Джеймс и Элис.

Дни, последовавшие за возвращением, точно были озарены кротким сиянием зимнего солнца. Снег лёг на землю безупречным покровом, сокрыв под собою следы минувших тревог, и в этом белом безмолвии жизнь цитадели обрела нежданное умиротворение. Ветви деревьев в саду искрились хрупким инеем, а редкие лучи светила, пробиваясь сквозь стеклянные своды, наполняли пространство холодным, но чистым блеском.

В сию пору лорд Джеймс не скупился на проявления нежности. Он словно тщился вознаградить супругу за годы пренебрежения, и Элис жила в лучах его заботы, точно в тепле долгожданного очага. Её сердце, ещё недавно скованное льдом отчаяния, ныне раскрывалось навстречу счастью — тихо, но неуклонно.

Они часто предавались совместным прогулкам, забывая в эти часы о суете мира. И в один из таких дней, когда морозный воздух был прозрачен, точно горный хрусталь, Элис, отстав на несколько шагов, невольно стала свидетельницей тайного объяснения.

Среди заснеженных кустов, у низкой каменной ограды, стояли двоё — Рори и Мильдрит. Юноша, чья горская сдержанность была общеизвестна, ныне казался охваченным глубоким волнением. Он сделал решительный шаг вперёд и вдруг, повинуясь порыву благородного сердца, преклонил колено на девственный снег.

— Леди Мильдрит, — произнёс он, и голос его, пускай и твёрдый, дрожал от искреннего моления. — Я вознамерился испросить вашей руки у вашего дяди, могущественного эрла Леофрика... Но прежде я молю — скажите мне сами: согласны ли вы связать свою судьбу с моей?

Мильдрит замерла, точно поражённая стрелой Амура. Её бледное лицо сделалось ещё белее, а в очах заблестели слёзы смятения.

— О... — едва слышно выдохнула она. — Я... я более всего на свете желаю сего союза... быть подле вас... — Она печально опустила взор. — Но сердце моё полнится страхом. У дяди...и у самого короля Эдуарда, несомненно, иные замыслы. Мои земли и мой род вновь могут стать предметом корыстной игры... чужой воли, лишённой милосердия.

Рори стремительно поднялся с колен.

— Мильдрит! — воскликнул он, приближаясь к деве. — Мой род древен и богат. У меня в достатке земель, за замком стоят верные люди, а сундуки полны серебра. Мне не надобно ваше приданое, и я не алчу ваших владений.

Он говорил просто, без напыщенности, но в словах его чувствовалась та первозданная сила, что порой превосходит королевские указы.

— Для нашего счастья довольно того, чем я уже владею... и того, что вы будете со мною рядом.

Мильдрит подняла на него взор — и в глубине её глаз, точно искры на дне колодца, блеснули слёзы, но то была уже не горечь страха, а сияние нежданного упования.

— О... — прошептала она, и голос её был подобен шелесту листвы. — Я бы с готовностью отринула и титулы, и земли, и самоё имя... лишь бы обрести право быть подле вас.

В это роковое мгновение под ногой Элис предательски хрустнула сухая ветвь. Звук этот, едва различимый в иное время, в хрустальной тишине зимнего сада прозвучал подобно громовому раскату. Мильдрит испуганно вздрогнула, точно пойманная птица, а Рори резко обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Они долго всматривались в застывшие, заиндевевшие аллеи, ища нарушителя их уединения, — но Элис, укрытая тенью столетних тисов, осталась невидима.

Мгновение спустя, повинуясь единому порыву и не обменявшись ни словом, влюблённые поспешили к спасительным стенам замка. Лишь цепочка быстрых следов на девственно чистом снегу свидетельствовала о том, что здесь только что решалась судьба двух сердец.

Элис стояла неподвижно, провожая взглядом их удаляющиеся фигуры. Снег под их ногами пел свою тихую, скрипучую песнь, которая вскоре затихла за поворотом аллеи. Зимний сад вновь погрузился в безмолвие — ясное, звенящее, словно сама природа в торжественном оцепенении внимала сокровенным думам леди. Она задумчиво опустила взор, и тень грустной мудрости легла на её чело.

— О чём задумалась, моя леди? — раздался за её спиной голос Джеймса.

Он приблизился почти бесшумно, и в его тоне, обычно столь суровом, ныне слышалась мягкая, едва уловимая улыбка. Элис медленно обернулась к нему.

— О любви, мой лорд… — ответствовала она вполголоса. — О том дивном и хрупком счастье — быть любимой и самой питать сие чувство в сердце…

Джеймс посмотрел на неё долгим, испытующим взором, точно стремясь запечатлеть в душе каждое её слово.

— Элис… — произнёс он, и лицо его вмиг приняло выражение глубокой серьёзности. — Любимая моя… молю, отринь горькие воспоминания и прости мне былую холодность. Я был безумцем, столь долго держа своё сердце под замком и не желая признаться самому себе… что оно уже бесконечное время принадлежит лишь тебе одной.

Он сделал решительный шаг навстречу супруге.

— Прости меня, любовь моя…

И, склонившись к её лицу, он запечатлел на устах Элис нежный, трепетный поцелуй. Леди смежила веки, отдаваясь этому мгновению высокого чувства.

— Простила… — сорвалось с её губ едва слышным вздохом. — Сердце моё давно простило тебя…

На краткий миг между ними воцарилась тишина — живая, дышащая теплом их душ. Но внезапно Джеймс разразился радостным смехом — лёгким и беспечным, точно у юноши, — и, не предупредив, внезапно подхватил её на руки.