадания поданного какой-то старой селянкой»[39].

В этой затянувшейся войне римлян неоднократно спасало то обстоятельство, что шахиншах[40] часто был вынужден отражать нападения варварских племен на своих восточных или северных рубежах. В то же время Констанцию удалось сохранить федеративные отношения с готами и тем обезопасить дунайскую границу.

В своей речи, произнесенной в 347/348 г., Либаний заявляет, что император заставил «скифов, считавших несчастьем спокойствие, возлюбить мир» и сложить оружие. Хотя Либаний и не говорит, что готы совершили неудачное вторжение во Фракию, однако косвенно дает понять, что таковое имело место и готы нарушили договор, заключенный при Константине Великом (332 г.). Мир, вероятно, был достигнут в результате нового соглашения, предоставлявшего готам условия более выгодные, чем ранее. Империя снова стала выплачивать им содержание деньгами и продовольствием, а готы со своей стороны брали на себя обязанность защищать дунайскую границу и посылать римлянам вспомогательные отряды для войны с персами. «Скифское войско, — ликует Либаний, — выступило с намерением соединиться с римскою силою и оказать отпор персидскому войску, и державу римлян сохранить непоколебленную, а владычество персов сокрушить вместе с ними»[41]. Благодаря этим своим скорее дипломатическим, нежели военным успехам, Констанций принял титул «Готский Величайший», после чего смог сосредоточить все внимание на борьбе с персами.

Связанного рассказа об этой борьбе до нас не дошло. Вероятно, в 337 г. армия Шапура впервые перешла Тигр и осадила Нисибис. Обороной города руководил комит военного дела Месопотамии Луциллиан. Тогда же в Нисибисе активно действовал епископ Иаков, который поддерживал римских солдат и жителей, защищавших город. Именно его вмешательству традиция приписывает заслугу отражения врага. «Этот божественный муж, — повествует Феодорит Кирский, — укрепив своею молитвою воинов и других жителей города, возобновил ограду и, поставив на ней машины, прогнал осаждающих, и все это совершил, не всходя на стену, но умоляя Бога внутри святого храма... По молитве Иакова скнипы (мошки. — А. Б.) и комары явились тучами и набились в трубообразные по природе хоботы слонов, в уши и ноздри лошадей и других вьючных животных, которые, не имея сил вынести нападение этих насекомых, освобождались от поводьев, сбрасывали всадников, смешивали ряды и, оставив лагерь, бросились изо всех сил бежать»[42].

Приблизительно в то же самое время осложнилось положение дел в Армении. Хотя эта страна оставалась союзником Империи, в ней существовала партия, опиравшаяся на союз с Сасанидами. Когда персы вторглись в Армению, то часть армян перешла на их сторону, подняла восстание против царя Хосро-ва III (330–337 (?) гг.) и изгнала его из страны[43]. В результате большая часть Армении оказалась под властью персов.

В то время, как происходили все эти драматические события, Констанций должен был заниматься в Константинополе похоронами отца[44], и только после завершения всех подобающих обрядов он смог направиться на восточный театр военных действий. «Он приступил к границам Персии, горя желанием омочить кровью десницу, но того, кто бы принял на себя его гнев, не было, и те, которые были зачинщиками войны, бегством отсрочивали войну, не от битвы впав в панику, но от страха не дожидаясь битвы, и не потому, чтобы сила заставила их обратиться вспять, но достаточно для того было одной молвы», — так сообщает о появлении Констанция на восточной границе Либаний[45]. Впрочем, если учесть, что осада Нисибиса затянулась на 63 дня[46], то станет ясно, что не столько страх, сколько позднее время года заставило шахиншаха увести войска в пределы своего царства. Тем не менее, отступление вражеских войск от стен Нисибиса было воспринято в Империи как победа римского оружия, в ознаменование которой Констанций, хотя и не успевший увидеть неприятеля, принял титул «Персидский Величайший».

Вместе с тем появление императорской армии на восточных рубежах принесло вполне реальные политические дивиденды: подойдя к границе Великой Армении, август возобновил отношения с проримски настроенной частью армянской знати. Этому способствовали как его быстрое прибытие в регион, так и неудача Шапура под Нисибисом. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, император сделал армянским царем Тирана, сына Хосрова[47], и отправил его в Армению вместе с католикосом Вртанесом Великим. Мовсес Хоренаци пишет по этому поводу: «Возвратившись, Тиран правит нашей страной в спокойствии, налаживает с персами мир, кладя конец войне, и выплачивает дань Риму и частично — персам»[48].

