Его высокопреосвященство считал необходимым отделить то, что мы на самом деле знаем, от того, что лишь кажется очевидным.

В 2021 году историк Олег Мозохин выпустил толстенный том «Политбюро и “дело Виктора Абакумова”». Документов там огромное количество, так что есть где порезвиться. По ходу прогулки в этом лесу мне удалось вычленить несколько сказочек. Первая — старая и хорошо знакомая хрущевская легенда, положенная в основу реабилитации друганов новой правящей верхушки.

Сказка об избиениях

…7 июля объяснения комиссии дал сам Абакумов — и по Этингеру, и по Салиманову, и касательно протоколов. Нарушения были, но не критичные. Более того, точное выполнение правил ведения допросов, как прекрасно понимали все присутствующие, стало бы классической «итальянкой»[76]. Бывший министр от обвинений отбился. Но что мы читаем дальше!

«Вчера, при вторичном вызове в Комиссию, тов. Рюмин представил новое заявление, которое мне зачитывали. То, что им написано в этом заявлении, является просто-напросто неправильным.

Во-первых, тов. Рюмин обвиняет работников Следственной части по особо важным делам МГБ СССР в том, что они избивают арестованных. Я должен сказать, что действительно чекисты бьют арестованных шпионов, диверсантов, террористов с тем, чтобы заставить их рассказать об их преступных делах и связях. Но делается это с умом и только с санкции Министра государственной безопасности и его первого заместителя, а в местных органах — с санкции начальника органа. Никакого массового побоища и каких-либо нарушений в этом деле нет, тем более что на этот счет мы имеем разрешение ЦК ВКП(б)»[77].

Оба-на! А это еще что такое? Зачем представители ЦК вообще поднимают эту тему, если они сами дают санкции на избиения? Какое двуличие!

Пожалуй, нет, это не двуличие — это привет из будущего, от ХХ съезда с его знаменитой «шифровкой Сталина». Напомню: по ходу своей исторической речи Хрущев зачитал разъяснение, якобы данное Политбюро в 1939 году партийным комитетам, о том, что «меры физического воздействия» в НКВД применялись с разрешения ЦК. Нет, ничего невозможного в этом нет, тогда пытки в большинстве спецслужб были в обычае, — но уж коль скоро Никита Сергеевич затронул эту тему, он должен был привести не ссылку на санкцию, а саму санкцию. Что-что, а доступ к документам как ЦК, так и НКВД у него был свободный. Однако ничего от имени Политбюро он так и не предъявил. Сама шифровка была напечатана в сборнике «Политбюро и органы госбезопасности. К 100-летию образования ВЧК» — как водится для документов такого рода, без номера. Какой номер? Она же секретная, шифрованная, понимать надо!

В документах от имени органов госбезопасности эта тема поднимается постоянно. По архивам прямо-таки рассыпаны странные документы, где между текста запрятаны такие вот ссылочки на избиения «с санкции ЦК», как бы типа подтверждение знаменитой речи Хрущева. Самый яркий пример здесь — датируемое 17 июля 1947 года спецсообщение Абакумова Сталину «О практике ведения следствия в органах МГБ». По содержанию и стилю это переписанная методичка какой-нибудь школы милиции о том, как следователю действовать надлежит. Зачем Абакумову переписывать, а Сталину читать на многих страницах вещи, которые вождь прекрасно знал еще до рождения своего министра? Им что, больше заняться нечем?

Впрочем, недоумение разрешается примерно на середине документа. Пунктом восьмым в нем значится:

«В отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 года, применяют меры физического воздействия.

В центре — с санкции руководства МГБ СССР.

На местах — с санкции министров государственной безопасности республик и начальников краевых и областных Управлений МГБ».

А если враг народа отказывается выдавать сообщников не нагло, а вежливо? Тогда его тоже бить надо или уже ни-з-зя? Это я к тому, что в реальных документах НКВД и МГБ эмоциональные оценки не даются никогда. Уже по одному этому показателю фальшивки определяются сразу. А тут еще ссылка на шифровку, которую историки уже разоблачать устали. Спрашивать про регистрационный номер документа — какая пошлость! Впрочем, его, конечно же, нет…

Но вернемся к Абакумову.

Ни в одном сборнике нет второго заявления Рюмина. Никто ничего о нем не знает, оно существует только в виде упоминаний в двух документах. Тема знакомая, повторяющаяся — доказать, что подследственных били согласно «указаниям ЦК».

