Хамул Восин, на котором я оказался, представлял из себя небольшой островок километров пятнадцать в длину и около семи в ширину. Неровная овальная лепёшка, край которой пересекала река Аза, чьи воды падали на Восин с соседнего хамула – Кирайя, висевшего метрах в полста над нами. Пробежав по поверхности Восина почти с километр, Аза впадала в вытянутое поперёк нашей лепёшки озеро, на берегу которого и жил спасший меня рыбак. С его слов то озеро, которое здесь называли как реку – озеро Аза, сообщалось с подземной пещерой, и пройдя лабиринтом ходов, изливала свои воды на крохотный, необжитый и безымянный хамул, находящийся прямо под нами. Далее, пробежав по его поверхности с сотню метром, Аза впадала в водный хамул, увидеть который можно было с дальнего края Восина, но Гамс, хоть и жил тут с рождения, ни разу так далеко не отправлялся. Услышать подобное мне было странно – до края недалеко, и я, конечно же туда сходил, хоть мой спаситель, услышав о моей прогулке, долго недовольно ворчал, в конце концов списав такое проявление любопытства на последствия удара о воду, что я перенёс, оказавшись здесь.

Вообще, замечу, изобретать что-либо новое я не стал, предпочтя согласиться с мнением местных, увидевших во мне охотника, свалившегося с хамула Ледяного Кольца и потерявшего память не то от удара, не то при долгом падении. Ну да – амнезия полезная штука, когда вы оказываетесь в новом мире. Она уже выручала меня несколько раз, так к чему изменять правилам, благо изображать её опыт уже был, и был он весьма солидным.

Так что сопротивляться и доказывать, или, тем более рассказывать правду – кто я и откуда – не стал, стремясь как можно больше узнать об окружавшем меня мире. Вам, читающим эти строки, проще – выше, в предисловии, мне удалось, я надеюсь, дать краткое описание Сущего, ну а что до вашего покорного слуги, то все эти сведения я получал по крупицам, старательно отсеивая крупинки фактов от порожняка славословий местных богов, чем жрец, обучавший меня, сильно сдабривал своё повествование. Ну да работа у него такая, чего жаловаться-то?

Хамул Восин, если посмотреть на карту, был частью архипелага, состоявшего из нескольких островов, расположившихся севернее Урии. Далее, для простоты, я буду называть севером ту часть, которая граничит с Ледяным Кольцом, а югом, соответственно, граничащую с Огненными хамулами. Сам Восин чести быть изображённым на карте не удостоился – он был слишком мелким, не представлявшим особой ценности, а потому один из младших сыновей клана Восин смог его колонизировать без особых проблем. Это знаменательное событие случилось около полусотни лет назад, в то время как его более крупные соседи, могли похвастать своей историей под сотню или около того лет. В общем – островок был небольшой, как и клан его заселивший. Жили здесь тихо, в политику не лезли, а что до соседних хамулов, большей частью свободных, то жители Восина о них и не думали – народу и так не хватало. Всего тут проживало не более тысячи человек и как по мне, то здесь была самая обычная деревня, живущая тем, что вырастят, или, как в случае с моим спасителем – что поймают. Главой и владельцем хамула был князь. Сын того самого младшенького, покинувшего отчий дом, где ему ничего не светило, и основал эту самую деревеньку.

Князь, ага.

Повелитель около сотни дворов, двух свинарников, коровника и гордый обладатель крохотного дирижаблика, даже скорее просто воздушного шара с гондолой на десять человек и парой паровых моторов, который перевозил рыбаков на тот самый водный хамул, о котором я уже упоминал. Другой задачей этого кораблика была доставка продуктов, выращенных здесь, на соседний, более крупный остров, что назывался Да Лан, по имени своего клана. Восин и Да Лан разделяло около сотни километров пустоты, но дирижаблик, несмотря на свою внешнюю хлипкость, вполне успешно справлялся с этой задачей.

Денег, такая торговля, приносила немного, но князю Восину, ценившему спокойствие превыше всего, этого было достаточно.

В отличии от меня, не понравившемуся местному владыке с первого взгляда.

Это было ожидаемо – уютному мирку потрясения были не нужны, ну а меня видели именно в роли бунтаря, безродного и отчаянного, раз уж я рискнул зашибать деньгу на Ледяных хамулах.

Ладно. Спасибо, что хоть за пирата не приняли и не казнили. А ведь вполне могли, даже хотели – мне про такой вариант развития событий рассказал всё тот же жрец. Конечно, с его слов выходило, что именно он и был моим спасителем, открыто выступившим против князя, ибо любая жизнь священна, но вот веры его словам у меня не было. Мешали мелкие детали – то бегающие глазки, в момент рассказа о своём заступничестве, то чрезмерный напор, в момент повествования о священности жизни. В общем веры его словам у меня не было. Как мне кажется, на решение князя оставить меня в живых, но избавиться при первой же возможности, повлиял иной фактор.

И был тот фактор его племянником – младшим сыном его старшего брата, ставшим главой клана. Сынок, как и наш князь в своё время, тоже не имел шанса на наследство в виде земель клана, но, в отличии от дяди, не стал подбирать себе свободный хамул. Этот парнишка решил стать капером и заполучив дирижабль, поднявшийся в воздух со стапелей Перена, получил патент корсара Урии, принявшись патрулировать пространство в непосредственной близости от Восина, который рассматривал как спокойную базу для отдыха, пополнения запасов и мелкого ремонта.

Такой подход устраивал всех. Для местных прибытие «Белого Грома», так капитан назвал свою машину, было праздником, не только весело и шумно разнообразящим однообразный быт, но и приносившим им неплохой доход – при удаче экипажи монет не считали. Ну а что до экипажа – так кто откажется после пары месяцев на корабле, проведённых в постоянном напряжённом ожидании боя, от кружки молодого вина, которую тебя протягивает симпатичная молодая селянка, стреляющая глазками куда как убойнее пиратских ружей?

В общем, моя судьба была решена – в ожидании прибытия «Белого Грома» я находился под попечением Гамса, проводя время в рыбалке и заготовке рыбы. Не покривлю душой, если скажу, что эти три недели были лучшими в моей жизни. Встреча рассвета, когда пытаешься угадать каким светом окрасится восток, темные силуэты рыб, начинающие проявляться в светлеющей воде, тяжесть остроги в руке, а добавьте сюда сладкий дым от коптильни, вкус жареной на углях добычи, терпкость местного вина, щедро сдобренного благосклонностью селянок, и, самое важное, царящее в этом уголке Сущего, умиротворение – всё это заставило меня серьёзно задуматься о своих предыдущих приключениях, результатом которых была лишь краткая пауза перед очередной злой схваткой.

К исходу третьей недели я полностью созрел и даже принялся репетировать речь для выступления перед князем, в которой я бы попросил его не только принять меня под своё покровительство, но и разрешить жениться на одной местной особе, бывшей особенно жаркой при наших свиданиях. Девица была не против и мы, заключив друг друга в объятья, часто мечтали, как заживём, перебравшись на небольшой хамул, тот самый, куда несла свои воды Аза, покинув Восин.

Но, как это бывает, человек предполагает, а колёса судьбы уже вращаются, готовя свои ободы к новым поворотам и превратностям.

Конец райским денёчкам положил визит двух дюжих парней в одинаковых светло коричневых куртках, и такого же цвета беретах с эмблемой клана – медведем, что стоял на задних лапах держа наперевес массивный топор.

Мы с Гамсом, распаренные после баньки, как раз расслаблялись вином, отмечая особо удачный улов и, понятное дело, не только не ждали гостей, но и не были готовы к какому-либо сопротивлению.

