Если человек делает то, чего от него не ожидаешь, надо не удивляться и не злиться, а искать причину.

Хорошо, раз на этот вопрос нет ответа, может быть, стоит задать другой — почему? И кстати, почему вообще выбрали такой способ проведения путча? Шумный, громоздкий, безумно рискованный. Зачем штурмовать дом возле Садового кольца, устраивать стрельбу в центре Москвы? Если так уж надо было убрать Берию, почему его не могли расстрелять, скажем, по пути из Москвы на дачу, где-нибудь на шоссе? Или того проще: дождаться, когда он отправится куда-нибудь на испытания, и сбить самолет? Или классическим способом, посадив снайпера в окно или на крышу?

И почему все действия путчистов носят отпечаток страшной спешки — так, словно им обязательно надо было ликвидировать Берию именно 26 июня. Ответ простой: чтобы он не успел чего-то сделать. Чего именно? Обсудить с Ванниковым предстоящие испытания? Даже и не смешно.

И тут мы снова приходим к назначенному на 14 часов заседанию неизвестно какого органа, на котором должны были говорить неизвестно о чем, ибо никаких следов, кроме путаного «маленковского черновика» в архивах, не сохранилось, что уже само по себе наводит на размышления…

…Итак, Молотов и Каганович утверждают, что это было заседание Президиума ЦК. Хрущев сначала говорит то же самое, а потом меняет версию: совместное заседание Президиума ЦК и Совмина. «Мы условились, что соберется заседание Президиума Совета Министров, но пригласили туда всех членов Президиума ЦК. Маленков должен был открыть не заседание Президиума Совета Министров, а заседание Президиума ЦК партии…»

Интересно, а кто такие эти самые «мы»? Применительно к Президиуму Совмина заявление Хрущева лишено смысла. Туда входили пять человек: Маленков, Берия, Молотов, Булганин и Каганович. Хрущев, не будучи даже министром, отношения к этому органу не имел, и первое, что с порога спросил бы Берия: «Никита, а ты почему здесь?»

Стало быть, «мы» — это Президиум ЦК, который включал, кроме уже упомянутых, Хрущева, Ворошилова, Микояна, Сабурова и Первухина. Но тогда к чему мудрить? Раз решил Президиум ЦК, так и проводили бы заседание Президиума ЦК, а не расширенное — Совмина. По составу присутствующих эти два варианта не отличаются. А почему они должны различаться, с учетом того, что ни первый, ни второй орган не имел права принимать решения об аресте не только второго лица в государстве, но даже колхозного сторожа?

Оставим пока этот вопрос и попробуем все же разобраться с органом. Никаких сведений о загадочном заседании, как я уже говорила, не имеется — кроме невнятного маленковского листочка. Что странно. Должна была существовать повестка дня, заранее объявленная участникам заседания, и даже если ее изменили — это не повод уничтожать подготовительные документы. О чем должна была идти речь?

Нигде нет ответа. На некоторые размышления наводит машинописная часть «маленковского черновика» — та, где говорится про «МВД над партией и правительством». Может быть, там должен был рассматриваться какой-то вопрос МВД?

Что еще мы знаем об этом заседании? Накануне Берия приехал из Германии, в десять часов выступил с отчетом перед Советом Министров, потом отправился обедать. Заседание Президиума ЦК должно было начаться в два часа дня, а уже в четыре у Берии было назначено совещание с Ванниковым. На все про все оставалось два часа, даже, скорее, полтора — если Хрущев сидел не в Кремле, а в здании ЦК на Старой площади. Что требовало столь срочного обсуждения, что Берия решил втиснуть этот вопрос на следующий день по возвращении в свое и без того плотное расписание? Положение в Германии — что-то такое, что не следовало рассказывать даже Совмину? Едва ли серьезный международный вопрос можно было уместить в столь короткое время. Так что о чем там должны были говорить?

И снова нам на помощь приходят Серго Берия и Руслан Чилачава. Снова в беседе с журналистом Серго приводит подробности, которым он настолько не придал значения, что даже не включил их в свою книгу. На даче, утром или же накануне вечером, он наверняка встречался с отцом и мог знать, какой вопрос будет обсуждаться. И как оказалось, знал.

«В тот день, по предложению отца, было назначено расширенное заседание Президиума ЦК, на котором планировалось обсудить деятельность министра государственной безопасности СССР С. Игнатьева и его заместителя М. Рюмина с целью установления их личной вины в фабрикации ряда дел: мингрельского, ленинградского и т. п. …»

Рюмин к тому времени был уже три месяца как арестован, а Игнатьев еще гулял на свободе. Известно и из других источников, что Берия собирался в этот день потребовать санкции на арест Семена Игнатьева, бывшего министра внутренних дел, бывшего секретаря ЦК, повинного в том, что воскресил в МГБ дух времен наркома Ежова.

А значит, это никоим образом не могло быть заседание Президиума Совмина, поскольку данный вопрос не имел к нему никакого отношения. Речь шла о чисто партийных делах. Согласно постановлению СНК и ЦК ВКП(б) от 21 июня 1935 года, арест коммунистов требовалось согласовывать с партийными организациями соответствующего уровня, специалистов — с их руководителями, а крупных государственных чиновников — с Совнаркомом. (Это, естественно, помимо следственных документов и санкции прокурора. А то у нас до сих пор бытуют странные представления о сталинской юстиции.) Игнатьев к тому времени уже не являлся министром, стало быть, его арест формально не требовалось согласовывать с Совмином. Не было в СССР и такого обычая — защищать снятых чиновников. Потому и в тридцать седьмом году их сначала снимали с работы, а потом уже арестовывали — чтобы меньше согласований.

Другое дело — партия. Уж коли человеку случалось побывать на высоких партийных постах, он оставался в рядах партноменклатуры и после снятия — по крайней мере, если не был исключен из партии. Игнатьев к июню 1953 года уже не являлся ни секретарем, ни членом ЦК — однако из партии не исключен, и его арест все же следовало согласовать с Президиумом. Кстати, вопросами кадровой работы также ведал ЦК, а не Совмин. Помните — «кадры и пропаганда»? Так что, если говорить о реальном заседании, это могло быть только заседание Президиума ЦК, а если о придуманном Хрущевым — то совершенно все равно, какое. Более того, когда Никита Сергеевич диктовал свои мемуары, именно Президиум ЦК КПСС как фактически, так и в народном сознании являлся высшим органом Советского Союза.

Новое имя, сейчас напрочь забытое, да и раньше не слишком известное. Мог этот человек быть причиной событий?