Магнус.

В старом доме пастуха было тепло: очаг дышал ровно, смолистые поленья потрескивали, будто перешёптывались между собой. За маленьким окном сгущались сумерки, и перевал замирал — горы, как старые судьи, молчаливо взирали на хижину. Магнус сидел у стола, сцепив пальцы, и ждал.

Ждал Эвелин. Свою любовь.

— Скоро… — прошептал он, и губы его дрогнули. — Очень скоро.

Скоро, Магнусик, — отозвался внутри мягкий, почти детский голос. — Она придёт. Ты укроешь её от холода. Ты дашь ей хлеб и тёплое молоко. Ты скажешь: «Не бойся».

Магнус вздохнул и прикрыл глаза.

— Я не причиню ей вреда, — сказал он вслух, будто оправдываясь перед пустыми стенами. — Я спасу её. Йенн — выскочка. Он вырвал её у меня. Он её принудил.

Вы-ы-ырвал… — протянул другой голос, сухой, шипящий. — Украл. Опозорил. И она позволила.

Магнус резко открыл глаза. В отблеске огня его тень на стене дёрнулась и вытянулась, словно стала выше и злее.

— Нет, — тихо сказал он. — Она не виновата. Её заставили. Йенн заставил.

Йенн? — усмехнулся Гнус. — Всегда Йенн. Всегда кто-то другой. А как же наказание, Магнусик? Ты же знаешь: за плохие поступки наказывают. Так говорила матушка.

Магнус сжал виски ладонями.

— Матушка… — прошептал он. — Она звала меня Магнусиком, когда я был хорошим. А любовь — это хорошо. Я знаю, она поймёт меня, она полюбит…

А когда ты был плохим, — холодно напомнил Гнус, — она звала тебя мной. И знаешь почему? Потому что я делаю то, на что ты не способен.

Магнус поднялся и прошёлся по комнате. Его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.

— Я не хочу, как с теми… — вырвалось у него. — С теми другими.

С теми Эвелин, — поправил Гнус. — Ты всегда выбирал меня. Потому что ласка — это слабость. Потому что мир понимает только боль.

— Замолчи! — крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.

На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.

Ты слышишь? — прошептал Магнусик, робко, умоляюще. — Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.

Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.

— Я… я буду добр, — сказал он неуверенно. — Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.

Свободна? — рассмеялся Гнус, тихо и зло. — Свобода — это миф для слабых. Она предала. Предательство — это плохо. А за плохое…

— Хватит, — прошептал Магнус, и голос его задрожал. — Пожалуйста… хоть раз… Я так долго ждал её…

Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.

Я всегда здесь, — сказал Гнус ласково, почти нежно. — Помни. И если ты не справишься…

Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин — его или чужая.

В хижине было тепло. В душе — холодно.

Эвелин.

Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном — моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.

Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.

Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.

Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен — средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, — истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.

Я ехала и думала.

Итак, что мы имеем? Один безумец. Кучка наёмников. Мои дети — в заложниках.

— Блин… — прошептала я едва слышно.

Моя стихия — цифры. Сухие отчёты, стерильная логика и дебет, который обязан сойтись с кредитом. Я — аудитор. Я привыкла искать изъяны в документах, а не в человеческих душах. Но что делать, когда перед тобой не ошибка в балансе, а живая бомба с истерзанным разумом?