Лейтенант Леонов, впрочем, как и другие офицеры роты, целыми днями мотался по окрестным селам и деревням, по большакам и лесным просекам, проверяя службу розыскных нарядов. И всюду выслушивал один и тот же доклад — беглец не появлялся. Леонов и без этих рапортов чувствовал, что кругом тихо. Трое суток идет розыск, и хотя бы один след, хотя бы где-нибудь Серов проявил себя.
— Может, нас ввели в заблуждение? — спрашивал Леонов оперативного работника колонии лейтенанта Левушкина. — Мы его ищем здесь, а он…
— Если бы ты не был моим приятелем, я бы по стал с тобой вообще разговаривать, — обиделся Левушкин. — За кого ты нас принимаешь? Старик твердо сказал: Фиксатый из нашего района не вышел… У него на это есть свои основания.
Леонов вопросительно посмотрел на приятеля, который был сейчас всецело поглощен составлением очередной ориентировки. Закончив писать, Левушкин поднял голову:
— Видишь ли в чем вся штука. Этот задержанный вчера с твоими ребятами у оврага собирался передать документы некоему Василию Панкратову по кличке Шпингалет. А у Кошелькова, заметь, есть точные сведения относительно связи Серова с этим самым Шпингалетом. Что из этого следует?
— Понятно.
— Ну, а раз понятно, то, значит, из зоны розыска Серов не выйдет, пока не раздобудет документы.
— Но ведь это только предположение?
— Что поделать, нам всегда приходится начинать с версии. Но это все-таки лучше, чем ничего. Еще я тебе скажу, что у нашего старика особое чутье на такие дела.
— Шерлок Холмс — и тот ошибался, — улыбнулся Леонов.
— Шерлок Холмс, может, и ошибался, но чтоб Кошельков?!
— Что-то ты своего старика слишком рьяно защищаешь?
— Кошельков стоит того, чтобы его защищать…
— И вы всерьез считаете, что Фиксатый из района розыска не ушел?
— Кошельков уверен, что Фиксатый будет выжидать, пока мы не выдержим и снимем посты. Тогда — ищи ветра в поле.
— Заладил свое: «Кошельков сказал», «старик уверен», а сам-то ты как думаешь?
— Я? — стушевался Левушкин. — Тоже считаю, что Фиксатый будет выжидать. А, собственно, какие у тебя есть основания ставить под сомнение наши данные?
— Оснований никаких… Только так получается: предполагать-то вы предполагаете, а по болотам шлепать нам приходится. Сколько ни бьемся — все впустую. Если Серов действительно, как вы утверждаете, где-то здесь, то почему до сих пор не обнаружили никаких следов? — ответил вопросом на вопрос Леонов.
Левушкин оживился:
— А это статья особая. Ты что думаешь, Фиксатый дурак? Осторожный, как лиса. И все-таки наследил. Ограбление завхоза, это что, по-твоему, не след?
Настроение у Леонова было пресквернейшее. Побег совершился в то время, когда службу на объекте нес караул, снаряженный от его взвода. И хотя прямой вины в действиях часовых не было — Фиксатый ушел через канализационную систему, — Леонов переживал происшедшее. Его мучил вопрос, почему оказались разблокированными решетки? Что это — случайность или преднамеренное пособничество осужденному?
Правда, если разобраться, дело это не простое и требует немало времени. Кошелькову со своими людьми тоже следовало бы быть повнимательнее. Теперь расхлебывай. Но Леонов понимал и другое, что попытки найти виновных где-то на стороне ничуть не снижают его ответственности за случившееся.
Выслушивая инструктаж командира роты, Леонов время от времени чувствовал на себе скептический взгляд Гудзенко и читал в нем укор. Он знал, чего стоило ротному сдержать себя.
Гудзенко был истинным последователем их общего любимца комбата Кострова, который давным-давно задал определенный ритм в жизни батальона. Будь то «спокойные» мирные дни или дни поисков и тревог, ритм существования был один; четкий, напористый, целеустремленный, но в каждом он отражался по-своему. Последние дни были особенно напряженными. Суток не хватало, чтобы обеспечить личным участием обширный район розыска, капитан Гудзенко не знал ни сна, ни отдыха. Много работая сам, он требовал такой же отдачи от подчиненных офицеров.