Решив столь удачно армянский вопрос, Констанций привлек на свою сторону некоторые сарацинские племена (вероятно, заключив с ними федеративные договоры[49]), кочевавшие на границах обеих держав и поддерживавшие то одну, то другую сторону, в зависимости от щедрости каждой из них.

Констанций начал активные приготовления к предстоящим масштабным столкновениям с персами. Он пополнял свои войска новыми рекрутами, собирал для армии необходимое продовольствие и снаряжение, требуя строгого исполнения обычных налоговых мер, а кроме того, провел в армии важную реформу и создал отряды кавалерии, подобные персидским катафрактам[50]. «Ты повел на бой войска, созданные твоими заботами, — восхваляет Констанция Юлиан. — Какого императора можно было бы назвать среди твоих предшественников, изобретательность или подражательный талант которого породил бы конницу и вооружение, подобное твоим? После того как ты первым облачился в такие доспехи, ты обучил других пользоваться этим непробиваемым панцирем [...]. У тебя было бесчисленное количество всадников, неподвижно сидящих на своих конях, подобно изваяниям, все части тела которых были закрыты так, что воспроизводили человеческий образ. Идя от конца запястья до локтя и поднимаясь отсюда к плечам, кольчуга охватывала их грудь и спину. Поскольку их лица закрывали железные маски, то они имели вид статуй, которые блистали и сверкали: ноги от бедер до ступней также были защищены броней, соединенной с доспехом посредством некого подобия ткани, изготовленной из тонких колец, таким образом, что ни одну часть тела нельзя было видеть открытой; эта ткань, покрывая даже кисти рук, оставляла пальцам их подвижность. Таково описание, которое мои слова попытались сделать точным»[51]. Согласно Либанию, Констанций II покрыл доспехами всадников и их коней тщательнее персов[52]. Наконец Аммиан, рассказывая о триумфе Констанция в Риме (357 г.), изображает катафрактов, сопровождавших императора, в той же манере, в которой это сделал Юлиан: «Покрытые панцирем и опоясанные железными полосами, они казались изваянными рукой Праксителя статуями, а не живыми людьми. Тонкие железные колечки, скрепленные между собою, охватывали все части тела, приспосабливаясь к их изгибам, так что при каком угодно движении тела одеяние плотно облегало его части»[53].

В 343 г. император переправился на персидский берег Тигра и захватил город Адиабену. «И все поголовно население города, далеко не заурядного в Персии, с первого натиска, будто захваченное сетью, было переведено всем домом, проклиная тех, кто бросил семена войны, оплакивая безлюдье отечества, но, далеко не отчаявшись в надеждах на лучшее будущее, ввиду кротости неприятеля»[54].

Констанций приказал поселить жителей захваченного города на пустующих землях Фракии[55]. В ознаменование достигнутого успеха с 12 по 15 мая были проведены «Персидские игры», а Констанций принял титул «Адиабен-ский Величайший» (Adiabenicus Maximus)²¹. Придворные льстецы увидели в императоре нового Александра Великого.

По тем данным, что сохранили наши источники, захват Адиабены — единственная военная операция, когда Констанций перешел Тигр и действовал на территории противника. В остальных случаях инициатива неизменно принадлежала персам.

Одним из наиболее известных крупномасштабных столкновений первого периода войны была произошедшая в августе 344 г.[56]^[57] битва под Сингарой — римской пограничной крепостью в Верхней Месопотамии. В «Хвалебном слове царям, в честь Констанция и Константа», произнесенном спустя два или три года после сражения под Сингарой[58], Либаний лезет из кожи вон, чтобы представить произошедшее как несомненную победу римлян. Юлиан в 355/356 г. представляет столкновение как неудачное для обеих сторон, добавляя, что храбрость римлян была большей, чем их удача. Со своей стороны Евтропий однозначно говорит, что римляне проиграли сражение из-за недисциплинированности солдат, которые потребовали дать бой накануне надвигающейся ночи. Того же мнения придерживается Фест и Иероним. Последний при этом добавляет, что из девяти битв, которые состоялись между противниками, поражение под Сингарой оказалось для Констанция наиболее тяжелым. На аналогичный результат намекает также и Аммиан[59].