Впрочем, дальше еще интереснее. В своем «втором заявлении» Рюмин якобы утверждает, что ему было велено допрашивать Салиманова по поводу Кобулова, а Этингера — по поводу Ванникова и Завенягина. Что мог показать профессор-кардиолог об этих людях, которые были совсем из другого мира и не факт, что вообще имели сердечные болезни? О каком именно Кобулове идет речь? Кобуловых на самом деле было двое, Богдан и Амаяк, оба помощники Берии по работе в НКВД. Ванников и Завенягин — руководители атомного проекта. Зачем здесь эта тема? Все просто: доказать, что Абакумов копал под Берию, а значит, Берия был заинтересован в том, чтобы зарыть Абакумова. При таком раскладе они должны были друг друга ненавидеть. Кстати, хрущевцы постоянно повторяют: Берия и Абакумов друг друга терпеть не могли, были врагами…

И сразу возникает вопрос: а точно так? Раз они все время об этом твердят, да еще фальшивый документ используют…

Далее Рюмин будто бы утверждал, что велено было допрашивать арестованных о руководящих партийных работниках. Но с этой темой подождем, она еще прозвучит в нашем расследовании.

Ну а затем идет усредненно-бюрократическое рассуждение о чекистских недостатках с апофеозом: «Я всегда помню Ваши указания, товарищ Сталин, о том, что необходимо быть непримиримым к недостаткам в работе…» и т. д. Абакумов так никогда не писал, он был человеком предельно конкретным. Сталин тоже словоблудие терпеть не мог.

Да, я увлеклась и забыла задать вопрос: все «объяснение Абакумова» является фальшивкой или только вторая половина, начиная с «методов физического воздействия»?

Сказка о «врачах-убийцах»

7 июля на свет появилась докладная записка комиссии по результатам проверки. И сразу странности. Там утверждается, что Рюмин получил у Этингера показания о неправильном лечении Щербакова, а потом доктор от своих показаний отказался. Но ведь протоколов допросов не существовало, за что Рюмину впаяли выговор — так откуда известно, что показания были? Маленков или Игнатьев еще могли это обстоятельство зевнуть — но Шкирятов? Но Берия? Нет, о том, что протоколов в деле нет, они информируют, но почему-то объясняют тем, что Абакумов скрыл эти показания от ЦК. А посмотреть, за что Рюмину впаяли последний выговор — не судьба?

Но, впрочем, это еще мелочи. Там, на этой записке, есть оч-чень интересный сталинский (или как бы сталинский) комментарий.

«ЦК считает, что среди врач. есть тайная орг-ция, которая наск. это возможно старается так лечить, чтобы сократить жизнь.

Случаи — Плетнев — Горького — 25 лет каторги, Левин — Куйбышева было опубликовано который был. расстр.

Однако мин. т. Абакумов в присут. таких-то и преступник Этингер видимо потому, что не он открыл это (хотя он допрашив.) или по другим неизвестн. ЦК мотивам признал это потом надуман. (заявил, что это дело не заслуживает вним., т. к. оно заведет в дебри) и прекратил дальше след.

Т. обр. он помешал ЦК выявить безусл. существ. законсп. группы врачей, выполн. задание иностр. агентов»[78].

Это на обороте одного из листов. И далее, в конце документа:

«Не признает свою вину, никаких признаков критики своих ошибок и преступлений не проявляет, не исправил.

Обманывает ЦК (все поняли, а он не понял).

Нарушал законы, постановления нарушал.

Не неправильно лечил, а террористич.

Была комиссия — при допросе след. признался, что имел террорист. Намерения в отн. т. Щерб. и принял все меры к тому, чтобы сократить жизнь. ЦК считает эти показ. данное Этин. без всякого нажима, добров. заслуж. вним.»[79].

Что это вообще такое? Это не обычная сталинская правка документа, в которой вождь просто писал нужный текст. Тезисы того, что Сталин будет говорить комиссии? Память подводит, фамилии Плетнева и Левина боится не вспомнить? Ладно, подводит — но писать в тезисах «насколько это возможно», «безусловно», а потом эти слова еще и сокращать — это не плохая память, это маразм. Заметки для членов комиссии? Но тогда почему использовано столько сокращений, причем где попало? А знаете, что это напоминает? «Маленковский черновик», который тоже непонятно чем является и с какой целью написан.

