Что со мной?

Пошевелить руками не получается, руки будто не мои. Они словно ватные. Неужели я отлежала ладони? Блин. И глаза не разлепляются —, намертво склеены тушью. Гадство! Но это ещё ничего. Это можно пережить. А вот горло. Горло болит так, словно внутри по нему проехались наждачкой. От отчаяния хочется выть, что я собственно и делаю, производя на свет, что-то подобие:

— Девочки спасите…

Спасать меня никто не бежит, зато обострившийся слух улавливает звуки льющейся воды неподалёку. Мочевой пузырь сию же минуту начинает радостно сигнализировать о своём желание пожурчать. Чтоб его!

Несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы рук, пока не начинаю их чувствовать. Вытягиваю одну руку, чтобы помочь себе подняться — она проваливается в пустоту, чуть не утянув меня за собой. Блин, на самом краю лежу.

Осторожно переворачиваюсь на спину. К горлу подступает тошнота, в висках начинает стучать с такой силой, что глаза наполняются слезами.

Господи, как же дерьмово-то. Убейте меня уже кто-нибудь.

Жмурясь от нарастающей головной боли, тру веки, чтобы вернуть себе зрение. Ресницы, обильно смоченные слезами, расклеиваются в тот самый момент, когда дверь ванной открывается, и в проёме появляется, окутанный клубами дыма, мужской силуэт…

Фокусирую взгляд.

Божественной красоты мужчина медленно идёт в мою сторону по светящейся на полу дорожке.

Кажется, у меня галлюцинации… Допилась...

— Брысь отсюда. Кыш. Кыш. Изыди… — бормочу, зажмурив что есть мочи глаза.

Мысли в голове начинают панически метаться, собирая по закоулкам извилин обрывки воспоминаний.

Мы выпиваем бутылку прихваченного мною вина... Мало... Милка вызывает Пепе с друзьями и мы все дружно едем в ресторан...

Аперитив, вино, дижестив, ещё вино...Дискотека, коктейль...

И...?

Что дальше-то было?

От напряжения пальцы на ногах сводит судорогой. Помогая себе рукой, поднимаю ногу и вдруг обнаруживаю, что лежу на кровати абсолютно голая. Подергивая в воздухе лапкой, напрягаю остатки мозга… Нет, не хотят мои остатки вспоминать, как я раздевалась. И у меня же ещё вроде как те самые дни…

— Пупетта, у тебя всё нормально? — к зрительным галлюцинациям добавляются слуховые.

Мамочка… Страшно-то как. И голос-то прям как у Энцо…

Натягиваю на голову одеяло.

— Господи помоги, никогда в жизни больше, ни глотка… Изыди. Изыди. Брысь, брысь… — бормочу, дёргая ногой, чтобы оно ко мне не подходило.

— Пупетта… — оно пытается отобрать у меня одеяло. Я подключаю вторую ногу.

И тут — ЖАХ! Чувствительный удар по голой жопе, заставляет замереть. Что за чертовщина?

Одеяло резко слетает с моей головы.

— Пупетта, ты меня пугаешь…

Я открываю глаза. Присматриваюсь. Боже, это не может быть правдой.

Ноги падают, пружиня о матрац: дыньс-дыньс. Прижимаю их к матрасу. Одной рукой прикрываю то самое место вместо фигового листочка, вторую приподнимаю и машу ею: туда-сюда. Я видела в каком-то документальном фильме, так делали всегда вожди народа. Энцо помахивает перед моим носом своей. Тоже поди то кино смотрел, они же здесь все помешаны на кинематографе.

С одной стороны — облегчение, что это не галлюцинации, с другой — невероятное чувство стыда. Мало того что он лицезреет меня красивую, он ещё и знает поди где мои трусы… Ужас!

Цепляю пальцами уголок одеяла, натягиваю его на себя.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я, кажется, заболела, — охрипшим, совершенно незнакомым мне голосом произношу я.