Речи Либания и Юлиана, дополненные указаниями Феста, позволяют в общих чертах восстановить ход сражения. Не надо забывать, что Либаний и Юлиан пишут спустя несколько лет после произошедшего события и ставят перед собой цель прославить Констанция. Поэтому они стараются заретушировать или скрыть все то, что могло бы показаться неблагоприятным для римлян.

По версии Либания, когда стало известно, что персидские войска готовятся переправиться через Тигр и вторгнуться в Месопотамию, Констанций не решился воспрепятствовать им, но приказал пограничным отрядам и гарнизонам оставить свои позиции и отойти. Подобной тактике оратор находит вполне приемлемое объяснение: «Ведь не то внушало страх, если, переправившись, они будут сидеть, но, если, встретив с первых шагов отпор, воспользуются им как предлогом для бегства. Нужно было действительно заманить врагов безопасностью высадки»[60].

Не встретив никакого сопротивления, персы навели три моста и переправились на римскую сторону. Здесь, где гористая местность, лежавшая вдоль правого берега Тигра, переходила в удобную для действий конницы равнину, они, «быстрее греков под Троей»[61], развернули свой укрепленный лагерь[62].

Констанций выступил навстречу противнику, рассчитывая найти его на дальних подступах к Сингаре и преградить ему, таким образом, дорогу в глубь Месопотамии[63]. Свой лагерь император разбил на расстоянии 100 (ок. 18 км)[64] или 150 стадий (ок. 26,5 км)[65] от персидского[66].

Если верить Юлиану, первое время никто не решался переходить в наступление[67]: персы — якобы потому, что боялись, римляне — поскольку не хотели брать на себя ответственность за разрыв мирного соглашения[68]. Это утверждение позволяет допустить, что незадолго перед началом очередного персидского вторжения стороны заключили перемирие. Возможно, оно было подписано сразу же после похода Констанция, завершившегося захватом Адиабены. Хотя вместе с тем, возможно, что Юлиан просто хочет сделать персов ответственными за развязывание военных действий.

Персы разместили на лагерном валу и близлежащих холмах лучников, пращников и копьеметателей, а перед валом выставили панцирную конницу. Их замысел состоял в том, чтобы притворным отступлением заставить противника приблизиться как можно ближе к своему лагерю, а затем бросить на него катафрактов, одновременно обрушив со всех сторон град метательных снарядов[69].

Утром Констанций вывел армию в поле и построил ее в боевой порядок. Юлиан пишет, что перед началом боя шахиншах приказал, чтобы его подняли на щитах перед стоящими персидскими войсками. Однако, увидев густые шеренги римлян, он закричал от ужаса, обвинил в предательстве тех, кто посоветовал ему дать сражение, поручил командование своему сыну и одному из своих друзей, а сам бежал с поля боя, сопровождаемый несколькими всадниками[70]...

