Прошло семь лет…

Джеймс.

Я стоял на смотровой площадке, где ветер всегда говорит правду, и смотрел, как утро медленно поднимается над Камбрией. Осень уже коснулась холмов — мягким золотом, тихой печалью, что приходит не вдруг, а незаметно.

Но покоя во мне не было.

С самого рассвета сердце моё было тяжело, словно предчувствие ходило рядом, не называя себя. Я не знал причины — и потому тревога казалась ещё глубже.

И вот я увидел их.

Сначала — движение в тумане. Потом — отблеск стали. Затем — люди.

— Шотландцы…

Редкие гости. И никогда — в добрый час.

Я всматривался — и вдруг всё во мне сжалось.

Я узнал. Манеру держаться. Знамёна. И человека впереди.

Редкие гости. И никогда они не являлись с добрыми вестями. Я всматривался до рези в глазах, пока всё внутри не сжалось от внезапной догадки. Знамёна, горделивая посадка в седле, а впереди — он.

Ангус Дункан.

Это имя отозвалось во мне, как старая рана. Отец Линды. Прошлое перестало быть тенью — оно восстало передо мной живым и неумолимым образом. Всё, что я годами прятал в самых тёмных уголках памяти, вдруг вырвалось наружу одним тяжелым вздохом.

Когда всадники приблизились, сомнений не осталось. Он спешился у ворот — всё такой же: кряжистый, прямой, словно годы лишь прибавили ему веса, но не смогли согнуть.

— Джеймс, — голос его был ровен. — Я пришёл с миром. Принёс письмо от моей внучки, Эвелин… и своё покаяние.

Я на мгновение зажмурился. Перед глазами возникла Линда — такая, какой я её помнил. Я почти услышал её смех, и эта призрачная встреча оказалась больнее удара клинком.

Я расправил плечи, прогоняя наваждение.

— Открыть ворота! — приказал я, запретив себе чувствовать что-либо ещё.

Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, я принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель. Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.

Я сидел у камина, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.

Ангус первым нарушил тишину.

— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на меня, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.

Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.

— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.

Я медленно поднял голову.

— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.

Я лишь слегка улыбнулся и кивнул, не спеша отвечать.

— А что он рассказал? — уточнил я, чуть наклонившись вперёд.

— То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… — слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. — А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.

Он поднял на меня глаза, полный горечи и надежды.

— Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далёких дней, — попросил он тихо, но с такой настойчивостью, что, казалось, сам камин заслушался.

И я рассказал…

«… Линду нашли на дне старого колодца. Она была едва жива, но всё ещё боролась — и за себя, и за ребёнка под сердцем. Эрик проводил меня обратно в Камбрию, и там, под родными стенами, Линда прожила ещё две недели. Силы её были подорваны: её бросили в колодец сразу, оставив без воды и пищи почти на трое суток, а холодные весенние ночи завершили своё чёрное дело.»

— Она умерла тихо, во сне, как ангел, — так я окончил свой рассказ.

— Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это — ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?

Я не ответил сразу. Я стоял у окна, заложив руки за спину.

— Так сложились обстоятельства, — наконец сказал я. — Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…

— Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… — я на мгновение прикрыл глаза, — род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.

Я обернулся и посмотрел прямо на него.

— Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него — живое напоминание о золотом веке династии, каким он был до датского завоевания.