Стейнмор.
Покои, ставшие для них клеткой, некогда, вне всякого сомнения, принадлежали высокородной даме. Печать женского присутствия, пускай и тронутая тленом, угадывалась в каждой детали этого скорбного жилища. Над массивным ложем призрачными знаменами свисали лохмотья балдахина; некогда он пламенел нежным розовым шёлком, ныне же превратился в серую пыль, едва удерживающую следы прежнего изящества. На стене, точно тусклое зеркало минувших дней, висела медная пластина — потемневшая от небрежения, но сохранившая ту основательную прочность, что сопутствует истинному достатку. Под ногами лежал некогда драгоценный мех, ныне же — лишь жалкая подстилка, пропитанная сыростью северных туманов.
В каждом углу этой заброшенной горницы Элис видела следы жизни, насильственно прерванной. Там, где прежде царил уют хозяйки дома, ныне воцарилось безмолвие запустения.
Элис передернуло. Память, точно незваный гость, воскресила в мыслях кровавую зиму 1047 года. Пока граф Сивард Нортумбрийский увязал в шотландских снегах, вырезая людей Макбета, север остался без присмотра. Гарнизоны ушли, бросив перевалы Стейнмора на откуп местным лордам, чья верность всегда стоила меньше дешёвого эля.
И тогда пришла беда.
Юг Англии захлёбывался в скандалах и интригах дома Годвина после похищения аббатисы Эдгивы, здесь, на краю мира, смерть мелкого тэна стала лишь тихим хрустом костей в лесу. Старый Этельрик — слабый правитель, чей амбар был пуст, а дружина роптала — стал лёгкой добычей. Ульф явился как голодный волк: быстро, яростно, беспощадно. Этельрика закололи, его людей разметало по ледяным пустошам, а жена его нашла смерть в той же резне. О судьбе их дочери Стейнмор предпочёл забыть.
Элис вновь взглянула на мёртвый балдахин. Возможно, эта комната когда-то принадлежала той пропавшей девочке. Стейнмор был бездонной пропастью, глотавшей людей и судьбы. Здесь пролегали тайные тропы беглецов в Альбу и Ирландию — дороги, где искали спасения, а находили лишь безымянные могилы.
Тихий, прерывистый всхлип вернул её к действительности.
Юная Мильдрит, коей едва минуло шестнадцать вёсен и чья красота только начинала распускаться, подобно весеннему первоцвету, сжалась в комок у её ног. Бледность её чела и застывшие в глазах слёзы красноречивее всяких слов говорили о переполнявшем её ужасе.
«Она могла бы быть моей дочерью…» — с нежностью и горечью подумала Элис.
В этот миг из тайников её души всплыло полузабытое воспоминание — первый поцелуй, целомудренно отданный юному франкскому графу. То было единственное мгновение в её жизни, когда она чувствовала себя не заложницей политики, а любимой. Она едва слышно вздохнула. У этой бедной девочки не было даже такого утешения — лишь цепи договорного брака, сменившиеся цепями плена.
«Господь — наше единственное прибежище в этом вертепе разбойников», — прошептала Элис, стараясь унять дрожь в руках. — «Если наши послания достигнут цели, спасение ещё возможно...»
— О, леди Элис! — с надрывом воскликнула Мильдрит, и голос её дрогнул под тяжестью невыплаканных слёз. — Какая участь уготована нам в этом вертепе? Смерть была бы милосерднее позора, а я… я более всего страшусь бесчестия!
Элис обратила на неё взор, в котором кроткая печаль сочеталась с непреклонной твёрдостью, подобающей её высокому роду.
— Дитя моё, отриньте малодушие, — произнесла она, и в голосе её прозвучала сталь. — Помните, что отчаяние есть тягчайший из грехов, недостойный христианской души.
Она придвинулась ближе, и шорох её платья в тишине заброшенных покоев прозвучал как тихий призыв к стойкости.
— Преклоним же колени перед Престолом Всевышнего и испросим заступничества у Пресвятой Девы. Пусть Небеса укрепят наш дух в час испытаний. Я верю — и вера моя непоколебима, — что помощь уже спешит к этим угрюмым стенам. И мой венценосный дядя, и мой благородный супруг не оставят нас в руках этих нечестивцев.
Элис коснулась руки девушки, и это прикосновение было исполнено такой величественной уверенности, что Мильдрит невольно притихла.
— Мужайтесь, — добавила она с едва уловимой улыбкой.
С этими словами леди Элис опустилась на холодные плиты пола. Сквозь мрак и запустение разорённой комнаты её голос зазвучал негромко, но с той истовой силой, что способна сокрушать преграды. Вскоре и Мильдрит, всё ещё содрогаясь от редких всхлипов, склонилась рядом. Их молитва, подобно слабому, но чистому пламени, возносилась к небесам — последняя нить надежды, связывающая узниц с миром, где ещё правили честь и закон.
— Вот и Стейнмор, — промолвил эрл Годвин, осаживая своего боевого коня на гребне пологого холма.
Перед взором воителей предстала суровая и величественная картина. На каменистом возвышении, точно порождение самой дикой природы, высилась цитадель — грубая, тяжеловесная кладка её стен казалась продолжением скал. Башни, приземистые и мощные, угрюмо взирали на пустошь, а у подножия змеился ров, наполненный застоялой, мутной водой. Ветер с присвистом гулял в расщелинах камней, принося с собой горькое дыхание очагов и сырость болот.
— Истинное гнездо разбоя и прибежище для тех, кто поставил себя вне закона, — добавил Годвин, и суровая складка пролегла между его бровей.