Весь этот рассказ не внушает никакого доверия, тем более что Либаний, проявляющий безграничную изобретательность в желании потрафить самолюбию Констанция, не сообщает ничего похожего. В соответствии с его рассказом, персы начали сражение, бросив в атаку легковооруженных всадников. Завязался бой, и спустя некоторое время персы начали отступать. Римляне, предвкушая победу, поддались на эту нехитрую уловку и пустились в погоню, продолжавшуюся до позднего вечера[71]. Наконец они оказались перед укреплениями персидского лагеря, где их ожидали свежие силы персов. «Тут-то — повествует Либаний, — царь (то есть Констанций — А. Б.) одержал победу, не такую, какие обычно бывают и коих много случалось и в нынешнее и в прежние времена, не такую, какая дается при посредстве физической силы и боевых орудий, не такую, для которой нужно сообщество и какая иначе достигнута быть не может, но какую можно прямо назвать личным делом победителя»[72]. Приблизившись к лагерным укреплениям персов, Констанций будто бы разгадал замысел врага и приказал прекратить преследование. «И вот, все, принимая в соображение труд действия оружием, длительность преследования, палящий зной солнца, чрезмерность жажды, приближение ночи, лучников на холмах, он требовал персами пренебречь и повиноваться обстоятельствам»[73]. Однако в порыве преследования солдаты не пожелали следовать полученным приказам и на пороге надвигающейся ночи вступили в бой. Завязалось яростное сражение, в котором римлянам удалось отразить подобную безумному шквалу атаку панцирных всадников. «...Вступив в схватку с латниками перед стеною, — продолжает свой рассказ Либаний, — они изобретали более сильный способ вооружения. Пехотинец, отодвигаясь с дороги, по какой несся конь, для него его напор делал тщетным, а сам во время скачки мимо него ударял всадника по виску дубиной, сбрасывал его с седла и затем без труда расправлялся с ним. Затем, не успели они приложить руки к стене, и все сооружение, от парапетов до первого основания, было разрушено, и не было того, кто был бы в состоянии помешать тому»[74]. Ликующие римляне устремились во вражеский лагерь, избивая всех попадавшихся им на пути. Среди захваченных в плен оказался один из сыновей Шапура, который был подвергнут бичеванию, а позднее зарублен[75]. Расправившись со всеми, кто не успел спастись бегством, солдаты предались грабежу. Однако легковооруженные персидские пехотинцы, размещенные на окружавших лагерь возвышенностях, стали поражать их стрелами и дротиками. Не ожидая этого нападения и уже будучи изрядно утомленными многочасовым боем, римляне оказались в очень тяжелой ситуации и потеряли многих «доблестных мужей», хотя, как утверждает Либаний, «прогнали врагов с их позиций».[76] Персы оставили римский берег и по понтонным мостам отступили за Евфрат. «Врагушел восвояси, счастлив уже тому, что сохранил жизнь», — пишет Юлиан. В то же время римляне отступили без паники, унося своих раненых[77]. Как передает Либаний, в этом бою у персов принимали участие даже женщины, а у римлян лучшая часть войска так и не вступила в дело[78].

Казалось бы, победа Констанция была несомненной, однако Либанию зачем-то приходится прибегать к словесной эквилибристике, выстраивая целую систему доказательств, чтобы представить ее более очевидной, чем сражение при Орестиде, между тегеатами и мантинейцами, когда обе стороны воздвигли трофеи, считая, что успех был на их стороне[79].

За ширмой витиеватых фраз Либаний силится скрыть подлинные результаты беспорядочного ночного столкновения, демонстрируя, что в действительности проигравшими были персы. «Обеими сторонами признано, что оставшиеся в ночном сражении ушли назад. При таком положении дела необходимо одно из двух: или, будучи побежденными, бежать, или, победив, все же остеречься будущего. Итак, если предположим первое, ясно, что победа была на нашей стороне. Если же, одержав верх в ночном сражении, они (то есть персы — А. Б.) не дерзнули больше выступить против, победа еще гораздо больше оказывается на стороне императора. В самом деле, те, которые победили вступивших с ними в бой, но не выступили против его десницы, всем, конечно, сделали очевидным, что мощь царя (Констанция. — А. Б.) не в сопровождающем его войске, а в его собственной натуре»[80]. Трудно придумать более беспомощный аргумент в пользу победы римской армии. К тому же становится ясным, что и у самого Либания нет твердого представления о том, чем же закончилась эта сеча. Немного ранее он вполне определенно говорит о неудаче, постигшей солдат, которые пренебрегли приказом императора и бросились в бой: «Итак, если бы они вняли этим словам и горячность их не восторжествовала бы над увещеванием, ничто бы не помешало тому, чтобы и противники были повержены, как в настоящем случае, и победители были спасены. Как все произошло в действительности, чем кто больше станет винить их, тем больше возвеличивает императора. Ведь те, кто потерпел неудачу по неповиновению своему, прославляют совет увещавшего»[81]. Еще более определенно Либаний сообщает о результате сражения в надгробной речи Юлиану: «И пусть никто не подумает, будто я игнорирую то ночное сражение (бой под Сингарой. — А Б.), когда противники разошлись, и причинив, и потерпев некоторый урон...»[82]

Из всего вышеизложенного можно заключить, что бой под Сингарой стоил римлянам очень больших потерь. Основная часть тех из них, кому удалось ворваться в персидский лагерь, была уничтожена вражескими лучниками. Остальные спаслись бегством. Здесь особый смысл приобретают слова, которые Аммиан вкладывает в уста римского перебежчика, напоминающего Шапуру о событиях при Гелейе и Сингаре, «где в ожесточенной ночной битве наши войска понесли тяжелейший урон»[83].

