То, что ты считаешь давним прошлым, может быть ключом к неприятному настоящему.

Итак, 29 августа письмо Лидии Тимашук ушло наверх. Всплывет оно лишь через четыре года. Чтобы понять, как дальше развивались события, надо хотя бы попытаться проследить его «подводный» путь.

О дальнейшем прохождении письма по инстанциям существуют разные версии. Одна из них берет начало все в том же «деле врачей»[47]. 16 декабря 1952 года был арестован начальник Главного управления охраны, многолетний телохранитель Сталина генерал Власик, снятый незадолго до того со своего поста по обвинению в финансовых злоупотреблениях. Одним из возводимых на него обвинений было: он-де, получив письмо Тимашук, не передал его дальше, «скрыл от ЦК», не проверил, не придал значения и т. п.

Власик на допросах в 1952 году говорил разные вещи. И то, что не проверял письмо Тимашук, потому что не получил соответствующих директив — так без директив он и не должен был заниматься проверками. Люди в погонах, вообще-то, живут по приказу. И то, что проверка была, но его удовлетворили результаты вскрытия и обсуждения в Лечсанупре — а почему они должны были его не удовлетворить? Что понимают чекисты в сугубо медицинских вопросах? Не подозревать же всех врачей Лечсанупра вкупе с известнейшими кардиологами города Москвы в том, что они находятся в злодейском заговоре с целью убийства товарища Жданова, которому и так жить оставалось недолго! МГБ того времени отнюдь не страдало паранойей, это уже потом приписали. А вот «скрыть от ЦК» Власик это письмо не мог. По одной простой причине — он не должен был его туда передавать. Нет, Власик мог, конечно, пойти к Сталину частным образом, но вообще-то он был обязан передать письмо не в ЦК, а по начальству, министру госбезопасности. Что наверняка и сделал.

Полутора годами ранее, на оперативном совещании 30 июля 1951 года, Власик утверждал, что письмо еще в 1948 году было доведено до сведения ЦК (в данном случае имеется в виду Политбюро, которое тоже выступало от имени ЦК). В конце 1952 года следователи об этом совещании не вспомнили и объяснений генерала не услышали. Неудивительно — Власика попросту топили, и следствию годился любой абсурд, лишь бы оставить самого верного из телохранителей Сталина в тюрьме.

На самом деле траекторию письма можно просчитать совершенно точно. Оно было получено Власиком и, учитывая чрезвычайную важность вопроса, тут же передано непосредственному руководству — министру госбезопасности Абакумову. А как могло быть иначе? Речь шла об одном из ближайших друзей Сталина — Власик, может, и казнокрад, но себе не враг.

Абакумов также не имел права решать этот вопрос самостоятельно. Поскольку дело затрагивало одного из первых людей в стране, он обязан был довести его до сведения Сталина, причем немедленно. Тем более Жданов был еще и другом вождя.

Прикинем по времени. Тимашук написала письмо 29 августа после обеда, в Москву его отправили вечером — хоть и на самолете, но не меньше двух-трех часов на доставку должно было уйти. Ночью его читали сначала помощники Власика, затем сам Власик, потом Абакумов, и самое позднее утром следующего дня письмо должно было уже лежать на столе у Сталина. Любой иной путь был чреват 58-й статьей УК в крайне неприятных ее подпунктах. А вот что с этим историческим документом было дальше?

Согласно самой официальной из всех версий, Сталин получил сию бумагу, однако мероприятий по ней проводить не стал, а попросту сдал в архив. По этому поводу есть и документ — спецсообщение Абакумова:

«Совершенно секретно. Товарищу СТАЛИНУ И.В.

При этом представляю Вам заявление заведующей кабинетом электрокардиографии кремлевской больницы — врача ТИМАШУК Л.Ф. в отношении здоровья товарища Жданова А.А.

Как видно из заявления ТИМАШУК, последняя настаивает на своем заключении, что у товарища Жданова инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки, в то время как начальник Санупра Кремля ЕГОРОВ и академик ВИНОГРАДОВ предложили ей переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда.

Приложение: Заявление т. ТИМАШУК и электрокардиография товарища Жданова. В. Абакумов. 30 августа 1948 года».

Дата стоит внизу, под ней — подпись Сталина, свидетельствующая о том, что он получил документ. Еще ниже — большими буквами написана резолюция: «Д. В архив. Ст.».

И сразу же любимый вопрос — о подлинности данной бумаги. На первый взгляд она производит хорошее впечатление (по сравнению с обычным уровнем хрущевских фальшивок). На второй — менее хорошее. Абакумов имел обыкновение выражать свои мысли чрезвычайно четко, языком толкового военного рапорта. Возьмем, для примера, спецсообщение Сталину от 21 марта 1946 года, которое легло в основание знаменитого «дела авиапрома».

