А я песню знаю, жалостную…

Есть в «деле Абакумова» и еще одна странность, которой я не нахожу объяснения. Это «жалостные» письма. Одно из них тиражируется достаточно широко, но есть и другие. Иной раз это письма, иной раз — коротенькие записочки на имя Маленкова и Берии.

Первая датирована еще 4 июля. Она очень короткая.

«Прошу Вас о помощи — поговорите со мной. Очень прошу».

Все тот же и. о. генпрокурора Мокичев 3 сентября передал записку Абакумова на имя Маленкова и Берии.

«Прошу Вас разрешить мне свидание с женой. Она больной человек, после крайне тяжелых родов. Ребенок был очень слабенький. Может быть, найдете возможность поговорить со мной. Очень переживаю, и здоровье мое стало хуже»[84].

Следующее письмо тем же людям датировано 27 сентября. Адресовано двоим, но обращается автор почему-то только к Маленкову. Номера на документе, естественно, нет — что за баловство, письма из тюрьмы входящими оформлять?

«Дорогой товарищ Маленков Г.М.

Прошло уже 2 мес. 15 дней. Нет больше сил терпеть такой произвол, который имеет место в расследовании… Вы прекрасно знаете, что я целиком и всей душой предан нашему дорогому товарищу Сталину И.В. Таким верным сыном нашей партии и останусь до конца своей жизни. Работал я на Ваших глазах и находясь на ответственном посту в органах МГБ отдавал все свои силы выполнению служебного долга. У меня нет и не может быть другой жизни, как и дальше по большевистски бороться за дело товарища Сталина И.В.

…Режим крайне тяжелый. Допросы очень нажимистые, острые и грубые. В результате этого я сильно ослаб, и здоровье мое значительно ухудшилось. Видеть жену все еще нет разрешения, и как живет мой дорогой сын, сведений от жены не имею.

Повторяю, что человек я честный, политически чистый и целиком преданный товарищу Сталину И.В.

Жду вашей помощи, дорогой товарищ Маленков Г.М.»[85].

Здесь все прекрасно, но больше всего меня умилило «Товарищ Сталин И.В.». Письма с изъявлениями преданности вождю очень любили тиражировать хрущевцы, но сам товарищ Сталин, получив такое от министра, отправил бы автора полечиться. Не в порядке карательной психиатрии, а сугубо по делу.

Что здесь не так? Да все не так! Не тот стиль, тон, не абакумовский характер, не абакумовская глупость. Надеяться разжалобить Маленкова и Берию слезливыми фразами? Несерьезно как-то, можно и обычным образом написать. Тогда зачем это все? И почему Абакумов не обращается к Сталину — это куда более логично, чем к Берии, с которым, как считается, он был в плохих отношениях.

Больше всего растиражирована еще одна «слезница», датируемая 18 апреля 1952 года:

«Дорогие Л.П. и Г.М. Два месяца находясь в Лефортовской тюрьме, я все время настоятельно просил следователей и нач. тюрьмы дать мне бумагу написать письма Вам и тов. Игнатьеву.

Со мной проделали что-то невероятное. Первые восемь дней держали в почти темной, холодной камере. Далее в течение месяца допросы организовывали таким образом, что я спал всего лишь час-полтора в сутки, и кормили отвратительно. На всех допросах стоит сплошной мат, издевательство, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол… Ночью 16 марта меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле, как потом оказалось, это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером 2 метра. В этом страшилище, без воздуха, без питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день), провел восемь суток. Установка включилась, холод в это время усиливался. Я много раз… впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортово таких холодильников не знал — был обманут. Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг, 23 марта это чуть не кончилось смертью — меня чудом отходили и положили в санчасть, вспрыснув сердечные препараты и положив под ноги резиновые пузыри с горячей водой. Я все время спрашивал, кто разрешил проделать со мной такую штуку. Ответили: “Руководство МГБ”. Путем расспросов я узнал, что это Рюмин, который делает что и как хочет…

Прошу Вас, Л.П. и Г.М.:

1) Закончить все и вернуть меня к работе… мне нужно лечение.