Персы оставили разоренный лагерь и переправились на противоположный берег. Этот факт, а также гибель царского сына позволили Либанию утверждать, что победа осталась на римской стороне. Таково было единственное «выигранное» Констанцием сражение, о котором смог рассказать Либаний.

События под Сингарой, по-видимому, охладили желание императора встречаться с противником в открытом поле, и он посчитал за лучшее предоставить Шапуру истощать свои силы, осаждая римские крепости. В «Надгробной речи Юлиану» Либаний утверждает, что Констанций не решался вторгаться на вражескую территорию и довольствовался только тем, что переходил Евфрат, в то время как Шапур переходил Тигр и осаждал римские города. Оценивая действия императора в развернувшемся противостоянии, Либаний на этот раз не жалеет черных красок. Враг рушил стены и срывал до основания города и возвращался с добычей и пленниками, а он посылал людей осмотреть запустение, благодарил судьбу за то, что не подвергся более чувствительному поражению, и возвращался через города днем, принимая от населения клики, обычно сопровождающие победы. И так поступал он каждый год»[84]. По-видимому, дела на Востоке складывались для римлян самым неблестящим образом...

В 346 г. Шапур вторично осадил Нисибис[85]. Возможно, именно на это нападение персов намекает Либаний, говоря, что, заключив перемирие, персы решили воспользоваться отсутствием в городе необходимого количества войск[86]. Осада затянулась на 78 дней, после чего шахиншах снова был вынужден уйти ни с чем[87].

В 347 г. Констанций находился в марте в Анкире, в мае в Гиераполе (в Месопотамии), однако нам ничего не известно о проводившихся им военных операциях. Возможно, именно в этом году персидские войска захватили Сингару. Среди попавшей в их руки добычи оказалось большое количество метательных орудий, которые персы потом активно использовали при штурме других римских фортификаций[88]. Решив закрепиться на захваченной территории и использовать Сингару как плацдарм для дальнейшего наступления на римскую Месопотамию, Шапур оставил в крепости свой гарнизон[89].

Точно неизвестно, когда Сингара вновь оказалась в руках римлян. Определенно, что это произошло до того момента, когда Констанций ушел со всеми своими основными войсками на Балканский полуостров, чтобы вступить в борьбу за власть с Магненцием (350 г.). Это не могло произойти непосредственно в 350 г., поскольку Шапур начал в этот год новое крупномасштабное наступление на римскую Месопотамию и предпринял самую продолжительную и ожесточенную осаду Нисибиса. Поэтому можно допустить, что Констанций попытался отбить Сингару сразу же после того, как она попала в руки персов, и начал осаду, едва Шапур ушел со своей армией за Тигр[90]. С помощью большого тарана римлянам удалось разрушить одну из башен и, ворвавшись в образовавшийся пролом, овладеть крепостью[91]. В Сингаре был оставлен гарнизон, в состав которого входили два недавно сформированных отряда Превенторы и Супервенторы; в одном из этих подразделений служил протектор* Элиан.

В 348 г. персы вновь подошли к Сингаре и осадили ее. Тогда Элиан предложил сделать ночную вылазку. План Элиана сработал[92]: римляне перебили такое большое количество врагов, что Аммиан считает возможным сравнить эти потери с теми, которые армия Шапура понесла во время третьей осады Нисибиса[93]. Понесенная неудача заставила персов уйти от Сингары и прекратить кампанию. Официальная имперская пропаганда посчитала необходимым запечатлеть достигнутый успех. С этой целью с 348 по 358 г. выпускались монеты, на реверсе которых был изображен римский воин, поражающий копьем лежащего на земле персидского всадника, а также монеты с изображением императора, стоящего между двух персидских пленников[94].

Сведений о кампаниях 349 г. у нас нет, это не исключает того, что в тот год военные действия все-таки велись. В конце зимы 349/350 гг. Констанций находился в Эдессе, когда он получил известие о военном перевороте, произошедшим в Галлии, в результате которого был убит его брат Констант, а власть захватил Магненций. Спустя недолгое время пришло сообщение из Иллирика, где магистр пехоты Иллирика Ветранион был провозглашен императором в Сирмии (1 марта)[95].