Хотя… О каком сопротивлении могла идти речь – те парни были из личной охраны князя, и любое сопротивление им – словесное, или, тем более, физическое, рассматривалось как мятеж против самого Восина, с печальными последствиями для бунтовщика и его семьи.

Взяли меня тёпленьким во всех смыслах этого слова. Конечно, знай я, что меня ждёт, то так просто не дался бы, но спокойная жизнь, вкупе с принятым алкоголем и планами на мирное будущее, сделали своё дело – я даже обрадовался, когда парни сообщили мне, что князь желает меня видеть, а потому, прислал их – ведь я же не местный, и могу не знать, что приказы князя должны исполняться немедленно.

С последним я был совершенно согласен, а потому быстро одевшись принялся сам торопить бойцов охраны, решивших немного освежиться нашим вином.

Не знаю, был ли то приказ, или в охрану князя брали только молчунов, но всю дорогу мы проделали в тишине, как я не старался разговорить своих спутников, пытая их на тему предстоящей встречи. Бесполезно. С таким же успехом я мог попробовать обратиться к дереву, даже больше – оно, устав от моего многословия, скорее всего бы уронило на меня сухую ветку, спеша прекратить навязчивую трескотню.

Свои попытки я продолжал ровно до того момента, как дорога, шедшая от озера до центрального поселения, той деревни, где стоял дом князя, не закончила петлять меж холмов, выскочив на равнину.

– Это… Это… Что?! – вскинув руку я указал на тёмную громадину, возвышавшуюся на немаленьким, в четыре этажа, домом князя.

То, что на хамул прибыль дирижабль я понял сразу, но мне, прежде ни разу, не видевшему вблизи, да и вдали тоже подобную машину, было позволительно банально обалдеть. И да – было от чего.

Дирижабль был огромен.

Позже я узнал его размеры. Так, в длину, он был ровно триста метров, а в высоту – полсотни. Такое соотношение, один к шести, считалось на Перене за оптимальное для машин среднего класса, которые должны были сочетать в себе хорошую скорость с солидной грузоподъёмностью. Белый Гром, бывший как раз типовым средняком, мог нести почти пятьдесят тонн – здесь и далее я буду использовать привычные меры, дабы не усложнять повествование, мог лететь держа крейсерскую, то есть оптимальную скорость в течении трёх десятков дней, составлявшую, примерно шестьдесят воздушных узлов, или, говоря по наземному, чуть больше семидесяти километров в час. Экипаж корабля насчитывал двести пятьдесят человек, большую часть которых были стрелками, высыпавшими, при необходимости, на две пары откидных палуб, тянувшихся вдоль корпуса.

Всё это рассказал мне один из моих сопровождающих, а в конце, не скрывая своей зависти, добавил, что он бы дорого заплатил, разреши ему князь свалить из этой дыры на борт Белого Грома. Понятное дело, что мне, постоянно влипавшему в опасные для жизни переделки, его восторги показались неуместными, но озвучивать своё мнение я не стал, предпочтя восторженными кивками выразить полнейшее одобрение его словам. Стать матросом он не мог – между князем и его племянником было заключено соглашение, полностью преграждавшее порывы молодёжи свалить с родного хамула. Была не только запрещена любая вербовка, но даже если юный искатель приключений сумел бы тайком пробраться на борт, то по его обнаружении дирижабль немедленно лёг бы на обратный курс, спеша возвратить такого зайца. С неприятными последствиями для последнего, разумеется.

Князя мы нашли за его домом, который, несмотря на искусную резьбу и общую монументальность которого, я мог назвать только так, но никак не дворцом, как он именовался в народе.

– Привели? – Восин, невысокой и подтянутый, кивнул своему собеседнику, не то спрашивая охранников, не то извещая гостя о прибытии моей персоны.

– Охотник. Упал со Льда, – в своей излюбленной манере – короткими фразами, принялся он вводить в курс дела племянника – мужчину слегка за тридцать, с хорошо заметной сединой в коротко стриженных волосах.

– Силён. Стрелять умеет. Драться – тоже. – Продолжил князь, пока молодой рассматривал меня так, словно я был конём, выставленным на продажу.

– Крепок. Падал неизвестно сколько, ударился об воду и только, – он несильно ткнул в меня пальцем: – Память потерял. Но всё понимает. Цени.

Шумно выдохнув – было видно, что последняя, чрезмерно длинная фраза утомила моего нынешнего господина, он щёлкнул в воздухе пальцами, чтобы секунд через десять, издав ещё один вздох облегчения, подхватить с подноса кружку вина.

Поднос, на котором было всего две кружки, понесла симпатичная девица, формы которой прямо-таки рвались наружу, стянутые тонкой материей. Но сегодня был не её день – молодой господин, оставив без внимания её прелести, продолжал изучать меня, лишь механически кивнув ей, в знак благодарности.

Но плохой день был не только у неё.

Слова князя, особенно последние, мне совсем не понравились – я уже хотел открыть рот, чтобы выразить своё несогласие с происходящим, как племянник, коротко кивнув дяде, стукнул своим стаканом о его.

– Беру! Стрелков всегда мало – дохнут, черти, как не сберегай их. Эй, Сасим! – Взмах капитанской руки отделил от небольшой кучки людей, стоявших метрах в десяти за его спиной высокого, крепко сбитого человека. Как и все люди той группки, он был одет в пепельного цвета куртку и широкие, чем-то похожие на шаровары штаны, низ которых скрывался в высоких шнурованных ботинках. На груди, над сердцем и на обоих предплечьях красовалась эмблема корабля – тёмно-синий диск, в центре которого висело белое облачко, из которого, в свою очередь, били налево и направо две жёлтых молнии.

– Принимай стрелка. Поставишь на… – не став заканчивать фразу племянник недовольно дёрнул головой: – Сам решишь. Свободен.

– Эй? Пого… – Мой вопль возмущения был задавлен в зародыше широкой ладонью Сасима, накрепко запечатавшей мне рот.

– Новичок изволит благодарить ваши милости, – Сасин согнулся в поклоне, одновременно потянув мою голову вниз. Лапища у него была ого-го, а потому особого выбора не было.

– Ах, пустяки, – Восин, расплылся в довольной улыбке: – Пойдём, Вельш, – обратился он к племяннику: – Нехорошо. Вино греется, девки стынут. Пошли.

Жизнь на борту дирижабля можно было бы назвать сносной, если б не отношения в экипаже. Не, я всё понимаю, со своим уставом в чужой монастырь не лезут, но принятые здесь за норму отношения, были, как по мне, просто скотскими.

Кастовость – вот, наверное, слово, определявшее жизнь на борту. Попробую пояснить – ваш покорный слуга, ставший стрелком второй линии, не имел даже имени. Его мне заменил номер «Л Два-два-семнадцать», определявший, прежде всего, моё место по боевому расписанию на левом борте. За борт отвечала буква «Л», а что до остального, оказавшегося более сложным, расскажу поподробнее.

Помните, выше я говорил, что Белый Гром имел две стрелковые палубы? Откинувшись от корпуса, они шли одна над другой от кормы и до носа, расширяясь на окончаниях корпуса, во всех своих сечениях походившего на веретено. Отсюда разбегались по своим местам стрелки, и здесь же находились устройства распределения пара, от которых, по гибким шлангам подавался пар в ружья бойцов. Одно у носа, одно в корме на каждой палубе. Зачем я так подробно про это рассказываю? Ну, во-первых, Белый Гром был первой подобной машиной, на борту которой я оказался, а во-вторых – потому, что, называя его двупалубным, как в Сущем было принято, совершенно упускалась из внимания третья палуба, воевать на которой мне и предстояло.

