Пенрит Бур, Камбрия.

Сговор был скреплён не порывом сердец, а холодной тяжестью печатей. На пергаменте оставили свой неизгладимый след перстни великих родов: со стороны невесты— сам король Эдуард, бесстрастный в своем величии; со стороны жениха— лорд Ричард, чьё слово в Камбрии чтили превыше писанного закона. День венчания назначили на Михаэлес-мэссе* — праздник, когда небеса, по поверьям, внимательнее склоняются к судьбам людей.

И вот этот день настал.

Утро было ясным, почти торжественным. Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание перед союзом, в котором было больше расчёта, чем страсти — но и такие союзы иногда становились судьбой.

Элис стояла у окна своих покоев, позволяя служанкам завершить последние приготовления. Её руки были холодны, несмотря на тёплый свет, льющийся в комнату. Она смотрела на дальние башни собора, где через несколько часов должна была стать женой человека, которого никогда не видела.

Джеймс.

Имя звучало в её мыслях спокойно, но за этим спокойствием скрывалась тревога.

Она знала немного — и в то же время достаточно, чтобы сердце сжималось. Вдовец. У него есть дочь. И была… трагедия. Слухи доходили до неё обрывками, как ветер приносит запах далёкого пожара: что-то случилось с его первой женой, что-то страшное, что оставило след.

Сможет ли он смотреть на меня, не вспоминая её?..

Элис опустила глаза.

Ей было страшно — она не отрицала этого. Тревога холодила её изнутри, словно вода, медленно поднимающаяся к груди. Но вместе с этим жило и иное чувство — тихое, почти робкое. Любопытство. И… ожидание.

А если…

Она не позволила себе договорить эту мысль. Но сердце, вопреки разуму, шептало о возможности. О том, что не всё в этом браке будет чужим и холодным.

Тем временем Джеймс готовился в другой части замка.

Он стоял перед зеркалом, позволяя слуге застёгивать плащ, и смотрел на своё отражение так, словно видел не себя, а человека, который должен был выполнить долг.

Элис Этелинг.

Принцесса крови. Дочь дома Уэссекса. Женщина, проведшая большую часть жизни в изгнании и дожившая до возраста, который при дворе уже начинали называть неловким словом — поздний.

Для вдовца — в самый раз, — подумал он без всякой злобы, скорее с усталой трезвостью.

Это был союз, в котором всё было ясно заранее.

Он не ждал любви. Более того — он знал, что не сможет её дать.

Линда жила в нём так же ясно, как в день, когда он держал её руку в последний раз. И никакая новая клятва не могла стереть этого.

Но он был не только мужчиной — он был наследником рода.

Я буду внимателен, — сказал он себе. Я буду честен. Я не причиню ей боли… если смогу.

Он закрыл глаза на мгновение.

Но сердце… сердце останется там, где его оставили.

Когда он открыл их вновь, в его взгляде была решимость. Не радость — но спокойствие человека, который идёт навстречу неизбежному.

За стенами замка уже звучали колокола.

День, назначенный судьбой и скреплённый печатями, начинался.

Михаэлес-мэссе 1042 года ворвался в Камбрию с обманчивым блеском солнца и тем колючим, предвещающим бури холодком, который всегда настигает северные вересковые пустоши раньше, чем остальную Англию. Воздух древнего собора был напоён густым, почти осязаемым ароматом: в нём терпкость прелой листвы и морской соли смешивалась со сладким чадом сотен восковых свечей.

Элис замерла у алтаря, воплощая собой хрупкое и гордое величие уходящей эпохи. Тяжёлый византийский шёлк пурпурного цвета облекал её стан, точно драгоценный футляр, а золотое шитьё на вороте вспыхивало в полумраке кровавыми искрами. Она была в самом зените своего расцвета — та редкая женская красота, в которой нежность юности уже уступает место властной силе зрелости. Её кожа казалась фарфорово-прозрачной, а тонкие черты лица, доставшиеся в наследство от грозного предка Эдмунда Железнобокого, застыли неподвижной маской. И лишь пальцы, судорожно перебиравшие тяжёлые чётки, выдавали лихорадочный трепет сердца. Золотой венец Этелингов плотно сжимал её чело, удерживая невесомое облако вимпла; Элис знала — сегодня эта корона склонится перед волей Орла, и её девичья свобода навсегда канет в туманы Севера.

Джеймс Корвид возвышался рядом с ней, точно гранитный утёс, о который веками разбиваются яростные штормы. Презрев пышную парчу и шелка, он предпочёл строгую тёмно-серую тунику и кожаный доспех, на котором хищно раскинул крылья тиснёный орел. Его лицо, обветренное безжалостными ветрами, не выдавало ни тени волнения. Золотистые волосы были подстрижены по суровой мерсийской моде, а в глубоко посаженных глазах светился холодный, пронзительный ум стратега.

Пока священник монотонно выводил слова обряда, Джеймс не сводил немигающего взгляда с распятия. Для него этот брак не был томным союзом душ — это было венчание меча и законного права, железное утверждение его власти над Камбрией через сакральную чистоту её крови. Он не сжимал её ладонь в порыве страсти, но его хватка была властной и неодолимой, точно запор на крепостных воротах.