Леонов догадывался, за что его хочет упрекнуть капитан. За Степанова. Побег случился в секторе его поста. Лейтенант мысленно много раз ставил себя на место часового. Мог ли часовой знать, что где-то рядом осужденный совершает побег? Тем более, если речь идет о подкопе? Что он мог предпринять? Ровным счетом ничего.
И все-таки ротный с раздражением бросил в лицо Леонову:
— Многое зависит от бдительности личного состава. И вам это должно быть известно лучше, чем кому-либо другому.
— Но при чем тут часовые, товарищ капитан? Ведь побег — через подкоп?
— Через подкоп? — в словах Гудзенко явно звучала издевка. — А готовился он что, один день? Сколько разя обращал ваше внимание на то, что за мастерской особый глаз нужен. Понимаете, лейтенант, особый…
Понимать-то Леонов понимал. И он, лейтенант Леонов, требовал от подчиненных того же. Но, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов и особых обстоятельств. Ведь мастерскую-то как следует с вышки не видно. И об этом Леонов счел необходимым прямо сказать своему командиру.
Капитан усмехнулся:
— Вам бы, Леонов, пора правильно оценивать состояние боевой службы и научиться ее по-настоящему контролировать.
Тон, которым в последнее время все еще разговаривал Гудзенко с Леоновым, возмущал лейтенанта.
Командир роты хотел еще что-то сказать, но тут подошел старший контролер прапорщик Сапрыкин и доложил:
— Товарищ капитан, ваше приказание выполнено.
— Ну, как же это произошло, Виктор Иванович? Разобрались?
— Так точно, разобрались. Новенький…
— Это тот, кого оформили в прошлом месяце?
— Так точно, товарищ капитан. Он и дал разрешение осужденным поставить навес.
— Да, тонко сработано, — вздохнул Гудзенко и, обращаясь к Леонову, предложил: — Пройдитесь с Сапрыкиным и постарайтесь убедиться в том, что не следует вам защищать часовых.
Не понимая, в чем дело, Леонов круто повернулся и зашагал за старшим контролером. Прапорщик подвел лейтенанта к смотровой площадке:
— Поглядите отсюда на мастерскую.
Леонов глядел и ничего не находил такого, чтобы насторожило его.
— Вы видите входную дверь? — спросил прапорщик.
— Не вижу, — признался лейтенант.
— Вот тут-то как раз и загвоздка. Навес над противопожарным инвентарем затрудняет часовому обзор, — пояснил Сапрыкин. — А откуда он взялся? Поставили осужденные. Спросите, кто приказал? Распоряжений на этот счет не давалось. Понимаете, товарищ лейтенант, контролер молодой. Ну, а их брату, — Сапрыкин кивнул в сторону зоны, — пальцы в рот не клади. Воспользовались неопытностью контролера.
— А когда его поставили, не уточнили? — посмотрел на прапорщика Леонов.
— Как не уточнил? Шестнадцатого.
— Шестнадцатого?
— Да, шестнадцатого, товарищ лейтенант.
«Шестнадцатого», — подумал Леонов. Он хорошо помнил, что шестнадцатого впервые на втором посту нес службу Степанов.
«В этот день и появился навес. Интересно, а кто проверял тогда службу часовых?»
Леонов до мельчайших подробностей старался воссоздать в памяти шестнадцатое июня. Но никак не мог припомнить, был ли он лично на смотровой площадке в этот день. Вспомнил, что до обеда поднимался наверх, а потом?.. Потом он поехал проверять службу караула на карьере.
«А когда сколотили навес? До или после обеда? Впрочем, какое это сейчас имеет значение. Факт остается фактом — побег налицо».
«Гудзенко, конечно, этого дела так не оставит».
Лейтенант не боялся наказания. Но он не мог простить себе оплошности, которая давала капитану лишний козырь против него. И то, что эта неприятность связана с именем Степанова, было особенно досадным.