Император принял необходимые для обороны Сирии меры. Снабдил города гарнизонами, метательными машинами и запасами продовольствия. Командование в войне с персами он поручил комиту Луциллиану[96]. Весной 350 г.[97] во главе своей армии Констанций двинулся в Европу, чтобы вступить в борьбу с узурпаторами.

Известие об уходе императора со всей своей армией на запад подтолкнуло Шапура к тому, чтобы предпринять третью попытку овладеть Нисибисом. Судя по тем средствам, которые он употребил на достижение своей цели, и тому упорству, которое он проявил при этом, персидский царь надеялся овладеть не только одним городом, но и отвоевать все утраченные при его деде месопотамские провинции. «Персы же, — пишет Юлиан, — дожидавшиеся возможности вторгнуться в Сирию и завоевать ее с того самого времени, как началась война, подняли всех, независимо от возраста, пола и положения, и двинулись на нас — мужи, юноши, старцы и множество женщин и слуг, которых было намного больше, чем требуется для помощи на войне. Они рассчитывали овладеть городами, захватить землю и привести к нам переселенцев»[98].

Однако, несмотря на неоднократные яростные атаки персидских войск, Нисибис продолжал отчаянно сопротивляться. Осада затянулась на четыре месяца. Вначале персы пытались захватить город, прибегая к традиционным методам осады: «придвинув к стене множество осадных машин, обставив ее многими другими орудиями, устроив валы и рвы»[99]. Наконец, убедившись в бесплодности подобных попыток, Шапур решил разрушить город, направив на него воды реки Мингидона: «...Запрудив на некотором расстоянии выше его течение протекавшей через него реки Мингидона, возвысив с обеих сторон ее берега и сделав их необыкновенно высокими, чтобы удержать ее от разлития, они вдруг, когда накопилось уже множество воды и она стала даже переливаться через насыпь берега, пустили ее, как машину, против стены»[100]. Окруженный со всех сторон Нисибис превратился в подобие острова посередине озера. Тогда к городу подошли персидские суда, на которых стояли метательные машины. Но осажденные, расположившись на стенах, обстреливали неприятеля зажигательными снарядами и камнями. Произошла, как говорит Либаний, «морская битва на материке»[101]. Многие персидские лодки были сожжены или разбиты. Подобным образом противники сражались в течение нескольких дней. Пока не рухнула часть городских укреплений. «Стена, — пишет Феодорит Кирский, — не вынесла чрезвычайного напора воды, покачнулась и упала. Той же участи подверглась и другая часть крепости, где Минги-дон выходил из города, — и она так же не устояла перед стремительностью реки»[102]. Юлиан передает, что образовавшаяся брешь была не менее семи локтей (ок. 3,5 м). Перед этим проломом выстроилась персидская кавалерия: катафракты, лучники и другие всадники[103].

Персы надеялись, что им удастся вступить в рукопашный бой с римлянами, которые закрыли брешь в стене, образовав фалангу. Все жители города, способные носить оружие, поднялись на укрепления.

После того как был дан сигнал, персы яростно бросились в бой. Однако воды реки размягчили почву вокруг города, превратив ее в вязкое месиво. Это обстоятельство сильно замедляло движение атаковавших. Когда же они приблизились на расстояние выстрелов, с высоты стен на них полетели камни и зажигательные снаряды. Раненые кони падали вместе со своими седоками, которые из-за тяжести вооружения не могли подняться и тонули в грязи. Скоро вся персидская кавалерия обратилась в беспорядочное бегство.

Потерпев эту неудачу, Шапур подвел к пролому в стене слонов. Огромные звери встали на равном расстоянии друг от друга, а в интервалах между ними построились отряды тяжеловооруженных пехотинцев. Сначала царь полагал, что вид «индийских чудовищ» посеет страх среди осажденных и это заставит их капитулировать. Но вместо этого римляне начали осыпать вражеский боевой порядок камнями и стрелами, провоцируя персов вступить в рукопашную схватку. Тогда персы снова пошли на штурм. Несмотря на тучи летящих снарядов, слоны упорно продвигались вперед и, казалось, еще немного — и они ворвутся в ряды римлян и начнут топтать и крушить все, что встретится им на пути. Но персы совершенно не учли, что окружавший стены ров был доверху заполнен илом и тиной. Вступив в эту губительную трясину, несколько слонов захлебнулись в болотной жиже. Другие получили ранения и, страдая от боли, пришли в неистовство, сбросили на землю свои башни и затоптали находившихся в них воинов. Тогда персы, испугавшись за остальных животных, попытались увести их с поля боя[104]. Но избежать катастрофы не удалось. Даже те слоны, которые не пострадали от римских стрел, пришли в замешательство, услышав рев раненых собратьев. Не слушаясь команд погонщиков, огромные звери развернулись и бросились назад, прокладывая себе путь сквозь густые ряды персидской пехоты... В тот бедственный день ногами слонов было раздавлено около 10 000 воинов Шапура.

