— Но? — спросил я. — У тебя на кончике языка застряло «но». Скажи его скорей, а то можешь поперхнуться.

Я прекрасно понимаю, что мемуары — источник чрезвычайно зыбкий. А что делать, если ничего другого нет? Про «комсомольский десант» и вообще про то, что происходило по интересующим нас делам в начале 1953 года, мы знаем только из интервью и мемуаров Николая Месяцева. Однако это слишком важная тема, чтобы отложить их в сторону с приговором: «Врет, как очевидец!» Ничего не попишешь, придется с этим источником работать, тем более что бывший чекист в описании своей жизни точен и подробен.

За то, чтобы серьезно отнестись к этим воспоминаниям, говорит время их написания — «Горизонты и лабиринты» вышли в 2005 году, когда уже давно не было ни СССР, ни КГБ. Нет, смысл что-либо скрывать или обманывать оставался и тогда — но что именно?

Иван Игнатьевич Васильев, ныне покойный секретарь общества по изучению истории отечественных спецслужб, рассказывал мне, как он в начале 90-х брал интервью у Павла Судоплатова. Под конец он честно спросил старого чекиста, сколько правды в его мемуарах. И тот ответил: «Поступая на работу в органы, я давал партии и правительству подписку о неразглашении, и только они вправе меня от нее освободить». И это при том, что тогда уже не было ни партии, ни советского правительства. А если здесь то же самое? «Дело врачей» было признано фальсифицированным еще весной 1953 года. Завеса секретности над «делом Абакумова» стала приоткрываться только в последние годы. Отсюда и танцуем…

Воспоминания о «комсомольском десанте» четко разделяются на две составляющие. Два товарища автора занимались каждый допросами и первичной обработкой информации по одному из порученных дел, а Месяцев, как единственный из «варягов», имеющий высшее юридическое образование и опыт работы, обобщал, курировал, консультировал и пр. «Дело врачей» он явно видел и читал, потому что рассказывает, каким именно образом оно лепилось. Но едва товарищ доходит до «дела Абакумова», как начинает крутить и вилять. Сам он, дескать, с бывшим министром не встречался — решили, что, поскольку они знакомы, этого делать не стоит. Что касается обвинений, тоже непонятно.

«Суть обвинения… состояла в том, что он-де дезинформировал Центральный комитет партии и правительство, скрывал от них крупные провалы в работе органов, в том числе в зарубежных странах. (И все? А как же финансовые злоупотребления, незаконные методы ведения следствия? — Е. П.) Сидел он в Бутырской тюрьме, в специально отведенном для него отсеке, исключающем какое-либо общение с внешним миром. Виновным он ни в чем себя не признавал. Всячески добивался встречи с Берия или хотя бы передачи ему личного письма…»

А затем он пишет следующее:

«…Абакумова и других лиц, проходящих по его делу, арестовали по признакам ст. 58-1б Уголовного кодекса РСФСР — измена Родине. Я не мог поверить в то, что Абакумов — изменник Родины… Не верю и сейчас, когда Абакумова уже нет в живых».

В 1934 году в понятие «измена Родине» входили «действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу». В 1960 году к ним добавились «бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти». Где, скажите мне, здесь хоть что-то похожее на «дезинформацию ЦК»? Равно как и мухлеж с протоколами, и даже визиты в государственный карман? Знать такие вещи Месяцев был обязан и, конечно же, знал — но об этих явных натяжках ни слова, только о том, что «не верит». Перечисленное им максимум можно пристегнуть к статьям о злоупотреблении служебным положением или халатности, не более того.

Туман несколько рассеивается и одновременно еще более сгущается, стоит заглянуть в протоколы допросов, подписанные Зайчиковым[88]. Знаете, о чем «варяг-комсомолец» 3 и 6 февраля допрашивал Абакумова? О заявлении Тимашук и смерти Жданова. Эти обвинения, при очень большом желании, можно подвести под статью 58-1б — но ведь это «дело врачей»! Которое Месяцев, как он утверждает, самолично признал фальсифицированным[89].

Самый простой вариант объяснения — то, что заключение Месяцева по «делу врачей» на самом деле было положительным. После всех скандалов, связанных с этой историей, в таком не признаешься и спустя пятьдесят лет. Тогда все понятно в этом моменте, хотя нисколько не объясняет остального. Например, того, что Берия три месяца держал Месяцева в резерве МВД, не отпуская на волю. Ему специалисты, неспособные после четырех лет работы в органах отличить липу, не нужны.

А вот если заключение и вправду было отрицательным, все куда более интересно. Прокручивая разные ситуации, я нашла только одну, по поводу которой автор мемуаров стал бы молчать и спустя пятьдесят лет. Обнаружив липу, он пришел к Игнатьеву (или же, может быть, даже к самому Маленкову) и получил примерно следующий ответ: мы, мол, сами это знаем, но нахождение Абакумова в тюрьме — вопрос политический. Он должен там остаться, а почему — о том вам знать не надо.