Наблюдая, как Степанов лихо работал на спортивных снарядах или отменно выполнял норматив по защите от оружия массового поражения, Леонов чувствовал, как в нем росла симпатия к этому невысокому русоволосому парню. Он, пожалуй, мог бы ответить на вопрос, что тянуло его к солдату. Это была какая-то особая жизнерадостность. Леонов, сам выросший в селе, представлял себе Сашку эдаким первым парнем на деревне, мастером на все руки и уж, конечно, сердцеедом местного масштаба. Он замечал, что во взводе ребята тянулись к этому веселому парню. А он дарил взамен свою доброту и искренность.
Если Степанов каялся в своих ошибках, а Леонов видел их у Сашки немало, то раскаяние носило чистосердечный, непосредственный, почти детский характер. И это подкупало.
Но сегодня лейтенант Леонов не мог не спросить себя, правильно ли он сделал, настаивая тогда на назначении Степанова на дальнюю точку. Быть может, действительно поспешил?
«А впрочем, почему поспешил? Степанов тянется изо всех сил».
«Да, но факты против него… Ротный возражал — и не без оснований: молодой еще Степанов. Гудзенко на деле оказался прав — побег на втором посту. На втором посту, где службу нес Степанов. Мало того, теперь ко всему прочему еще один довод в пользу капитана: навес сколотили в первый же день пребывания Степанова на посту».
Но все-таки Леонов старался себя переубедить:
«Верно, факты против. Степанов — молодой. Но настолько ли он зелен, чтобы ему не доверять службу на дальней точке? Может, моя оплошность в другом? Может быть, его не следовало сразу ставить на второй пост у мастерских? Может быть, я вообще сожалею, что ходатайствовал за Степанова? Нет, что это я?» — отогнал от себя эту мысль лейтенант.
Если бы сейчас нужно было снова вступиться за солдата, Леонов непременно бы вступился… Не случайно в отношениях между Леоновым и Гудзенко камнем преткновения был Степанов. Конечно, стать таковым мог и Иванов, и Сидоров, и Петров. Но это обязательно должен был быть подчиненный лейтенанта. А почему? Потому что Леонов с самого начала службы четко уяснил одну бесспорную для себя истину: надо быть требовательным, но и справедливым. Гудзенко же считал, что лейтенант не в меру либерален с подчиненными.
Однажды на политзанятиях Леонов увидел, что Степанов пишет письмо. Первой мыслью лейтенанта было — наказать Степанова. Но он вдруг заметил, что добрая половина солдат, хоть и не занималась посторонними делами, однако слушала невнимательно. И сообразил, в чем тут дело. Он опрашивал только «слабачков», а отличники скучали. Получалось так, что Степанова, собственно, наказывать было не за что…
— Степанов, вы не Юлий Цезарь?
— А что, похож, товарищ лейтенант?
— Увы! Тот и разговаривал, и писал, и слушал одновременно. Писать-то вы пишете, разговаривать — разговариваете, но совершенно не слушаете. Кстати, что вы там писали?
— Какой он Цезарь? Он своей зазнобе третьи сутки письмо сочиняет, — ввернул Пальчиков.
Солдаты засмеялись.
— Так вот я вас предупреждаю, Степанов, чтобы для выражения своих чувств вы находили более подходящее время, — произнес лейтенант.
Возможно, об этой истории Леонов вскоре и забыл бы. Но дело приняло неожиданный оборот. Лейтенанта вызвал командир роты.
— Вы что там с подчиненными сюсюкаете? — спросил он.
— Не понимаю, товарищ капитан.
— А чего тут понимать. Ваши люди плохо знают уставы и оттого дурака валяют на занятиях. Вы же с ними цацкаетесь… Я сам накажу Степанова, — закончил командир роты.
На другой день ротный действительно наложил на Степанова взыскание — на месяц лишил увольнения из расположения части.
Между Гудзенко и Леоновым вырастал барьер. На лейтенанта посыпались взыскания. За самое разное: сержант плохо занятие провел, солдат совершил проступок… Постепенно Леонов стал замыкаться. И наедине часто спрашивал себя, прав ли он или действительно допускает грубую ошибку, теряя правильный, требуемый уставом тон в общении с подчиненными? Он мучительно искал ответа и не находил его.
Леонов почувствовал себя в этом сложном гудзенковском механизме лишним винтиком: выброси его, машина будет по-прежнему работать на полных оборотах. Ведь был же взвод три месяца без командира, и ничего — с поставленными задачами справлялся.