«При этом представляю рапорт сотрудника главного управления “СМЕРШ” подполковника Елисеева.

Тов. Елисеев доложил, что, будучи по делам службы в центральном аппарате Военно-Воздушных Сил, он встретил начальника Главного Управления Заказов ВВС генерал-лейтенанта инженерно-авиационной службы СЕЛЕЗНЕВА, который рассказал, что ему придется нести серьезную ответственность перед правительством за приемку недоброкачественных самолетов от авиационной промышленности» и т. д.

Таким образом, если бы это спецсообщение писал действительно Абакумов, он начал бы примерно так: «Тов. Тимашук сообщает, что 29 августа она была вызвана…» и т. д., а не с той невнятицы, с которой начата эта сопроводиловка. Тем более письмо Тимашук было написано от руки, не самым лучшим почерком — зачем заставлять вождя разбирать врачебные каракули?

Второе сомнение — более серьезное. Оно касается слова «товарищ». В документе использовано два варианта его написания — полностью по отношению к Жданову и сокращенно: «т.», когда речь заходит о Тимашук. Слово это разные люди сокращали по-разному. Я просмотрела все сообщения Абакумова, которые были доступны, — в тексте документа он употреблял сокращение «тов.» и применял только его, о ком бы ни шла речь, даже о Сталине. Прогибы спинного хребта (я имею в виду разные варианты написания для высокого начальства и для простых людей) ему были не свойственны — тем более что и Сталин их категорически не приветствовал.

Наконец, в книге Игоря Гольдмана «Сталин должен был умереть» на фотовкладке приведена фотокопия документа, который представляет собой вообще непонятно что. Там нет слов «Спецсообщение» или «Служебная записка», нет номера (а все спецсообщения МГБ были номерными). Там вообще нет никаких пометок, кроме пресловутой записи насчет архива. Можно ли всерьез воспринимать в кремлевском делопроизводстве документ без номера — вопрос риторический, то есть бессмысленный.

Так что приходится признать, что безусловного доверия данной бумаге нет. Но если это фальшивка, зачем было ее сочинять? Ради резолюции «В архив»? Может быть, и ради нее, родимой…

Когда лепили антисталинскую версию «дела врачей», было очень удобно вытащить данную бумажку, как кролика из шляпы, и приготовить из него вот какое рагу: Сталин, мол, сначала не придал значения этой истории, а когда понадобилось начать кампанию против евреев и интеллигенции, вспомнил про нее, приказал найти письмо Тимашук и пустил его в ход. Потому-то и сделали хрущевские фальсификаторы эту сопроводиловку со «сталинской» пометкой «в архив». Хрущевцы старательно утверждали, что «дело врачей» начато исключительно волей Сталина, и данная бумажка скромненько так работала на эту версию. Но «маячок» изготовители фальшивки традиционно оставили…

А существовало ли вообще спецсообщение? Абакумов, учитывая чрезвычайную важность вопроса — ведь речь шла о халатности при лечении одного из первых лиц государства (министр ГБ не обязан был разбираться в тонких медицинских вопросах, но что такое «инфаркт» — знал наверняка), мог отправиться к Сталину самолично. В этом случае писать спецсообщение не было нужды — он доложил обо всем устно.

Дальнейшие действия Сталина? А как действовали бы вы, если бы речь шла о вашем близком человеке и вы обладали неограниченными возможностями? Девять из десяти, что Сталин решил проверить письмо сам и немедленно. Сделать это было очень просто: снять телефонную трубку и попросить привезти к нему специалиста по ЭКГ, никак не связанного с Лечсанупром. Ну или отвезти ему кардиограмму. Какой ответ он получил? А это, знаете ли, вопрос философский…

В апреле 1952 года министр госбезопасности докладывал Сталину: «Проведенной по делу медицинской экспертизой установлено, что Карпай были неправильно расшифрованы электрокардиограммы А.А. Жданова и у него не был обнаружен инфаркт миокарда, в результате чего режим лечения А.А. Жданова был нарушен…»[48] Стало быть, какая-то экспертиза проводилась. С другой стороны, поиск в интернете позволил найти современный анализ, где говорится, что никакого инфаркта не было[49], и некие слайды, повторяющие слова Юрия Томсинского: без клинической картины вообще ничего не понять[50]. Так что Сталин, выслушав консультанта, вполне мог отправить бумагу в архив без дополнительного расследования. Мог? А вот и нет! Поскольку, получив такой сигнал, вне зависимости от отношения к нему, МГБ было обязано провести расследование. А раз было обязано, то и провело.