На тот момент не было никаких доказательств существования террористической организации врачей. Вообще никаких, даже фальшивых — однако автор пометок говорит о ней как о доказанном факте.

Лично у меня есть целых три объяснения этих странностей, на выбор читателя.

1. Внезапное умопомешательство вождя, приступ паранойи.

2. Фальшивка, призванная доказать, что «дело врачей» начато с подачи главы государства.

3. Сталин вел какую-то игру, иначе он не написал бы подобный бред. То есть игру-то он вел, но являются ли данные пометки ее частью?

Затравка «дела врачей» здесь видна невооруженным глазом — однако активная работа по этому делу, как мы помним, началась только через год. Хрущевцы потом будут обвинять Сталина, что именно он разжигал и подталкивал «дело врачей» — но почему тогда они целый год копошились? Нельзя было сразу всех арестовать и начать бить?

Сага о барахле

В общем, дело ясное, что дело темное, однако 4 июля Абакумов был отстранен от должности, а 12 июля арестован. И если причину для отстранения в этих документах еще можно найти, то причин для ареста — никаких, поскольку ни одно из обвинений не относится к Уголовному кодексу. Ни нарушение порядка ведения следствия, ни затягивание его сроков, ни прочие недочеты не подлежат уголовному преследованию. Проще говоря: снять, если очень захотеть, было за что, арестовать — нет.

Единственное, что в этой куче подсудно, — известное лишь из одного заявления старшего следователя следчасти по ОВД Л.С. Коровина применение «мер физического воздействия» к арестованным, санкционированное руководством министерства, да еще запредельное количество всякого имущества, найденного на квартире и на даче Абакумова, на общую сумму около миллиона рублей. Чего там только не было! Дорогие спальные, столовые, кабинетные гарнитуры, телевизоры, рояли, аккордеоны, холодильники, немереное количество мануфактуры и носильных вещей…

Юрий Мухин сделал на основе этого вывод, что Абакумов на почве стяжательства поплыл. Я в этом усомнилась: не тот характер. Нет, дорогое и красивое любит, но в жизни, а не в кладовке. Траты — да, сто рублей нищенке и дорогая гимнастерка — да, но не бездумное накопительство. Чтобы так страстно относиться к вещам, надо быть другим человеком.

Во-первых, откуда вообще взялся миллион рублей? Чтобы оценить найденное, требуется экспертиза, это любому следователю райотдела милиции известно. Где акт экспертизы? Его нигде нет, нет даже ссылки на то, что акт существует. То, что прекрасно знали следователи райотделов милиции, было неведомо работникам Генеральной прокуратуры?

Да и сама опись какая-то странная. Что это такое: «Оглашаю вам данные из протокола обыска в вашей квартире… 12) свыше 15 столовых, чайных и кофейных сервизов саксонского, баварского и китайского фарфора»[80]? «Свыше» — это сколько? Шестнадцать — свыше, двадцать — тоже свыше… Каких сервизов, на сколько персон? Мы все же детективов немало посмотрели. Цитата из протокола должна звучать примерно так: «Сервиз обеденный на двенадцать персон, саксонского фарфора, в упаковке» — и так по каждой позиции.

Во-вторых, я бы с удовольствием привела этот список в приложении, но не могу — в сборнике О. Мозохина опубликовано три списка, и они… разные! В одном семнадцать фарфоровых и хрустальных сервизов, в другом — пятнадцать. В одном шесть импортных холодильников, в другом — восемь. Аккордеонов то четыре, то пять. Столовых гарнитуров то два, то четыре, гостиных — то четыре, то пять, кабинетных — то два, то три[81].

Впервые этот список всплывает 17 июля 1951 года в докладной записке Генерального прокурора Сафонова Маленкову о результатах обыска квартиры и дачи Абакумова. Документ написан на бланке Генерального прокурора СССР, но вот незадача! — не имеет номера. По-видимому, изготовители решили, что достаточно бланка как такового.

Второй раз он появляется как приложение к записке генпрокурора о плане проведения следствия по «делу Абакумова». Записка на сей раз не на бланке, однако имеет номер, что повышает ее весомость. Однако — вот незадача! — в тексте документа не упоминается о наличии приложения, хотя упоминать положено. Иначе «приложить» можно все что угодно.