Он вспомнил, как принимал взвод.
В штабе Леонову обрадовались:
— Наконец-то нашего полку прибыло, — облегченно вздохнул начальник штаба. — Давно дожидаемся.
Уже через несколько минут Леонов знал, что служить ему в далеком лесном поселке.
Рота не из лучших, но и в хвосте не плетется.
Леонов хотел спросить, как ему добраться, но майор опередил. Сказал, что поезд туда ходит один раз в сутки. Сегодня уже ушел. И что если он не хочет мыкаться по вокзалам, то пусть поторопится. Через полчаса в Леснянку идет автомобиль. Старшина за вещевым довольствием приезжал. Дорога туда короче воробьиного носа. При этом майор хитровато подмигнул:
— Каких-нибудь шесть-семь часов езды — и в роте.
Когда Леонов вышел из кабинета начальника штаба, крытый тентом широкоосный «ГАЗ-66» был готов к дальней дороге. Возле него неторопливо ходил круглолицый, среднего роста прапорщик. Он с любопытством смотрел на подходившего офицера, словно по первому впечатлению хотел определить: «Каков вы, товарищ лейтенант? Приживетесь ли у нас?»
Автомобиль медленно продвигался по разбитому тракту. За три часа пути по тайге они не встретили ни одного населенного пункта.
Лишь где-то в стороне остались сторожка лесника да охотничьи зимовья.
— Еще пару раз закурим — и дома! — наконец сказал прапорщик. — Сейчас поедем быстрее.
Ухабины остались позади, и дорога пошла лучше. Борисюк все же постучал в кабину:
— Ты там не балуй. Скоростя мне ни к чему!
Вдруг грузовик резко затормозил. Послышались чьи-то голоса.
Борисюк встревожился:
— Наши! И чего они здесь?
Он весь изменился в лице:
— Никак, что случилось?
В кузов заглянул веснушчатый сержант.
— Вы чего тут, Остряков?
Остряков молчал, глядя то на прапорщика, то на незнакомого лейтенанта, словно раздумывая над тем, докладывать ли Борисюку при постороннем человеке или наедине с ним переговорить.
Но старшина роты догадался сам:
— Тревога?
— Тревога, товарищ прапорщик!
— Вот и приехали, товарищ лейтенант. Знакомьтесь, это командир отделения вашего взвода, сержант Остряков.
— Значит, к нам, — обрадовался сержант. Но улыбка моментально исчезла с его лица. — А у нас, видите…
Леонов перемахнул через борт. Сержант был не один. Неподалеку стояло шестеро солдат с вещмешками, автоматами.
— Товарищ лейтенант, разрешите мне с Остряковым?
Прапорщик вытянулся, всем своим видом давая понять, что он в полной власти этого молоденького лейтенанта и если тот возьмет как старший по званию всю полноту ответственности на себя, Борисюк пойдет в поиск.
— Связь с ротой есть? — спросил Леонов.
— Так точно, товарищ лейтенант, — откликнулся Остряков и зычно позвал. — Эргашев, ко мне!
Эргашев, невысокого росточка, большеголовый, коренастый, шаром выкатился из-за куста, где он возился с радиостанцией.
— Настроились?
— Пока нет, помехи какие-то.
— Разрешите посмотреть, товарищ лейтенант, — обратился Борисюк к Леонову.
Привыкший к обращению «курсант Леонов», «товарищ курсант», Леонов странно воспринимал обращение к нему окружающих людей как к старшему.
Прапорщик вместе с Эргашевым долго возился у радиостанции. Лейтенант не выдержал, подошел ближе. Присмотрелся.
— Говорите, с перебоями работает?.. Источники питания проверили? В порядке? Включите тумблер… Плавную настройку… Ручка фиксатора немного отошла — теперь порядок. А что с микротелефонной гарнитурой?
Установили запасную трубку. Откуда-то издалека послышались позывные… Есть связь! Командир роты приказал Острякову выполнять боевую задачу, а Леонову с Борисюком направляться в подразделение.
Остаток пути ехали молча. Прапорщик думал о лейтенанте: «Грамотный…»
Леонов в мыслях оставался там, с Остряковым. Было очень соблазнительно начать свою службу с поиска.