Косвенно это подтверждается воспоминаниями Игоря Гольдмана, сына известного заведующего кабинетом ЭКГ 5-й советской больницы Льва Гольдмана:

«Осенью 1948 года академик Зеленин начал приносить моему отцу на расшифровку электрокардиограммы, сделанные “на стороне”, на хорошей аппаратуре. Отец работал с ними дома, на крышке занимавшего почти всю нашу небольшую комнату черного концертного рояля… Через много лет, когда я уже сам стал врачом, он рассказал мне, что это были электрокардиограммы из кремлевской больницы. Но ни мой отец, ни академик Зеленин не знали, кому они принадлежат…»[51]

Кроме того, Сталин должен был (это простая логика, господа, так ведут себя в подобной ситуации все родственники и друзья пациентов) позаботиться об «альтернативном» обследовании больного. Тем более что к тому времени майор Белов успел рассказать об истории с «инфарктом» жене Жданова. Какова ее самая естественная реакция? Ну, то, что она поставила на уши весь санаторий — известно, а кроме? Позвонить Сталину, так что к моменту получения письма вождь уже и так обо всем знал.

Как бы то ни было, на «смену караула» у постели больного уже не оставалось времени — 31 августа Жданов умер. Дальше следовало подождать результатов вскрытия. Если в качестве причины смерти указан инфаркт, значит, этим делом надлежит заниматься МГБ, и пусть Абакумов разбирается, что это — ошибка, халатность или злой умысел. Если инфаркта нет, стало быть, это сугубо медицинская склока, и дело можно списывать в архив. Кстати, вспомним гипотезу Томсинского о том, что вскрытие на Валдае могло производиться по настоянию кого-то, кто хотел знать правду и не дать врачам времени подготовиться, чтобы ее скрыть. В таком случае Егоров должен был получить от Поскребышева не разрешение провести вскрытие на Валдае, а указание это сделать. Да еще и с тем патологоанатомом, которого назовут, а не с тем, какого бы он сам хотел.

В этом есть логика — не дать времени Егорову сговориться с патологоанатомом. Теоретически они могли бы побеседовать в самолете, но практически с ними летели еще секретарь ЦК Кузнецов и первый секретарь Ленинградского обкома Попков, а самолетик был наверняка небольшой и шумный. Кузнецов присутствовал и на вскрытии, и если даже глазами на стол не смотрел (ибо зрелище не для всех) — то уж ушами-то все слышал. Как мы помним, патологоанатом как раз и определил инфаркт, но потом, уже побеседовав с Егоровым, сумел запутать этот факт среди медицинского текста, так что на заседании 6 сентября он не прозвучал.

Знал ли все эти прискорбные обстоятельства Сталин? А то! Не такая это сложная материя, чтобы в ней не разобраться. Почему он не применил никаких оргвыводов к Егорову и компании? А какие оргвыводы к ним можно было применить? Поставить на Лечсанупр другого начальника? А толку? Оставалось лишь надеяться, что эта история хоть как-то пугнет кремлевских медиков, отчего в оном заведении станет немножко больше порядка. И тогда ему был прямой смысл передать в Лечсанупр письмо Тимашук — именно с этой целью.

Но все равно следовало провести проверку по линии МГБ. Скорее всего, в этом причина временнόго разрыва в событиях. Жданов умер 31 августа, а Егоров получил письмо Тимашук лишь 4 сентября. В чем причина задержки? Выходных дней в этом промежутке не наблюдалось, дело было «горячее». Только в одном: письмо проходило проверку, которая не выявила ничего подозрительного, и дальше оно отправилось… куда, кстати? Каким путем оно попало в Лечсанупр?

1. Существует версия, что письмо передал Егорову Власик, с которым они были приятелями и регулярно пили на даче. Но, во-первых, передать ему жалобу он не мог, ибо документ важный, подотчетный, да и вообще лежит у Абакумова. Максимум, что мог — так это сказать: мол, был такой сигнал. Но тогда что же получается: начальник Лечсанупра, которому начальник Управления охраны выдал совершенно секретную информацию, в присутствии третьего лица сообщает это автору жалобы? Да еще зная ее склонность писать письма? Он что — МГБ вообще не боится?

2. 7 февраля 1953 года Егоров на допросе показывал, что узнал об этом письме целых два раза. Сначала ему дал прочесть Белов, начальник охраны Жданова (интересно, с какой целью?). Второй раз его предупредил министр госбезопасности. «Вскоре, пока еще был жив Жданов, позвонил мне Абакумов и спросил, не знаю ли я что-то о заявлении Тимашук. Я сказал Абакумову, что читал его на Валдае. Потом Абакумов сообщил мне, что он послал это заявление главе советского правительства».

По сути, Егоров обвиняет как Белова, так и Абакумова в должностном преступлении. Это как если бы Мюллер позвонил Штирлицу и сказал: «Послушайте, штандартенфюрер, вы в курсе, что на чемодане русской радистки обнаружены отпечатки ваших пальцев? Ах, вам уже сказали? Так имейте в виду, я доложил об этом рейхсфюреру».