Третий раз он частично приводится в совершенно замечательном документе — протоколе допроса Абакумова и. о. генпрокурора Мокичевым.

«Вопрос: У Вас изъято свыше 100 художественных ваз и фарфоровых статуэток.

Ответ: Это чепуха, это не стоит ломаного гроша.

Вопрос: Что стоят Ваши 15 столовых и чайных сервизов?

Ответ: На даче стоит один сервиз, дома 2 или 3 сервиза, все они уже старые, побитые. Никакой хрустальной посуды у меня нет, кроме недавно купленных 15 хрустальных фужеров…

…

Вопрос: У вас обнаружены 24 штуки ручных и карманных часов. Зачем они Вам в таком большом количестве?

Ответ: Часы дешевые. Ценные часы я купил сам.

Вопрос: Но вообще-то, зачем Вам 24 штуки?

Ответ: Я их отдавал, я сдать хотел…»[82]

А товарищу Мокичеву и крыть нечем — экспертизы-то нет! Ничего не скажешь, высочайший уровень профессионализма!

Но дело не в этом. Сам допрос сомнительный. Он очень большой, просто гигантский, не припомню, чтобы мне попадалось что-то подобное. Когда ты сидишь пару недель по вечерам за бутылкой пива, такое наваять можно, но в реальности… В сборнике есть и другие протоколы, так вот: двухчасовая беседа следователя с арестованным умещается в две-три страницы книжного текста, а здесь 55 (!) страниц, и все это за семь часов?!

Далее: Абакумов почему-то изменяет своей привычке говорить очень четкими рублеными фразами, становится менее внятен и более многословен. А главное, там между текста ненавязчиво так затесались сомнительные фразочки.

«Леонову было поручено подготовить протоколы допросов для направления в инстанции…» Я специально спрашивала старых чекистов лет двадцать назад — тогда они еще оставались. Они не припоминают, чтобы при Сталине употреблялось слово «инстанция». Да и вообще: либо «инстанция», либо «ЦК» — а почему вдруг то так, то эдак?

«Мы можем и бить арестованных…» «Меня в ЦК вызывали. Я имел очень серьезный трехдневный разговор о том, что мы допрашиваем слабо и что надо даже применять меры физического воздействия к шпионам…»

Комментарии требуются?

Впрочем, в этот раз фальсификаторы проявили даже некоторую фантазию. Протокол допроса Абакумовым не подписан, зато присутствует объяснение, почему он отказался это сделать — мол, при допросе присутствовала какая-то комиссия (интересно, какая?) и это мешало ему сосредоточиться (ага-ага!)

А еще перед этим супердопросом он пожелал сделать заявление — и сделал.

По ходу возни с фальшивками я выделила несколько авторов с характерным стилем. И вот перед нами один из них — патетический. Письма в таком духе мне приходилось читать за подписью Василия Сталина, Нины Берия и самого Берии «из подземелья», с образчиками этого слога мы встретимся и дальше. Пока что два предложения данной шикарной риторики — больше не надо, они дают полное представление о стиле.

«…В каком бы положении я ни находился, я был и остаюсь преданным человеком товарищу Сталину и очень привязан к нему. Я был счастлив тем, что на протяжении десяти лет непосредственно от товарища Сталина получал указания по работе, эти указания очень твердо и крепко проводил в жизнь…»[83]

Впрочем, стенограмма тоже не подписана. Интересно, почему — ведь Абакумов вроде бы сам пожелал сделать заявление и сам же его продиктовал? Не было под рукой специалиста по подделке подписей?

Анализа этих протоколов хватило бы на целую книгу, однако наша задача — не разбираться в деле бывшего министра ГБ. Мы выяснили, что единственное обвинение, имеющее отношение к Уголовному кодексу, — это злоупотребление казенным имуществом. Свободен от такого был разве что товарищ Сталин с его четырьмя френчами и старой шинелью. «Склады» в подсобках и на дачах имелись у очень многих руководителей — в основном для премирования и награждения подчиненных, но и для себя, любимых, тоже. Не говоря уже о том, что тащили для начальства и подчиненные. Причем первые далеко не всегда разбирались в подношениях «Привез? Ну, молодец, кинь в кладовку». Если сажать всех по строгости закона, получится «итальянка» на государственном уровне, поэтому сажали тех, «кого надо».