Машину резко тряхнуло. Крутой поворот, и водитель дал протяжный сигнал.
Выглянув из кузова, Борисюк прошептал, что идет ротный. Леонов не успел ответить, как прапорщик уже был на ногах. Соскочил с машины, поправил снаряжение и четко отрапортовал подошедшему капитану.
«Это и есть командир роты?..» А командир роты пристально смотрел на лейтенанта. Леонов еще не осознал, что же от него требуется, и тоже растерянно глядел на капитана.
— Может быть, познакомимся? — медленно проговорил Гудзенко. Похоже, он улыбнулся. Нет, улыбки не получилось. Скорее взгляд выражал недовольство: «Откуда ты на мою голову такой интеллигентный взялся?.. Мне взводный нужен, а не кисейная барышня…»
И тут только до Леонова дошло, что нужно представиться. Спохватившись, он доложил о своем прибытии.
Плотно сжатые губы. Неопределенного цвета глаза излучали холод. Губы разжались, словно сквозь решето пробились слова.
— Вот это другой коленкор! — сухо ответил ротный и протянул руку.
Леонов встретился с его взглядом. Холодок исчез. Впрочем, в глазах Гудзенко ничего нельзя прочитать. Быть может, капитан отягощен бременем свалившейся на него тревоги? Или он просто утомился? А может, он такой по характеру — неразговорчивый, замкнутый.
— Устали? — неожиданно спросил Гудзенко.
— Да нет, спасибо.
— Тогда включайтесь в занятия.
Глаза прапорщика от удивления расширились.
— Так это…
Гудзенко недовольно сдвинул брови, повернулся всем корпусом в сторону Борисюка:
— Да, учения, товарищ прапорщик.
Командир роты тут же поставил Леонову задачу: со взводом блокировать «преступника».
Леонов волновался и потому не совсем отчетливо сознавал, то ли он говорит, слушают ли его подчиненные. Заранее намеченный план знакомства с личным составом лопнул, как мыльный пузырь.
Сейчас Леонов смутно помнит, как он шел по азимуту. Назначенное время давно кончилось, а он все никак не мог найти дорогу. А когда вновь увидел знакомое поваленное дерево, понял, что заблудился… Взяв себя в руки, еще раз сверил карту, наконец, сориентировался на местности. В указанный район он вышел, когда боевая задача была выполнена другим подразделением.
А вечером его разносил командир. Леонов чувствовал, что с первого же знакомства он пришелся не по душе Гудзенко. Когда на следующий день он прибыл в роту, командир был уже там.
— Устроились? С Севастьяновым? Хорошо. А теперь к делу…
И Гудзенко повел его по караулам, на ходу рассказывая о подразделении, задачах, которые оно решает, охраняемых объектах, охарактеризовал сержантов взвода.
Говорил он сухо, отрывисто. И Леонову казалось, что капитана ни на минуту не покидало чувство неприязни, которое с первых же минут капитан стал испытывать к нему.
«Гудзенко — словно автомат, запрограммированный инструкциями и уставами», — подумал тогда Леонов. Так хотелось ему позднее разубедить себя, но с каждым днем этот вывод укреплялся. Для Гудзенко существовал лишь Леонов-взводный, А в остальном лейтенант для капитана оставался книгой за семью печатями, которую тот и не пытался прочитать: то ли не хватало времени, находились дела поважнее, то ли просто не хотел.
Когда в первое время Леонов приходил к нему с предложением что-то организовать в час политико-воспитательной работы, тот старался заменить мероприятие чисткой оружия или подготовкой к строевому смотру. Леонову становилось не по себе, когда он думал о том, что неприязнь, возникшая в их отношениях с первых дней, может наложить свой отпечаток на характер всей его дальнейшей службы. И вот теперь этот случай с навесом…
Отсюда, со смотровой площадки, был виден лес, спускающийся к оврагу и вскакивающий на противоположный крутой берег, небольшим перелеском. Чуть левее желтел квадрат созревшей ржи. И снова — голубая полоска леса. Там, дальше, небольшая станция и поселок. И, вглядываясь в далекий силуэт леса на горизонте, прислушиваясь к отдаленным гудкам проходящих за ним составов, Леонов думал о том, что Фиксатый скорее уже где-то за пределами этого очерченного горизонтом пространства; что круг тревоги, родившийся здесь несколько дней назад, подобно волне, все шире и шире разбегался в разные стороны, и что глупо ограничивать пространство розыска, как это упорно старался сделать Левушкин, территорией, прилегавшей к зоне.