Третья палуба, в четверть длины от своих сестёр, располагалась выше второй метров на пять, и подняться на неё можно было по лесенке-трапу – что соединял вторую и эту. Официально, короткая палуба считалась частью второй, и оттого мой номер начинался с двух двоек, перевести которые можно было как «вторая часть второй палубы». С цифрой семнадцать всё было проще – то был номер моего места, откуда я должен был вести огонь. Номера шли от лесенки к корме, бойцов, всего тут было двадцать, и, как вы уже понимаете, место моё было практически в самом конце стрелковой шеренги, или линии.

С одной стороны, это было хорошо – наш старшина, занимавший квадрат с цифрой один, был от меня далеко, избавляя от своего внимания. Но вот, с другой стороны, это место, да что там – все места нашей шеренги, считались проклятыми, куда отправляли нарушителей, заменяя смертную казнь подобным назначением. Что-то навроде штрафбата, покинуть ряды которого можно было либо получив ранение, либо сумев выжить в нескольких боях.

Причина подобного была проста – совсем рядом с нами, метрах в семи от края палубы два-два, рубили воздух лопасти пропеллеров, толкавших наш дирижабль вперёд. На Белом Громе движков было два – по одному на каждом борту. На более крупных их количество доходило до четырёх, но были и гиганты с шестью, и даже восемью двигателями.

Так вот. В той части предисловия, где я рассказывал о тактике воздушных боёв, говорилось о том, что главной целью стрелков, кроме солдат противника, были именно винты, поломав которые можно было лишить цель хода. А стреляли тут картечью. припоминаете? Вот именно сюда – на самый опасный участок в бою я и угодил.

Жили тут недолго – а попробуй выживи, под градом свинца. В общем – недолго и невесело. Стрелки, вообще, считались расходным материалом, но если смертность среди линейных была не более тридцати процентов, то наша доходила до семидесяти, и это считалось вполне нормальным, допустимым показателем. Почему недолго – понятно. Что же до того – почему невесело, то подобное так же было просто.

С нами – с теми, кто носил на своём номере две двойки, никто не общался, словно мы были зачумлёнными.

Причина была проста – а зачем завязывать отношения с тем, кто уже в следующей схватке сдохнет?

Переживай потом – мол, ах, какой хороший человек был!

Нафиг. Вас уже нет – не стоит напрягать голову замечая то, чего нет. Так что да – ходите, разговариваете, жрёте и всё прочее – но отметка смерти – вот она, у вас на груди, и лучше лишний раз эту злобную старуху не искушать своим вниманием, а то кто знает – вдруг ей глянешься и проклятые цифры перескачут и на твою грудь?!

К сожалению, подобное, я про отрицание нашего существования, распространялось не только на общение. Не хотят замечать и разговаривать – да пофиг. Переживу. Хуже было то, что два-два, а нас называли именно так, и кормили хуже всех, и условия жизни были самые хреновые на борту. Простым стрелкам, линейным, хоть и считавшимся дном корабельной иерархии, всё же полагался приличный паёк и вполне комфортный гамак, растянуть который можно было в казарменном отсеке.

Упс…

Прошу прощения – я совсем забыл рассказать о внутреннем устройстве дирижабля, без которого дальнейшее повествование будет непонятным. Исправляюсь, благо займёт это совсем немного времени.

Внешний вид вы уже представляете. Внутри всё тоже было просто.

Внутри веретена гондолы, разбитой на герметичные отсеки с летучим газом, а почти у самого дна располагался цилиндр обитаемой части. От него, к носу, корме и бортам, поднимались неширокие коридоры, по которым можно было добраться до своих постов. На нос спешили штурманы и вперёдсмотрящие, к корме – механики, что отвечали за движки, ну а что до бортов, то сюда, стоило только раздаться дребезгу боевых сирен, спешили стрелки. Ага – линейные, не мы. Ещё добавлю, что в колбасе – так на жаргоне была прозвана обитаемая часть, был грузовой и технический трюм. Про первый говорить не буду – из названия и так всё ясно, что же до второго, то именно там хранились запасы камня сак, порошок хелиума и отсюда разбегалась по газовым карманам сеть трубопроводов, позволявших как наполнять отсеки газом, так и откачивать его, регулируя подъём и крен корабля. Все эти отсеки соединяла сеть узких ходов, позволявших механикам, что отвечали за газовое хозяйство, быстро добираться до места, требовавшего ремонт, который они проводили, нацепив на лица дыхательные маски. Последним, о чём стоит упомянуть, был резервуар с водой, занимавший весь низ колбасы. За водой следил особый офицер, так и называвшийся – Хранитель Воды, в обязанности которого входило не только проверять уровень в трюме, но и отслеживать состав, уберегая котлы с трубопроводами от накипи, бывшей врагом номер один для любой паровой машины.

Так вот – даже стрелки, чьи казармы расположились прямо над запасами воды, жили куда как комфортнее нас, имея гамак, шкаф для формы и личных вещей и даже откидной столик на четверых, за которым можно было как поесть, так и скоротать время игрой в карты, или кости с товарищами.

Мы же были лишены даже подобного, минимального уюта.

Местом обитания два-два был установлена техническая выгородка, одной стеной примыкавшая к турбинно-паровому отсеку, а полом к кочегарке, отчего у нас было постоянно жарко, шумно и душно. Здесь, сидя на горячем полу, мы ели – еду нам приносил дежурный разносчик в закрытых судках, спали и коротали время кто в молитвах, а кто и в беседах, давших мне много информации о мире Сущего. Плюсов у нашего расположения было ровно два.

Во-первых, нам, при тревоге, не нужно было мчаться сломя голову вверх по коридору, опасаясь грохнуться на ступеньках под ноги товарищей. Могли и затоптать, а что – подобные случаи на дирижаблях были нередки. Наш путь на боевой пост был совсем коротким – небольшой, в четыре шага, коридорчик и дверь, открыв которую ты оказывался на палубе два-два, прямо у винтов, рубящих воздух своими лопастями.

Второй момент относился к той стороне жизни, говорить о которой в приличном обществе непринято. Я о сортире. Эта неотъемлемая часть бытия решалась на дирижабле просто – местные клозеты представляли собой шахты, от каждого очка шедшие вертикально вниз. Более комфортные у офицеров, простые у рядовых и просто дырки в полу для стрелков. Думаю, будет понятно, если я просто скажу, что находиться под дирижаблем, величественно проплывающим над вашими головами в мире Сущего, было не самой лучшей идей.

Что же до нас, то, по понятным причинам, мы были лишены и этой, маленькой, дурно пахнущей радости. Но не стоит думать, что в этом был ещё один минус. Да, спокойно посидеть, вволю покряхтеть, издавая прочие, соответствующие моменту звуки мы не могли. Но, зато, наши, кхм, результаты отправлялись не вниз, на головы обывателей, а перемолотые в пыль пропеллерами, устремлялись за корму прямо в лицо тем, кто висел у нас за кормой. Другим приятным моментом – приятным, разумеется, для нас, было то, что при удаче наши продукты жизнедеятельности, счастливо проскочив меж лопастей, отлетали не назад, а в сторону корпуса – самого его кончика, где сверкал на солнце личный герб капитана – князя Вельш. Да, мы этим гордились, пусть попадание понятно чего на герб нашего господина было сомнительным достижением. В нашей среде даже царил дух соревнования, в котором победителем становился тот, чей продукт покрывал собой наибольшую площадь.

Знал ли об этом князь?

Скорее всего – да, но что он мог сделать? Выкинуть нас за борт?

Пффф…

А кого на наше место? Просто так же линейного в два-два не засунуть. Ага – попробуй и завтра без малого две сотни стрелков бунт поднимут – ведь если сегодня моего товарища без вины в два-два суют, то завтра что? Меня? Да уж лучше на Вольные острова уйти, в пиратах всё шанс выжить есть.

В общем, всё, что мог сделать Вельш, так это ежедневно посылать чистильщиков, драить герб, объясняя подобное занятие уважением к своему клану.

Теперь, когда моё положение чуть стало для вас более понятным, кратко пробегусь по остальным членам экипажа и командной структуре корабля.

Первым, и главным, как легко догадаться, был князь Вельш – владелец и капитан Белого Грома. Царь, бог, судья и всё-всё-всё прочее для любого, оказавшегося на борту.

Ниже него шли три старших офицера, или помощники – для нас они были божками калибром помельче, но всё одно способными серьёзно испортить жизнь рядовому быдлу – то есть нам, о чём офицеры не уставали напоминать при каждой встрече.

Помощники были равны между собой и назывались – Хозяин Тропы, Хозяин Воды и Хозяин Меча. Пару слов о каждом.

Хозяин Тропы, невысокий, совершенно лысый и толстый мужик, которого я бы принял за обленившегося клерка, отвечал за прокладку курса и маневрирование. Звали его Еканус, и под его началом было полтора десятка человек, назвать которых можно было штурманско-рулевой группой.

Про Хозяина Воды выше уже упоминалось. Колонирий, кроме воды, держал под своим контролем не только всю механику дирижабля – котёл, двигатели, подачу пара, освещение, связь и многое-многое другое, но был на борту аналогом суперкарго – не только заключая контракты на фрахт и следя за размещением грузов, но также следя за запасами решительно всего, необходимого Белому Грому. Собачья должность, скажу я вам. Не знаю, сумел бы я, вот так, не имея компьютеров с базами данных, держать в идеальном порядке всё наше немаленькое хозяйство. Наверное, скорее нет, чем да. Внешне он был высок, лицо – открытое, располагающее к неспешной беседе и только он, единственный на борту, имел право носить длинные волосы, заплетённые в тугую косу. Была эта привилегия данью традиции, бонусом от Вельша, или ещё чем-то – не знаю. Для всех остальных было всего два варианта причёсок – короткий, не более сантиметра, ёжик, носить который могли только офицеры, и армейский «ноль» для всех остальных.

Управляться со своим немаленьким хозяйством Колонирию помогало с полсотни матросов, бывших, как и люди Екануса на особом, привилегированном положении. По сравнению с подчинёнными Хозяина Меча, конечно. Замечу, что эти полсотни, кроме уже перечисленных забот, отвечали за готовку еды, в общем были весьма способными парнями, в полной мере отрабатывавшими своё усиленное жалование.

Сасин, уже знакомый вам, на их фоне выглядел бледно. Да, под его началом было почти две сотни бойцов, но… Но что можно сказать хорошего об отребье, готовом лезть под пули ради мизерного жалования да пайка, выдаваемого два раза в день? То ли дело подчинённые других командиров – зачастую хорошо образованные, с руками, растущими из правильных мест, эх! Да что тут говорить – даже десятники линейных стрелков выглядели деревенщиной на их фоне. Про себя и про два-два я вовсе промолчу, не имея достойных для такого сравнения, эпитетов.

Упомянув высшее командование нельзя не остановиться на ещё одной фигуре, присутствовавшей на борту, пусть и не относящейся к воинскому сословью. Речь идёт о нашем жреце, представителя и слуги Мариса Быстроногого, бывшего покровителем света и путешественников. К разряду последних себя относили все, хоть раз, но покидавшие родной дом, а потому, неофициально, этот бог весьма почитался как среди торговцев, так и военных.

На Бегом Громе Мариса представлял жрец Самул – человек среднего роста, чуть лысоватый, самой обыкновенной наружности. Службы он проводил регулярно, но я, пользуясь статусом два-два, на них бывал редко. Да нас и не гоняли на все подобные мероприятия, законно считая, что мы и так близки к богу. С самим Самулом, на борту, я сталкивался всего пару раз и, должен сказать, мне он понравился. Не было в нём эдакого презрительного высокомерия, открыто декларируемого всеми остальными членами экипажа. Можно даже сказать, что вёл он себя крайне учтиво, каждый раз ласково улыбаясь и благословляя меня, когда наши пути пересекались. До разговоров с таким дном как я, он, разумеется, не снисходил, а что до меня, то я предпочитал помалкивать, почтительно склоняя голову, когда облачённый в оранжевые одежды жрец, величественно проплывал мимо.

Кроме своих прямых обязанностей – проведение служб, распевание гимнов и прочего, Самул служил эдаким психотерапевтом, доступным для всех членов экипажа. Кроме два-да, конечно. К нему можно было прийти любому с любыми проблемами, так что наш жрец всегда был в курсе психологической ситуации на борту. Кому-то он помогал, кому-то нет, но все члены экипажа относились к нему с огромным уважением. Можно даже сказать, что авторитет Самула был выше княжеского, но сам он всячески отрицал подобное, всегда первым склоняясь перед князем.

Закончив с такой благолепной картиной, перейду к своим ощущениям, благо брат Тодд научил меня многому. За радушной маской я видел опытного интригана, холодного и расчётливого, человека, готового пройти по телам тех, кого только что называл друзьями, заверяя в своём полнейшем расположении.

К сожалению, дальнейшие события, лишь подтвердили мою правоту, но о них речь пойдёт в своё время.

Жизнь на борту текла размеренно и даже лениво. Я говорю про нас – два-два, дёргали которых только по учебным тревогам, при которых всё, что от нас требовалось, это выйти на свою короткую палубу, подключить ружья к шлангам паропроводов, и, глядя вниз, зубоскалить над линейцами – линейными стрелками, сбивавшими строй под мат десятников. Нас не гоняли. Вернее, гоняли, но не так злобно, как постоянно путавших шланги и свои места бойцов внизу. Можно даже сказать, что десятник, поставленный над нами, был вежлив в своих просьбах поторопиться и громко не ржать, когда внизу разыгрывалась очередная, особо смешная, сценка. Мне кажется, что Рикмс, так звали его, чувствовал свою вину в том, что его место, по боевому расписанию, было подле узла распределения пара – обшитого бронёй цилиндра выше и шире среднего человека. Какая-никакая, а защита, в отличии от нас, стоящих на палубе совершенно открыто.

Обычно, учения проходили так – минут за пять до того, как колокола громкого боя примутся наполнять коридоры корабля своим дребезгом, Рикмс, осторожно постучав в дверь нашего отсека, появлялся на пороге.

– Господа, – несколько раз кашлянув в кулак, он окидывал нас виноватым взглядом:

– Прошу пройти на палубу. Учения, – тут он всегда разводил руками, словно извиняясь за беспокойство.

– Чё, опять? – Эту фразу, произносил номер три, считавшийся авторитетом в нашей среде. Ещё бы! Он был единственным два-два, выжившим в двух с лишним десятках боях, что, при нашей смертности, считалось невероятным достижением и удачей. Мы его так и звали – Счастливчик Три.

– Прошу прощения, – тут Рикмс снова кашлял в кулак, а Счастливчик, поворчав для вида, поднимался на ноги, подавая всем нам сигнал – пошли мол.

О самих учениях рассказать что-либо интересного сложно.

Выйдя на палубу, мы разбирали шланги. Перепутать было сложно – тонкий рукав заканчивался толстой медной манжетой, которую следовало подключить к ружью, заняв своё место. Здесь напутать тоже было сложно – палуба была расчерчена на квадраты с номерами так что ошибиться не мог даже самый тупой имбецил, окажись он на борту, так что проделывали мы всё это быстро и чётко. В отличии от наших линейных собратьев. Не, я, конечно, понимаю, что одно дело, когда нас мало и мы, не спеша разобрав шланги, нога за ногу, разбредались по своим квадратам, и совсем иное, если речь идёт о сотне солдат, подгоняемых разноголосыми воплями десятников. Вот тут госпожа Путаница отрывалась по полной, заставляя нас ржать, видя клубок перепутанных шлангов и кучу-малу дёрганных стрелков, спешащих выдернуть из общего месива именно свой шланг.

Для объективности картины замечу, что, в общем, всё происходящее, хоть и выглядело смешно, но укладывалось в принятую норму, требовавшую привести корабль к бою не более чем на девять минут. Кто установил подобную норму, на чём основывались именно девять минут – не знаю.

После построения, когда все стрелки стояли на своих местах, а шланги были аккуратно сложены вдоль корпуса корабля, начиналась вторая фаза этого шоу, которая официально называлась «стрельбы», а я прозвал «щёлк-щёлк». Почему так? Судите сами.

Стоило построению закончиться, а десятникам доложить офицеру о готовности линии вести огонь, как следовала команда:

– К стрельбе… Приготовиться!

Следующее короткое движение, волной прокатывавшееся по линии, сопровождалось дружным, слитным щёлканьем раскрываемых ружей.

– Целься! – это была вторая команда, рождавшая второй щелчок – уже от закрытия переломленных стволов, в зев которых были опущены бумажные кулёчки с картечью.

– Пли!

Тут должен был бы раздаться дружный залп, но это были учения, пар не подавался, а потому команда рождала лишь шелест спусковых крючков, открывавших клапаны высокого давления.

Далее следовали вводные – стрелять вверх, вправо, или куда-нибудь ещё. Стрелки послушно наводили стволы, жали скобы, переламывали ружья – и так по кругу, пока не выйдет отведённое на тренировку время.

Скука, чего говорить.

Всего мне пришлось поучаствовать в пяти, или шести подобных учениях, но Рикмс нас не гонял. Ему было достаточно и того, что мы выбирались на палубу сильно опережая норматив, а что до всех этих «щёлк-щёлк», то тут он за нами не следил, разумно оставляя дрессировку нам самим. Это было понятно – будем хорошо стрелять – выживем, ну а нет… Что ж… Мы – два-два, а тут надолго не задерживаются, если ты Счастливчик, конечно.

Дни шли за днями, складываясь в наполненные бездельем недели, а мы всё так и сидели в своём отсеке, покидая его только ради отправления естественных потребностей. Пару раз наш дирижабль спускался на какие-то хамулы и тогда мы, столпившись на своей палубе, могли полюбоваться зеленью травы, деревьями, домиками поселений и сбежавшимися к Белому Грому людьми, особо высматривая, конечно же женщин, ставших для нас чем-то эфемерным в своей недоступности. На берег нас не пускали – ясно дело, сбежим сразу, а потому, при таких посадках, Рикмс, не забыв извиниться в своей манере, убирал лестницу, соединявшую наш палубный огрызок с палубой два и запирал дверь, отсека, жёстко ограничивая дозволенное к перемещению пространство. На последнее было плевать – после нескольких прогулок по колбасе, когда мне довелось испытать на своей шкуре отношение экипажа к два-два, покидать свой мирок желания не было. Но всё же, скрывать не буду, было очень больно смотреть на развлечения остальных, даже линейных, прямо-таки купавшихся в волнах внимания жителей и жительниц безымянных хамулов.

Сколько времени так продолжалось – не знаю. Я всё больше тупел, чувствуя, как медленно, но верно деградирую, превращаясь в придаток к ружью – дешёвый механизм, умеющий выполнять лишь скудный набор команд.

Признаюсь – я даже ждал визиты Рикмса, приносившие хоть какое-то разнообразие в наш быт, а потому, когда он, в один из длинных, пустых дней, возник на пороге, был рад его появлению не меньше, как если бы в дверном проёме появилась местная мисс Сущего в неглиже.

– Прошу прощения, господа. Я… Я… – Сегодня наш начальник был бледнее обычного и заикался, чего прежде за ним не наблюдалось.

– Прошу приготовиться к бою, – обежав нас взглядом, он отвёл глаза в сторону:

– У нас, – он прерывисто вздохнул: – Ну это… Боевая тревога, в общем. Прошу… – он снова запнулся:

– На палубу. Господа.

Замок за его спиной щёлкнул, отсекая нас от спасительного нутра дирижабля и в тот же миг тесное пространство нашего отсека заполнил нервный дребезг боевых сирен, поверх которого, окончательно оглушая замерших смертников, принялся раскатываться голос бога, повелителя и всего прочего Белого Грома – князя Вельш.

– Это – боевая тревога! Встречный курсом красный корпус! Знаете, что это означает.

– А то! – Четырнадцатый, поднявшийся на ноги и вставший рядом, ткнул меня кулаком в бок:

– Вольные в плен не берут. Всех режут, – он довольно хихикнул и прижмурился: – Не ссы, семнадцать! Ща всё решится – или мы, или нас.

– Мы побеждали красных прежде, победим и сейчас! – Продолжал идеологическую накачку князь:

– Уже четыре вольных дирижабля числятся на нашем счету! Победим и сегодня! Я верю в вас, мой экипаж! Верьте в меня и победа будет за нами!

– Ага… Вот прям бегу-спотыкаюсь, – номер семь, выживший в девяти боях, изобразил плевок на пол, поворачиваясь к бледному Рикмсу: – А нам…

– Сигнальщики! – голос Вельша заглушил его слова, отчего Семёрка поморщился.

– Приказываю свесить наш флаг и вымпел побед! Пусть бандиты видят – с кем их свела судьба! Пусть увидят эмблемы сбитых мной кораблей! Пусть боятся! В бой, друзья! К нашей победе!

– Так нам Шанс дадут? – Семёрка, дождавшись окончания пафосной тирады Вельша, продолжил свой вопрос.

– А как же, ребятушки, конечно, – кивнув, Рикмс, пробрался к дальней стене отсека, где виднелась скважина замка. В том, что там хранилось нечто ценное я не сомневался, но вот выяснить – что именно и почему под замком, так и не смог – всем два-два, к которым я обращался с подобным вопросом, старательно избегали этой темы, одаривая меня минимальной информацией. Да, там лежал «Шанс», но что это такое я не знал до настоящего момента, пока наш старший, провернув ключ, не сдвинул в стену массивную створку.

Внутри, прихваченные парой ремней, стояли металлические цилиндры с ремнями. Это и был Шанс – спасательное устройство, работавшее наподобие парашюта в моём мире. Носили его за спиной, как и парашют, разница была в том, что внутри цилиндра прятался не шёлковый купол, замедлявший ваше падение, а небольшой воздушный шар, наполняемый газом хелиума, для чего в шансе был предусмотрен небольшая горелка с камнем сак. Она же превращала в пар воду, пару литров которой тоже размещалось в спасательном устройстве. Пар можно было стравливать через клапана, размещённые по экватору шара, что позволяло совсем немного, чуть-чуть, но менять направление полёта, то есть медленного спуска.

– Разбирайте, – вытаскивая цилиндры из гнёзд, Рикмс, одновременно проводил краткий инструктаж, обращённый, прежде всего к новичкам – ко мне и ещё восьмерым бойцам. Управление было простым – падаешь? Дёрни рычаг справа. Он один, не ошибёшься. Рычаг запустит горелку, та нагреет порошок и секунд через пять над твоей головой раздуется спасительный аэростат. Дальше всё просто – выискивай куда сесть, да наклоняй туда ручку. Вверх-вниз – газа в баллоне станет больше, или меньше, вправо-влево – пар из клапанов поможет с манёвром. Куда уж проще?

В ремнях я запутался, что было совершенно ожидаемо и чего можно было избежать, проводи мы тренировки не только по выбеганию на палубу, но и по спасению наших тушек. Все эти соображения, в достаточно резкой форме, были высказаны Рикмсу, помогавшему мне, и другим новичкам со всей этой сбруей, но ответа не последовало. Вместо этого он, едва убедившись в нашей готовности, распахнул дверь наружу, впуская в духоту отсека свежий ветер, бушевавший снаружи.

– Прошу вас, господа, прошу, – проблеял он и первым, подавая пример, выскочил на палубу.

– Пошли, что уж делать, – Тройка, вытащий из стойки с оружием первый попавшийся под руку ствол, шагнул следом, а за ним двинулись и остальные, привычно бормоча смесь ругательств и молитв себе под нос.

– Ста-ановись! – Команда нашего начальника, разорванная ветром, пронеслась над сбившимися в кучку людьми, и мы, привычно подхватив шланги, принялись разбредаться по местам.

Оттянуть защёлку манжеты, откинуть из цевья приёмный мундштук, надеть манжету, провернуть до щелчка, отпустить защёлку – все эти действия мои руки выполнили автоматически. Так же, всё более и более уподобляясь шестерёнке, совершенно не думая, вернее думая о своём, раскрываю клапан сумки с кульками картечи. Её я подхватил вместе с ружьём – в пирамиде она лежала прямо под стволом и, опять не задумываясь, многократно отработанным движением, перекинул её ремень через плечо, делая шаг из отсека.

– Во! – Мой сосед, номер восемнадцать, толкнул меня в бок, привлекая внимания и, одновременно, наклоняясь ко мне прокричал, борясь с шумом винтов, перемалывавших воздух в паре десятке метров от нас: – Смотри! – Ткнул он стволом куда-то вперёд.

– Видишь? – Теперь, взглянув, куда он указывал, я приметил небольшую точку.

– Пираты?

– Вольные, – громко вздохнув, поправил он меня: – Это, брат, вольные и сейчас они убивать нас будут.

Точка, разросшаяся за то время, пока мы перекидывались фразами до размеров крупного ореха, окрасилась в красные тона, чтобы ещё десятком секунд спустя, выбросить под себя полотнище пронзительно алого флага, по центру которого блестел золотом силуэт песочных часов.

– Ваше время истекло, – Восемнадцать, сморщившись, сплюнул за борт, и продолжил, обращаясь ко мне, даже не проводив плевок взглядом:

– Херово. Убьют всех – им даже матросы не нужны.

– Херово, – согласившись с ним – Восемнадцать пережил целых пять боёв, а потому был для меня авторитетом, перевожу взгляд на вторую палубу.

– Слышь, – дёргаю его за рукав: – А линейки, они что – без Шанса?

С нашего места линия стрелков была как на ладони. Стрелки, уже успешно преодолевшие и путаницу шлангов, и общую, естественную моменту, неразбериху, выстроились ровной шеренгой, но вот спины их были пусты. Цилиндр Шанса я углядел только у офицера, спрятавшегося за колонной парового узла и только у него.

– Им не положено, – не дожидаясь команды, мой сосед разломил ствол, принявшись запихивать заряд:

– Их много, – утрамбовав бумажный хвостик кулька, он сложил ружьё, щёлкнув замком запора:

– Шанс – дорогой. У них – тросики. Упадут – висеть будут. Подтянутся.

– Дорогой, а нам дали?

– Мы – два-два, – положив ружьё на сгиб руки, он перегнулся через трубу леера, ограждавшего наш огрызок:

– Смертники. Попал сюда – считай грехи искупил. Чё? Сбежать решил?

– Не советую, – покачал он головой: – На брюхе платформа со снайперами. Прыгнешь – увидят и пристрелят. Да и прыгать тут некуда – сам видишь, – Восемнадцать дёрнул головой: – Ни одного хамула рядом. Так до Огненного лететь будешь.

– Тогда зачем дали?

– Чтобы все видели заботу князя, понимаешь?

– Нет.

– Два-два и так мёртвые.

– Ну?

– А к мёртвым – с уважением. Шанс тебе дали на случай ранения. Свалишься за борт, включишь, может и выживешь. А ещё, – посмотрев на офицера внизу, он приготовился было плюнуть, целя в осторожно выглядывавшую из-за колонны узла фигурку, но передумал: – А ещё – наш шанс точно такой же, как и у этих, – последовал кивок вниз. Вольные страсть как любят с офицерьём поразвлечься. Увидят шарик – могут и шлюпку отправить, сечёшь?

– Нет.

– Не тупи. Нас вниз посыплется больше. Офицеру будет проще затеряться в толпе. Теперь понял?

– Ааа…

– А всем раздавать – дорого, – ответил он на ещё не заданный мной вопрос: – Да и подозрительно – когда много шансов висит.

– Понял теперь.

– Это Вельш придумал, сука. Эти возьмут, – Восемнадцатый, не сдержавшись, всё же сплюнул за борт: – А им ты хрен докажешь – два-два ты, или офицер. Выводы сам делай.

– Заря-а-жай! – Команда Рикмса положила конец нашему разговору, а когда я, выполнив все положенные процедуры, поднял голову, то прямо перед нами – в двух – двух с половиной сотнях метров, медленно разворачивался бортом ярко красный дирижабль, единственная палуба которого уже ощетинилась множеством стволов.

Первыми огонь открыли мы.

Команды я не слышал – для нас, стоявших рядом с пропеллерами, рубившими воздух, слышно было только их рычание, а потому увидели только результат – клубы белого пара, стеной вставшие вдоль борта. Гром, сопровождавший дружное открытие огня, настиг нас секундой позже, но едва коснувшись ушей, стих, отнесённый назад.

Попали, или нет – не знаю, с палубы никто не упал, но в толпе вольных стрелков послышались вскрики полные злости.

– Рано! – Восемнадцать снова склонился ко мне: – Только злят! Ложись! – Подавая пример он шлёпнулся на палубу, а мигом спустя воздух вокруг нас запел разными голосами. И не только он – сзади, по броне, что покрывала корпус, принялись щёлкать картечины, выпущенные с красного корабля. Кто именно стрелял я не заметил, но Восемнадцатый, приподняв голову, ощерился, нацеливая ствол на нос нашего противника:

– Мажут. Для острастки бьют. Вон, на носу, видишь?

Присматриваюсь. Ага, вижу!

На носу, прямо под стеклянным колпаком отсека вперёдсмотрящего, протянулась небольшая площадка, всего нескольких метров в поперечнике. Стоявшие там фигурки, было из пять, держали в руках ружья с очень длинными стволами.

– Застрельщики, – мой сосед, к которому я подполз, прицелился было в них, но вздохнув, опустил ружьё:

– Без шансов – далеко слишком. Вот погоди – как на полсотни шагов сойдёмся, вот тогда да – весело будет.

– Нам по ним бить?

– По этим? Не. Эти так – разозлить нас хотят. Ну, что б мы вскочили и по ним палить начали. Тут они и развернутся – нас всем бортом и накроют. Понял?

– Угу.

– Так что – лежи. Пусть линейки огребают – их много.