Кстати, смысл проверки существовал лишь в одном случае: если «комсомольцы» докладывали не только Игнатьеву, но и Маленкову (последнему, возможно, устно и негласно). Почему автор об этом не пишет? Ну, во-первых, он находится под той самой подпиской о неразглашении, а во-вторых, смысл мемуаров — показать автора красивым, а не взорвать представление о советском прошлом. Однако то, что Абакумов невиновен ни в чем, кроме приписок, он дает понять совершенно четко.

Интересно и то, что Абакумов добивался встречи не с Маленковым, как писалось в «слезницах», а именно с Берией, с которым у него, по версии хрущевцев, были плохие отношения. Рассчитывать на помощь врага — как минимум, странно. Почему он не мог написать ему обычным порядком — тоже вопрос…

Кстати, бывший министр вовсе не выглядел изможденным и больным.

«…И это объяснимо: по собственному, избранному им меню он ел все что душе угодно — от черной икры до венских шницелей; ежедневные прогулки и нормальный сон способствовали его хорошему самочувствию…

Когда Абакумов впервые увидел Зайчикова, то, оглядев его, сказал: “Вы в органах новый человек, судя по вашей экипировке, ездите по заграницам, на лацкане пиджака след от депутатского значка. В следствии по моему делу наступает, наверное, новый этап. Ведь до вас меня допрашивали мои бывшие подчиненные”.

Допросы Зайчиковым Абакумова шли почти ежедневно. Но Абакумов виновным себя в измене Родине не признавал. Нужны были доказательства, на которые можно было бы опереться в ходе следствия».

Получается, что за полтора года следствие не продвинулось вообще ни на шаг? В «деле врачей» доказательства были — хоть и фальсифицированные, высосанные из пальца, но они имели место быть. А в «деле Абакумова»?

Самое во всем этом интересное, как и самое странное — это встреча «комсомольца» со Сталиным. Месяцев приводит ее в пересказе Зайчикова — сам он в это время находился со студенческой делегацией в Англии. Выглядела она крайне любопытно. Зайчикова, вместе с Игнатьевым и Гоглидзе, вызвали на «ближнюю» дачу. (Колобанова не вызывали — неужели «дело врачей» совсем не интересовало вождя? Который, по официальной версии, его инициировал и относился более чем пристрастно.)

«Сталин, как рассказывал Зайчиков, принял их в большой комнате на первом этаже. Он был одет в потертый на животе и локтях мундир генералиссимуса (наверное, все-таки маршальский. — Е. П.), брюки были заправлены в подшитые и подпаленные в нескольких местах валенки. Это не был Вождь, запечатленный в миллионах экземпляров фотографий, картин, репродукций с них, бюстов, небольших и впечатляющих своими размерами монументов, это был, по первому впечатлению, говорил Василий Никифорович, старый человек, чем-то очень озабоченный, с немного сгорбленной фигурой, с опущенными плечами. Он встретил их так, как будто они ушли от него вчера и, поздоровавшись, предложил сесть, указав рукой на стулья, стоявшие слева от его кресла. Игнатьев, Гоглидзе и Зайчиков подождали, пока сядет Сталин, и тоже сели. Сталин, не обращаясь ни к кому из них персонально, спросил:

— Как ведет себя Абакумов?

Игнатьев:

— По-прежнему ничего существенного не показывает.

Сталин:

— Что намереваетесь предпринять?

Игнатьев:

— Товарищ Зайчиков предлагает заняться сбором доказательств, посредством которых можно было бы изобличить Абакумова.

Сталин:

— Товарищ Зайчиков, их действительно недостаточно?

Зайчиков:

— Да, товарищ Сталин. Следователи, которые вели допросы Абакумова, говорили ему одно и то же: сознайтесь. А он отвечал: не в чем сознаваться. И так изо дня в день. Мои впечатления такие, что Абакумов затягивает следствие, на что-то надеется, а на что именно, пока не знаю. Я выстроил в один ряд имеющиеся уже улики против Абакумова и намерен наряду со сбором других доказательств, в том числе и путем активизации допросов его соучастников, пустить в ход имеющееся в деле.

Сталин, подумав:

— Попробуйте осуществить свой план. Полагаю, он может дать результат».

Следствие длится полтора года! Из них десять месяцев подследственный находится в распоряжении МГБ. Бьют ли его самого — вопрос (это рискованно, бывшего министра может в любой момент потребовать к себе Сталин), однако его товарищей пытают не хуже, чем в гестапо, — а доказательств нет, их еще собирать надо!

Впрочем, дальше еще любопытней.

«Игнатьев:

— Может быть, Зайчикову как человеку новому начать с нечистоплотности Абакумова в быту? При обыске в его квартире найден прямо-таки целый склад ширпотреба и золота, обращенного в поделки. Мы засняли на цветную пленку все, что дал обыск. Если хотите посмотреть — я могу показать.