Ну, не будет же он измываться над больной? Может, у меня и правда… Что там у больных бывает? Галлюцинации.

— Да? И что же у тебя болит? — сочувственно интересуется он.

— Горло очень болит. Продуло…

— А-а, горло… Ну так это у тебя от глубокого минета…

Что?!

Шокированная услышанным, резко сажусь.

К горлу подступает тошнота. И не просто тошнота, а что-то прям выйти из меня пытается. Вытаращив глаза, зажимаю рот рукой.

— Дорогая, такое ощущение что ты тужишься, не надо этого делать в кровати… очень тебя прошу…

Сука!

Но ответить ему получается только: — му-у….

Добежать до туалета самостоятельно тоже не получается, ноги, как у тряпичной куклы, не слушаются нифига, подгибаются, перед глазами расплываться всё начинает…

Чувствую, как меня подхватывают на руки и несут не пойми куда. Я продолжаю мычать что-то несвязное, типа возмутиться пытаюсь, но по-настоящему сказать всё, что я о нём думаю получается только унитазу. Зато громко и с выражением.

Погладив в знак благодарности бочок белого друга, трясущейся рукой ищу кнопку слива, вода в унитазе неожиданно начинает закручивается в воронку перед моим носом, едва успеваю отдёрнуть голову, чтобы не попасть под вихрь брызг. Прислоняюсь к стенке головой. Начинает потряхивать от холода. Глаза упираются в белую тряпицу, похожую на полотенце. Тянусь к нему трясущимися ручками.

— Не сейчас, Пупетта, потерпи. Лучше попей…

— Дай, — больше ничего произнести не могу. Язык не слушается.

— Потом повторишь, а пока пей.

— Не хочу пить, мне холодно.

— Надо Пупетта, надо — он обхватывает мой подбородок пальцами и буквально вливает в меня какую-то жидкость.

Резь в животе напоминает о том, что хочу ещё и писать.

— Уйди, я больше не могу, я хочу писать, — размахиваю руками, отбиваясь от него.

Мне вот сейчас не хватало ещё описаться при нём для полноты картины.

Энцо убирает бутылку с противной жидкостью, берёт меня за подмышки, усаживает на унитаз.

— Писай, — приказывает.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь мне сказал, что я буду делать такие позорные вещи при мужчине, я бы рассмеялась. А вот на тебе: сижу и делаю позорные вещи…

— У тебя что-то болит? — врывается в мое сознание знакомый голос.

Ой. Я что прикорнула?

— Горло, — говорю, предпринимая вялые попытки отлепить голову от его бедра.

— Ну это пройдёт. Пару раз ещё и привыкнешь… — гладит по головке. Приятно.

Но всё-равно козёл, мог же ведь не напоминать мне о моём позоре.

— Ты не знаешь случайно где моё платье? — решаю прозондировать почву.

— Там же где и твои трусы.

— А где мои трусы?

— Догадайся…

Я не могу догадаться, я не помню, но я же не могу ему в этом признаться. Хоть бы намекнул гад… Что хоть там было-то? Ничего я там ему не откусила? От напряжения, опять начинает стучать в висках.

— А сумка моя не знаешь где?

— Сумка? Сумка твоя в комнате, там где ты её оставила…

Ну хоть что-то.

— Ты можешь мне её принести, там у меня это…

— Тампоны?

Ой, ну может же когда захочет.

— Они самые, — начинаю вспоминать есть ли во мне тампон. Хочу заглянуть в унитаз на котором так и сижу, неудобно при нём. Только хочу попросить его выйти, как он, не сказав мне ни слова поднимает меня с унитаза.

— Ты сама дёрнешь за верёвочку которая у тебя висит между ног или тебе помочь?

О, ужас!

— Выйди

— Ага, чтобы ты тут убилась одна, не выйдет, ты мне кое-что пообещала…

— