Суд вершился в большом зале замка Маккена — там, где под тёмными балками собирались советы клана и где память о прежних лордах словно жила в самом камне. Факелы горели ровно, их свет ложился на щиты с волчьими знаками и на суровые лица воинов, выстроившихся вдоль стен. Воздух был тяжёл от дыма, сырости и недавнего напряжения — того особого напряжения, что остаётся после боя, когда кровь ещё не пролилась, но судьбы уже решены.

На возвышении сидела леди Эвелин. Венец клана покоился на её голове, и в этот час он был не украшением, а знаком власти, которую она приняла без колебаний. По правую руку от неё стоял лорд Роберт — бледный, ещё не до конца оправившийся от ран, но прямой и собранный. По левую — лорд Грегор, чьё присутствие само по себе придавало суду вес и неоспоримую законность.

Магнус и Малькольм были выведены вперёд, без оружия, под надёжной стражей. Цепи не сковывали их рук, но каждый знал: это была милость, а не слабость.

Сначала вывели предателя — того самого тихого помощника плотника, что годами жил при замке, ел хлеб Маккен и улыбался служанкам. Он стоял, дрожа, не поднимая глаз.

Эвелин смотрела на него долго. В её взгляде не было ярости — лишь усталое разочарование.

— Я хотела изгнать тебя с этих земель, — произнесла она негромко. — Пусть бы ты ушёл нищим, но живым.

В зале прошёл глухой ропот. Лорд Грегор сделал шаг вперёд и склонился к ней.

— Леди, — сказал он тихо, но твёрдо, — изгнание — лёгкое наказание для изменника. Люди клана не поймут милости там, где была угроза детям и дому. Предательство должно быть пресечено так, чтобы память о нём удерживала других.

Эвелин прикрыла глаза на мгновение. Средневековье… дикое время. Затем кивнула.

Приговор был краток. Предателя увели — и никто не попытался вступиться.

После этого настал черёд главных виновников.

Лорд Роберт поднялся. Его голос был всё ещё слабее прежнего, но слова звучали ясно:

— Магнус Маклафлин и Малькольм, сын без имени, вы признаны виновными в нарушении мира, в набеге на земли клана Маккена, в поджоге амбаров, разрушении домов поселян и в потраве ячменного поля. По праву меча вы могли быть казнены.

В зале воцарилась тишина.

— Однако леди Эвелин, хозяйка этих земель, избрала иной путь, — продолжил Роб. — Путь справедливости, а не мести.

Он обернулся к ней. Эвелин поднялась.

— За себя и за клан Маккен я принимаю виру, — сказала она. — Двадцать серебряных пенни за Магнуса Маклафлина. Двадцать — за Малькольма. И ещё десять — за ущерб, нанесённый моим людям: за сожжённые дома, амбары и вытоптанное поле.

Малькольм резко поднял голову.

— Это грабёж! — выпалил он. — Ты требуешь слишком…

— Молчи, — перебил его Магнус.

Он шагнул вперёд, склонился в поклоне — не глубоком, но достаточном.

— Я принимаю виру, — сказал он глухо. — Управляющий моего замка доставит серебро в течение пяти дней.

Эвелин кивнула.

— До тех пор вы останетесь в темнице замка, — произнесла она. — Под надёжной охраной. Любая попытка бегства или обмана будет означать смерть без суда.

Приговор был вынесен.

Позже, уже без лишних глаз, Эвелин, Роберт и Грегор ещё раз обсудили судьбу пленников — хладнокровно, как обсуждают не людей, а узлы на карте. И лишь убедившись, что решение верно и для клана, и для короля, они вернулись в зал.

Там лорд Роберт от имени леди Маккен объявил суд закрытым.

Когда Магнуса и Малькольма увели, Эвелин осталась стоять, чувствуя, как на неё смотрят — с уважением, с благодарностью, с новой верой.

В этот день она перестала быть лишь женой лорда Маккена. Она стала его равной.

Леди Фиона выступила вперёд, опираясь на посох, и зал сам собой притих. В её осанке больше не было прежней холодной надменности — лишь достоинство хозяйки дома, пережившей тревогу и сохранившей его.

— Во славу клана Маккен и в честь наших союзников, доблестного рода Мак Гилле-Бригге, — произнесла она звучно и торжественно, — объявляю пир. Пусть он станет свидетельством нашей победы и знаком благодарности тем, кто пришёл на помощь в тяжёлый час и сокрушил врага у наших стен.

По залу прокатился одобрительный гул.

— А ныне, — продолжила леди Фиона, — всем, кто держал оружие, кто стоял на стенах и охранял дом, надлежит отдохнуть, смыть с себя пыль и тревогу, перевязать раны и привести себя в порядок. Пир не терпит усталых и измождённых.

С этими словами она склонила голову — жест редкий и весомый — в сторону Эвелин и лорда Грегора.

Зал начал понемногу пустеть. Воины расходились, переговариваясь вполголоса, слуги спешили выполнять распоряжения, а тяжесть пережитого медленно отпускала стены замка.

Эвелин тоже ушла.

Она не задержалась в покоях: быстро омылась прохладной водой, смывая запах дыма и металла, сменила доспехи на простое, но чистое платье и, не заботясь о причёске, почти бегом направилась туда, где были дети.