Сталин:

— Покажите.

Игнатьев достал альбом с фотографиями. Сталин стал листать его страницы.

“Я, — рассказывал мне Василий Никифорович, — внимательно наблюдал за ним. Лицо было спокойное, но руки по мере просмотра альбома стали все больше и больше дрожать. Он не долистал страницы, отбросил альбом, встал, взял трубку, закурил”.

Игнатьев стал перечислять, что при обыске у Абакумова изъято около 350 пар различной обуви, обнаружена комната со стеллажами, забитыми отрезами шерсти, шелка и других тканей, большое количество галстуков, литые из золота дверные ручки и тому подобное. (Как видим, 100 пар обуви успели превратиться в 350, откуда-то выросли не упоминавшиеся прежде дверные ручки. — Е. П.)

Сталин положил трубку в пепельницу. Медленно сел в свое кресло и сказал:

— Если альбом показать рабочим и рассказать им, что стяжательством занимается советский министр, министр государственной безопасности, призванный стоять на защите их интересов, то им, рабочим, нас всех вместе взятых надо разогнать!

Была долгая пауза. Затем Сталин, обращаясь к Игнатьеву, еле слышным голосом сказал:

— Заковать в кандалы, посадить на обычный тюремный паек.

“У меня, — продолжал Василий Зайчиков свой рассказ, — по спине поползли мурашки. Сталин был в гневе, глаза его словно наполнились огнем”».

Все очень душевно — но неужели за полтора года следствия никто не озаботился довести до вождя эту информацию? А как же протокол обыска, который послал ему Генеральный прокурор еще летом 1951 года? Кстати, когда дело Абакумова пересматривалось в 90-х годах, ему вменили злоупотребление служебным положением, казнокрадства там не было.

Знаете… а у меня закрадывается червячок сомнения: существовали ли вообще все эти склады, 5 аккордеонов, 100 пар обуви и фарфоровые сервизы? Или хрущевцы приписали их бывшему министру, как Берии приписали изнасилованных школьниц?

Закончилась же встреча совершенно сюрреалистически. Сталин, обращаясь к Зайчикову, сказал:

«— В ходе допроса Абакумова у вас не должны дрожать колени при упоминании им разных лиц, как бы высоко они ни стояли. Вы, товарищ Зайчиков, не можете не догадываться, на чье покровительство рассчитывает Абакумов и кто так долго от имени ЦК контролировал ЧК. Не доверяю я Берии; он окружил себя какими-то темными личностями».

А кто, кстати, так долго от имени ЦК контролировал ЧК? Берия к партийному аппарату не имел никакого отношения, он если и курировал МГБ, то от Совмина. А контролировал-то его товарищ Сталин — чтобы это понять, достаточно пролистать сборник «Лубянка — Сталину».

Далее: сказал-то вождь эти слова вроде бы Зайчикову, но ведь при разговоре присутствовали не только Игнатьев, но и Гоглидзе, человек Берии. Говорить такое при нем, чтобы он при первой же встрече сказал: «Лаврентий, товарищ Сталин тебе не доверяет». И какие, интересно, «темные личности» окружали Берию?

«Когда Вася Зайчиков подробно, слово в слово пересказывал несколько раз эту часть высказываний Сталина, для нас троих — да и для Игнатьева с Гоглидзе, наверное, — стало ясно, что Абакумов, как говорится, фигура “проходная”. Сталин готовился к прыжку на своего “заклятого сподвижника”. Он его боялся. Мы, молодые, призванные в органы государственной безопасности, в их следственную часть по особо важным делам, должны были стать его помощниками в крупной политической игре, дальнейшие ходы которой нам в конечном счете были неизвестны».

Ну, это уже размышления чекиста о политике… Но вот что интересно: Месяцев отправился в Англию 12 февраля, а вернулся уже после смерти Сталина. Когда Зайчиков рассказывал им об этой встрече? А дальше автор добавляет уже совершенно не относящуюся к делу деталь. Даже две детали.

«Зайчиков после ареста Берии по указанию Хрущева воспроизвел почти стенографически вышеприведенную беседу со Сталиным. Не знаю почему, но Зайчикова в ЦК ВЛКСМ в качестве секретаря не вернули, а отправили на партработу в Киргизию».

Если Месяцев воспроизводит встречу со Сталиным так, как рассказывал ему товарищ, а не по записи — зачем он вообще о ней упоминает? И о стенографическом воспроизведении беседы, и о том, что Зайчикова тут же отправили подальше от Москвы — чтоб даже случайно не проговорился, кому не надо.

Обратим внимание еще раз: Месяцев говорит об абакумовском деле исключительно со слов коллеги. Сам ничего не видел, ничего не знает, в измену Абакумова не верит, доказательств в деле никаких нет.

А ведь они были!