И, пожалуй, только сейчас, стоя на смотровой площадке, на которой совсем недавно нес службу Степанов, лейтенант по-настоящему ощутил ту меру ответственности, которая лежала на часовом.
И вместе с этой мыслью об опасности, быть может, грозящей сейчас ничего не подозревающим людям, вместе с мыслью о мере ответственности его людей за судьбы других, все чаще приходила мысль о правомерной большой и справедливой строгости капитана Гудзенко, его непримиримости к любой, пусть даже незначительной, вольности со стороны подчиненных. Это, быть может, и был высший принцип гуманизма, заложенный в сухие строчки уставов, параграфов инструкций.
Но твердо и окончательно к этой мысли лейтенант Леонов придет много позже, когда за спиной будут сотни километров тревоги.
Леонов взял со стола фотографию.
— Удалось что-нибудь из него выудить? — спросил он Левушкина, рассматривая снимок.
— Немногое. На допросе в милиции утверждал, что паспорт нашел.
— А почему тогда сопротивлялся, пытался скрыться?
— Говорит, что ребят твоих испугался.
— Об этом Шпингалете сам сказал?
— Фактами приперли. А куда от фактов денешься? Со Шпингалетом они из одной компании.
— А чего Шпингалета не берете?
— Милиция давно собиралась это сделать. Кошельков просил пока не трогать.
— Надеется выйти на Серова?
— Не надеется, а уверен, — ответил Левушкин.
Вчера встретил Нину.
— Вы где это пропадаете? — спросила она.
Странная. Ведь значат прекрасно, что между нами происходит, и все-таки спрашивает.
— Не нравитесь вы мне что-то сегодня, — сказала она.
— Только сегодня?
Она рассмеялась и проговорила почти по слогам:
— Только сегодня.
Нина вдруг взяла меня под руку:
— Проводил бы ты меня немножко.
Я посмотрел на часы. Борисюк послал меня за краской на склад колонии. Время еще было.
— Ну, как Николай? Учится?
Сначала я не понял, о ком она спросила. Потом вспомнил, что однажды упомянул о своем братике. Уже на втором курсе, паршивец, задумал уйти из техникума. А твердил же раньше, что хочет быть, как и я, механиком. Отец длиннющее письмо прислал. Меня укоряет, дескать, брата на путь истинный не наставляю. Ругал так, словно не Колька, а я собираюсь бросить учиться. Рассердился я тогда и на отца, и на Кольку, и на себя. Нина спросила, мол, какая муха меня укусила. Буркнул ей я что-то. Кажется, сказал, что не так просто быть старшим братом. Рассмеялась она. И говорит, что и старшей сестрой быть не легче.
Сейчас вот снова о Кольке вспомнила. Понимаю, это ведь так, чтоб разговор начать. Не больно уж ей Колька нужен. Но я все-таки ответил, что учится пока.
— И вы недовольны?
— Почему недоволен? Образумил немного его в письме… Пришлось этому оболтусу кое о чем напомнить. Она о брате, а у меня вопрос все время вертелся на языке: дескать, как там с часиками? Терпел-терпел, ну и ляпнул:
— Как часики, ходят?..
— Кто ремонтировал? Сам Остряков! — подхватила Нина.
Только потом до меня дошло, что говорила она с иронией, а в ту минуту все за чистую монету принимал.
— Ну, уж Остряков не только в часах разбирается! Он и с более хитрыми механизмами справляется.
Нина вспыхнула, повернулась, и не успел я договорить, как ее каблучки уже застучали по ступенькам крыльца…
Сегодня в роте был Кошельков. Начальники нарядов получили фотографии Серова.
Вообще в последнее время чувствуется во всем напряженность. Ух, этот побег!.. Он полностью выбил нас из колеи.
Каждый день по разным направлениям убывают наряды. И мне бы сейчас, как никогда, — в розыск!