2) Если какое-то время будет продолжаться эта история, то заберите меня из Лефортово и избавьте от Рюмина и его друзей. Может быть, надо вернуть в Матросскую тюрьму и дать допрашивать прокурорам…

Может быть, можно вернуть жену и ребенка домой. Вам вечно буду за это благодарен. Она человек честный и хороший.

Уважающий Вас В. Абакумов. 18 апреля 1952 г.».

К письмам Абакумова из тюрьмы, как этому, так и другим, приложены сопроводиловки. На них стоит штамп секретариата Берии и написано, что Берия и Маленков ознакомились с этими жалобами, а потом передали их Игнатьеву. Нет, в реальности журнала «Огонек» все нормально, но на самом деле… Если по письму Рюмина с куда менее серьезными обвинениями была собрана аж целая комиссия ЦК, то почему это вернули обратно тем, на кого человек жаловался? Ах да, это извращенное безумие Сталина заставляло проделывать такое даже с самыми верными людьми…

Далее: естественно, следователи, уж коль скоро они нарушают закон, такое письмо дальше Лубянки не пропустят. Но ведь это понимал и Абакумов! Он-то отлично знал, что если применяют запрещенные приемы допроса, то жалобы на эти приемы адресатам не передадут. Тогда зачем он вообще их писал?

Умиляет также девическая невинность министра ГБ, который не только не ведает о существовании в Лефортове «холодного карцера», но не знает даже этого названия, равно как и прочей лубянской терминологии — в документе нет ни одного слова на корпоративном языке МГБ. Еще умилительней его профессиональная неосведомленность, ибо он называет «чем-то невероятным» практику допросов, которая была в ходу если не при нем самом и не при Берии, то уж точно при Ежове. А ведь он работает в органах с 1932 года и наверняка имеет полное представление о «допросах с пристрастием» и методах, при них применявшихся. И кстати, описывая, что с ним делали на допросах, даже не упоминает, что эти методы строжайшим образом к применению запрещены.

Такое письмо мог бы написать профессор Гаспар из «Трех толстяков», буде его угораздило бы попасть в МГБ: батенька мой, что-то невероятное, меня бросали со стула на пол и три раза матом обложили — какая зверская выходка!

Да и по характеру не сходится. Абакумов — несгибаемый боец, из тех, что умирают, стиснув зубы на горле врага. Он выдержал все допросы, ничего не признав. Даже на последнем своем суде, отлично понимая, что обречен, боролся до конца и выслушал смертный приговор, не изменившись в лице. Отчаянные жалобы и умоляющий тон — совершенно не в его характере.

«Письма из тюрьмы» в хрущевской литературе о репрессиях — особый жанр. Самые известные из них — «письмо Эйхе» и «письмо Кедрова», патетически зачитанные на ХХ съезде. Кстати, творения Абакумова похожи на то же «письмо Кедрова» куда больше, чем на бумаги, выходившие из-под пера бывшего министра.

Но зачем фальсификаторам понадобились эти записки? Кроме удовольствия представить своего врага деморализованным и умоляющим о помощи, причиной может быть желание показать, что Маленков и Берия имели отношение к этому делу и остаются глухи к мольбам товарища. А раз это так старательно показывают — то, скорее всего, не имели они отношения. Маленков поработал в комиссии, поручил новому министру разобраться с делом и закрыл дверь кабинета. Может быть, Генеральный прокурор и присылал ему какие-то документы. А может, и не присылал, отправлял прямо Сталину. Ну а то, что Берия имел какое-либо отношение к этому делу, вообще ниоткуда не следует, кроме постановления Политбюро о назначении его в комиссию. В которой он то ли был, то ли нет — работы много, и без него разберутся.

И тогда дело получает совсем иное освещение.