Поначалу всё шло именно так, как он и сказал. Пиратский дирижабль пёр на нас носом, нацелившись на корму с движками, и этот манёвр был понятен даже такому новичку как я. Всё, что могли наши стрелки, так это поливать огнём носовую площадку и часть палубы левого борта, на которой осталось не более полутора десятка самых отчаянных – все остальные, стоило нашим линейным открыть плотный огонь, немедленно смылись под броню, провожаемые улюлюканьем и насмешками наших стрелков. Для меня всё происходящее выглядело странно – ну если вы не готовы нападать, то чего попёрлись? Видели же – против вас двупалубный, стволов тут по любому больше, чего лезть – ясно же, расстреляем. Да и за торговца, или отбившийся транспорт принять нас сложно – те же палубы, даже поднятые, видны, хрен их спрячешь.

Но, пират продолжал атаку, даже не пытаясь уйти, хотя сбежать ему было проще простого учитывая нашу медлительность. По сравнению с ним, конечно.

Нет, пират, не считаясь с потерями шёл к нам, нацелившись носом на движки. Я уже уверился в том, что этот псих решился на таран, как всё переменилось. Наши корабли разделяло всего метров двадцать – с нашей палубы были хорошо различимы трупы застрельщиков, выбитых залпами линейных, как враг резво рванул вверх, одновременно разворачиваясь к нам правым, прежде скрытым от глаз и пуль, бортом.

– Вот же гад! – Восемнадцатый, перевернувшись на спину, задрал ствол вверх, но уже секундой спустя зло выматерился – на нас надвигался низ стрелковой палубы, стрелять по которой было бесполезно.

– Это он хорошо придумал, – опустив ствол мой сосед отполз к борту, где и уселся, положив ружьё на колени.

– А смысл? – Устраиваюсь рядом с ним: – Он же тоже по нам палить не может. Уйти решил?

– Хотел бы уйти – давно б свалил. Не, Семнадцать, я так думаю…

Что он думал мне узнать не удалось – нависшая над нами палуба окуталась паром, а мигом спустя, перекрывая свист, раздались частые щелчки чего-то невидимого, бившего в наш борт.

– Что за… – Вскочив на ноги подскакиваю к ограждениям и перегнувшись вижу обалдевшие лица линейных, многие из которых указывают на тонкие шнуры, протянувшиеся от пирата к нам.

Верёвки натянуты не были и от догадки, что противник хочет подтянуть нас к себе, мне пришлось отказаться.

Но, как выяснилось уже секундами позже, я был недалёк от истины.

Так вот, пока линейки изумлённо разглядывали острые наконечники верёвок, впившиеся в броню, сверху, прямо из облака пара, на палубу посыпались пираты, облачённые в алые одежды.

Нет, не совсем так.

Не посыпались дождём вниз, а, скорее, полетели, что немедленно вызвало ропот удивления у замерших с задранными головами, солдат. Пираты неслись к нам выставив вперёд левую руку, на которой, от запястья до локтя блестел цилиндр непонятного устройства. Спереди из него выходила верёвка, острый наконечник которой накрепко впился в броню Белого Грома. Сзади же, за цилиндром тянулся белёсый хвост пара, а что до самой верёвки, то она не провисала, как должно было быть, будь это устройство обычным метателем, а втягивалась внутрь, таща своего хозяина словно буксир. Ещё одним непонятным элементом экипировки был вытянутый прямоугольником контейнер, висевший на поясе под правой рукой, в которой каждый красный боец сжимал широкий и очень узкий клинок, готовясь пустить его в ход.

Так всё и произошло – когда до палубы, полной замерших солдат, оставалось всего пара метров, пираты, резко отстрелив ставшие ненужными верёвки и выпустив из цилиндров особо жирные струи пара, принялись падать прямо на головы солдат, пуская клинки в работу уже на подлёте.

Результат был ужасен.

Два десятка красных, врезавшись в толпу, раскидали стрелков в стороны. Тех же, что ускользнули от столкновения, они принялись рубить, легко беря верх над бойцами, ружья которых из грозного оружия мигом превратились в громоздкую обузу. Избиение, по-другому назвать происходящее я не могу, длилось несколько минут – конец ужасу положили наши абордажники, выскочившие наружу у трапа, соединявшего наш огрызок с залитой кровью боевой палубой номер два.

При виде этих парней, прошедших через множество схваток, у меня отлегло от сердца. В белых кирасах, таких же белоснежных шлемах с гребнями, вооружённые короткими саблями, они, быстро выстроившись в три плотных шеренги, двинулись на принявшихся пятиться пиратов, которые явно не ожидали подобного.

Или ожидали?

Отскочив на несколько шагов, бандиты, вскинув клинки вверх, ловко перехватили их, одним слитным движением вставляя лезвия в те самые прямоугольные контейнеры. Негромкие щелчки и несколькими секундами спустя они поднимают в воздух пустые рукояти с округлыми гардами. Ещё одно движение и ручки, коснувшиеся всё того же бруска, взлетают в воздух, превратившись в короткоствольные пистолеты. Шаг назад, пираты всё делали очень слажено, словно на строевом смотре, и рукояти пистолетов бьют о цилиндры правой руки, вытягивая из него короткий гибкий шланг.

Замерли.

Но только на миг, по истечении которого короткие стволы окутываются паром, а наши принимаются валиться на палубу заливая белые доспехи кровью.

– Чего смотришь?! – Восемнадцатый, оттолкнув меня в сторону, вскидывает ружьё:

– Бей их! Не тупи! Ща белые кончатся – сюда полезут!

Почему пираты не приняли нас, два-два, всерьёз, не знаю.

Возможно, потому, что нас было мало – ну что сделают два десятка бойцов тем, кто играючи зарезал под сотню? Может решили, что смертники не полезут в бой – ну а с чего нам, и вправду, быть патриотами корабля? А может решили, что мы, напуганные резнёй, просто отбросим прочь стволы, испуганно задрав лапки вверх.

Ошиблись они по всем пунктам.

Первый же залп, сделанный из пятнадцати ружей, пятерых наших застрельщики всё же прикончили, отправил на тот свет почти половину пиратов.

Оставшиеся на ногах, не обращая внимания на корчившихся внизу товарищей, рванули вперёд, неизбежно столкнувшись у начала нашей лестницы. Эта короткая заминка стоила им ещё двух жизней и, не буду скрывать свою гордость, один из них был мой.

Рослый, крепко сбитый парень, первым вскочивший сразу на третью ступеньку, грохнулся навзничь, когда моя картечь напрочь снесла верх его головы. Живые, как я позже прикинул – бандитов осталось восемь, задержались ровно настолько, сколько потребовалось трём ближайшим скинуть тело с пути. Эти секунды были нами потрачены зря – выстрелы, прозвучавшие вразнобой, большей частью угодили в труп моей жертвы, а те два-два, что пытались достать остальных – промахнулись, зазря выпустив свои заряды.

– Тройка, четвёрка, шесть! – Восемнадцать, переломив ствол торопливо запихивал в него кулёк картечи:

– Сдержите их! Остальные! – Сложив ствол, он отскочил к броневой стене корпуса: – Курицы сонные! Перезаряжай! Бей по готовности!

Всё произошедшее – с момента как полетела, опрокидываясь навзничь мой цель, и до этого момента, заняло совсем немного времени – я, например, только и успел, что, переломив ружьё, приняться вытаскивать из сумки заряд, но вот пиратам – я про пятерых, ускользнувших под наш огрызок, времени хватило с избытком.

Стоило только телу перевалить за ограждение лестницы, как они, выскочили на ступеньки, держа пистолеты наготове.

Рывок вверх!

Залп!