Поскольку в то время следствие валило на бывшего министра весь компромат, который только могло отыскать, а также усиленно пристегивало его к «делу врачей», эти показания Егорова неудивительны — но и верить им не стоит. Власик хотя бы пил водку с Егоровым, но Абакумов был человеком другого возраста и другого круга общения, так что его даже в этом не заподозришь…

На самом деле можно совершенно точно сказать, когда начальник Лечсанупра узнал о письме — 4 сентября, в тот день, когда он вызвал Тимашук и в гневе кричал и бегал по кабинету. Вы можете себе представить человека, который четыре дня старается нейтрализовать последствия письма, а на пятый вдруг выдает такую эмоциональную реакцию? Можно, конечно, ее разыграть — но ради чего? Кто такая Тимашук, чтобы перед ней спектакли ставить?

Но если Егоров не знал о письме, почему же он созвал 31 августа консилиум? Да все просто: против жены Жданова средства не имелось в принципе. Серьезная была женщина, говорят…

3. Есть еще один вариант: убедившись, что дело не содержит криминала, Сталин отправил жалобу Тимашук министру здравоохранения Смирнову — пусть сам разбирается со своими кадрами. В принципе, это нормальный бюрократический путь подобного документа.

4. Еще один вариант — письмо передали в Лечсанупр из МГБ, чтобы его обсудили и вернули с объяснениями.

5. И наконец, последняя версия — его вообще не передавали. Вспомним: Егоров только кричал, что ему вернули жалобу — но не показывал ее Тимашук. Ему сообщили из МГБ, что был такой сигнал, и предложили дать по нему объяснения. Поэтому-то 6 сентября (5-го было воскресенье) он и собрал совещание в Лечсанупре, где Тимашук пришлось выдержать форменную битву. Совещание подтвердило правоту светил медицины. Кстати, согласно материалам «дела врачей», на его стенограмме была пометка Власика, что она отослана Абакумову.

Зачем мы так подробно разбирались в этом мелком вопросе? А потому что с ним завязан другой вопрос, тоже мелкий, но являющийся одним из важнейших пунктов всего дела: в каком из архивов осело это письмо? В архиве Лечсанупра, МГБ или ЦК ВКП(б)?

Вспоминая об этой истории впоследствии, генерал Власик писал:

«После смерти т. Жданова медсестра Кремлевской больницы Тимашук опротестовала диагноз врачей, лечивших Жданова, о чем было доложено на Политбюро начальником Санитарного управления Кремля профессором Егоровым П.И. Была создана авторитетная комиссия по этому вопросу из профессоров под председательством профессора Егорова П.И. После вскрытия тела т. Жданова комиссией было установлено, что лечение Жданова было правильным, а заявление медсестры Тимашук было ошибочно и совершенно безграмотно, о чем и было доложено на Политбюро».

Медсестра, спорящая с профессорами, — это, конечно, круто. С чего он вдруг так понизил опытного врача? Егоров, что ли, за стопкой уничижительно бросил: «Да эта Тимашук! Кто она такая? Медсестра!» Ну а начальник Управления охраны решил, что и в самом деле медсестра кляузу написала.

А вот то, что было дальше, выглядит абсолютно логично.

«Все же через несколько дней мне было поручено Сталиным провести тщательную проверку всех профессоров, лечивших тов. Жданова, и взять их под агентурную разработку, что мною и было выполнено.

Никаких данных, порочащих профессоров, не было, о чем я и доложил Сталину.

Но несмотря на это, “дело врачей” было передано на дальнейшую разработку во Второе управление МГБ»[52].

2-е управление — контрразведка, стало быть, предполагалось проверить докторов на предмет связей с заграницей, с иностранцами и т. п.

Этим и закончилась история со смертью Жданова и письмом Тимашук. «Дело врачей» раскручивала отнюдь не контрразведка, а следственная часть по особо важным делам, и это уже совершенно другая история.

Что еще любопытно, так это признание, сделанное Виноградовым уже бериевским следователям, которое раскопал все тот же дотошный г-н Наумов. Профессор, уже, по-видимому, знавший, что скоро будет освобожден, сообщает: «…Необходимо признать, что вскрытие А.А. Жданова, умершего 31 августа, обнаружило тот факт, что он недавно перенес инфаркт миокарда. Поэтому неприятие этого факта… было ошибкой с нашей стороны. Я должен категорически заявить, что у нас не было никакого коварного плана, когда мы ставили диагноз или проводили лечение».

Несмотря на эти слова, врачей освободили, поскольку бериевские люди умели отличать убийство от врачебной ошибки. Впрочем, признание Виноградова ничего не меняет. Мы можем совершенно точно сказать, что в 1948 году по факту смерти Жданова и письма Тимашук, кроме агентурной разработки «кремлевских врачей», не было предпринято никаких действий.