Но шахиншах не желал признавать своего поражения. Он видел, что силы римлян были уже на исходе и нужно еще, возможно, только одно усилие, чтобы неприступный город наконец оказался в его руках. Поэтому, несмотря на тяжелые потери, Шапур не отступил от Нисибиса. Он приказал лучникам обстреливать закрывающую пролом в стене фалангу. Однако с приходом ночи римляне выстроили позади пробитого участка новую стену и таким образом свели на нет все усилия осаждавших[105].

Согласно легенде, которую передает Феодорит Кирский, однажды Шапур увидел на стене человека, «облаченного в царскую одежду, сиявшего блеском порфиры и диадемы». Решив, что солдаты и жители защищаются с такой отвагой, потому что в городе находится сам император, шахиншах пришел в ярость и хотел предать казни тех из своих приближенных, кто докладывал ему противоположное; когда же его уверили, что Констанция в Нисибисе нет, царь понял, что римлянам помогает Бог, и в бессильной ярости пустил стрелу в небо. «Знал он, конечно, что ею нельзя поразить Бестелесного, но не мог вынести вспышки бешеного своего негодования», — резюмирует Феодорит[106].

За четыре месяца осады персы потеряли более 20 тысяч человек[107]. Впрочем, героизм защитников Нисибиса в конечном итоге был бы побежден фанатичным упорством Шапура, если бы последний неожиданно не получил известие, что восточные границы его державы подверглись нападению кочевых племен хионитов и саков. Только после этого он был вынужден на время смириться со своей неудачей, сжег осадные машины и ушел от стен города, казалось, уже обреченного на смерть[108]. Война с персами продолжалась и после 350 г. Однако теперь, пока шахиншах сражался с кочевниками, военные действия велись персидскими сатрапами, державшими в постоянном напряжении римские пограничные гарнизоны[109]. Вражеские отряды постоянно совершали грабительские набеги то на римскую Месопотамию, то на Армению[110]. «...Персы захватывали людей и скот скорее путем воровского разбоя, нежели в правильных боевых схватках, как это было в прежнее время, — пишет Аммиан. — В одних случаях им удавалось поживиться благодаря неожиданности нападения, в других они терпели урон, преодоленные численностью наших солдат, а иногда наши не давали им возможности высмотреть, где бы можно им было чем-нибудь поживиться»[111].

Чтобы обезопасить себя от внезапных набегов, римляне укрепили всю месопотамскую границу сторожевыми постами и фортами. В начале сентября 353 г. сатрап Ногодар, которому было поручено постоянно тревожить Месопотамию, обошел римские кордоны и вышел на границу Осроены. Ногодар намеревался, двигаясь через пустыню вдоль заросших берегов реки Аборы, неожиданно напасть на Батну, где в это время проходила ярмарка и собралось большое количество людей. Однако план персидского военачальника провалился: его выдали свои же люди, перебежавшие к римлянам из страха перед наказанием за какое-то совершенное ими преступление[112].

.......................

Римская панцирная кавалерия.

Рис. И. В. Кирсанова

Майориана* Констанция II. Аверс: портрет императора в панцире, плаще и с украшенной драгоценными камнями диадемой на голове; легенда: D N CONSTAN-TIVS P F AVG — Dominus noster Constantius pius felix augustus (Государь наш Констанций благочестивый счастливый август). Реверс: воин в полном боевом снаряжении; в его левой руке щит, а в правой копье, которым он поражает всадника в восточных одеждах; легенда: FEL TEMP RE-PARATIO — Felicitas temporum reparatio (Восстановление счастливых времен)

Поражение персов под Нисибисом.

Рис. И. В. Кирсанова