И на палубе, охраняя вход, остаётся только Счастливчик, принявшийся орудовать ружьём как копьём, пытаясь спихнуть стволом наседавших бандитов.

Ещё один, сдвоенный, залп – Счастливчик падает на палубу, пятная её кровью и откатываясь к броне.

– Суки! – Картечь Восемнадцатого вырывает из живота самого резвого кровавый ком.

Ответ приходит немедленно.

Шипенье выстрела, и он начинает оседать на палубу, цепляясь за упёртый в палубу ствол.

На ругательства нет времени – упав рядом откатываюсь за его тело, целя в пирата стволом.

Их победный рёв перекрывает дружный залп наших – картечь просто сметает троих выскочивших наверх, заставляя последних двух сильно задуматься о своей судьбе.

Но, судя по тому, как быстро последняя пара выскакивает к нам, думали они недолго.

Залпы пистолетов и ружей сливаются в один, режущий слух, свист. Падает кто-то из наших, ещё один оседает, усаживаясь на палубу, но всё было не зря – бандиты буквально разорваны на части, и их останки, частью лежащие на нашем огрызке, частью упавшие на палубу два, представляют собой крайне неаппетитное зрелище.

Неаппетитное не только для нас.

Вскочив на ноги, вижу, как оставшиеся трое, не тратя времени на проклятья убийцам товарищей, подскакивают к краю палубы, целя левыми руками в красный корпус их дирижабля, что висит всего в паре десятков метров от нас. Он чуть выше и пираты, выстрелив в него верёвками, прыгают вверх, спеша покинуть поле боя.

Уйдут?

А вот хрен!

Упреждение…

Не забыть, что тут картечь…

Задержать дыхание…

Плавно тяну спуск выцеливая вытянутую вперёд руку.

Залп!

Прежде чем пар заволакивает всё вокруг успеваю заметить – попал!

Есть!

Цилиндр, испуская потоки пара, принимается вертеться, а его бывший хозяин, отчаянно крича, падает вниз, отмечая свой полёт кровавым следом, словно выхлоп, бьющим из обрывка руки.

Всё дальнейшее происходило словно в тумане и не со мной.

Вот, на нашу палубу, на огрызок, выбегает толпа офицеров, возглавляемая Сасиным. Все в блестящей броне, и воинственно размахивают саблями. Задержавшись на пару секунд – только чтобы окинуть нас, выживших, короткими взглядами, они скатываются на палубу два, принимаясь оттаскивать в сторону убитых пиратов и орать что-то победное вслед отвалившему прочь красному дирижаблю.

Вот нас строят.

Не Рикмс – он, с пробитой головой, лежит рядом с другими два-два, не пережившими эту схватку. Строит какой-то незнакомый офицер. Кричит, угрожает, но всё его рвение проходит мимо – нам безразлично. Успокаивается он только тогда, когда два-два, изобразив подобие шеренги – кривой и редкой, замирает, видя подходящего Сасина. Ему, в отличии от строившего нас, досталось – кираса на боку промята, ладонь левой руки перевязана, а сквозь слой бинтов видны бурые пятна крови.

Он что-то говорит, размахивая правой рукой. Что-то про наш подвиг, мужество и награды. Последнее невольно заставляет меня напрячься, но, когда я, пробившись сквозь окутавшую мой разум вату, выскакиваю в реальность, Сасин смолкает, принимаясь обходить наш строй.

– Всё, что могу. Спасибо. Молодец, – говорит он каждому то пожимая руку, то хлопая по плечу.

– Спасибо. Всё, что могу, – хлопает он меня по плечу, одновременно суя мне в руку небольшой мешочек с чем-то тяжёлым.

– Молодец. Отличная работа, – это уже в адрес Девятнадцатого.

Покончив с нами, Сасин возвращается к застывшим в отдалении офицерам, на лицах которых открыто читается неодобрение подобного поведения. Ну да – сегодня он благодарит нас, два-два, а завтра что – пригласит это быдло в кают-компанию?

Я снова начинаю проваливаться в вату, а офицерик, тот, что строил нас, снова принимается верещать, пытаясь поставить по стойке смирно. Блестящая кавалькада удаляется, втягиваясь в люк, ну а мы садимся на палубу, игнорируя все потуги офицера призвать нас к порядку.

В мешочке было три золотых монеты, три Дара, если говорить по-местному. Сумма равная полугодовому жалованью линейного стрелка и совершенно невероятная для два-два, жалование которым никогда не платили. Возможно, в другой ситуации, я и был бы рад деньгам, но сейчас эти три монетки были лишь грузом, отягощавшим мой карман – потратить-то я их не мог. Два-два на берег не сходят, а раз нет берега, то и нет всех тех радостей, что могло подарить нам такое богатство. В общем – дорогая, но бесполезная подачка.

А вот другой подарок – тоже дар, но уже судьбы, был куда как более ценным.

Я про обвес пиратов – да-да, тот самый цилиндр и ножны с рукоятью, которыми мне удалось разжиться.

Как?

Да проще простого. Не офицерам же палубу чистить, верно? Вот нас и отрядили на это дело – выбрасывать за борт трупы, предварительно отложив в сторону снаряжение. Наше – в одну кучу, пиратское – в другую. За нами даже не следили – а зачем? Ясно же – пока не сделаем, обратно не пустят, вот мы и возились с телами, освобождая их от всего лишнего перед последним прыжком. А лишнего было много – трудно представить сколько всего разного таскают солдаты в своих карманах. И амулеты, и дорогие сердцу безделушки, и сладости, чтобы скоротать службу и, конечно же монеты. Я и не ожидал, сколько денег обнаружится в карманах погибших солдат. Возможно, будь ситуация иной, час этих средств и перекочевала бы в мои карманы – мёртвым деньги не нужны, но сейчас всё это было только лишним грузом, таскать который с собой не было никакого желания.

А вот пираты, в отличии от наших, шли в бой налегке – их карманы были совершенно пусты и даже на телах не было ни оберегов, ни каких-либо иных украшений – только исподнее, форма и тот самый обвес. Его, один комплект, я и присвоил себе, оттащив в укромный уголок в самом дальнем углу нашего огрызка. В этом месте, не знаю зачем так было сделано, палуба заворачивала под кормовую оконечность и попасть на этот клочок нашего огрызка можно было только согнувшись втрое, либо вовсе ползти, вжимаясь брюхом в настил. Понятное дело, что сюда никто не лазил – тут и встать-то было нельзя, только сесть, свесив ноги в пустоту, вот я и пользовался этим местечком, когда накатывало желание побыть одному. Наши, говорю о два-два, конечно знали про подобное моё развлечение, но внимания никто не обращал понимая, что каждый тут волен проводить своё время как пожелает, а потому этот клочок нашего огрызка был практически моим собственным, позволяя мне хоть как-то, но уединяться. Вот сюда я и приволок свою добычу – цилиндр, прямоугольные ножны, рукоять и целый ворох ремней, закреплявший всё это хозяйство на теле.

Зачем?

Да и сам не знаю.

Просто увидел новую игрушку и уволок, планируя повозиться с ней позже. Интересно же.

Что же до последующих событий, то именно эти два фактора – схватка с пиратами и упёртый мной обвес, сыграли основную роль в моих последующих приключениях.

Прежде всего, конечно, прошедший бой.

Именно после него, наше всё – князь Вельш, принял решение сменить курс и идти на Перен, где нашему кораблю предстоял ремонт и пополнение людьми. Обо всём этом сообщил лично Вельш, обратившись к нам по трансляции, что вызвало неподдельное ликование выживших, не знавших ещё, что этим решением наш капитан подвёл черту под списком жизней своего экипажа.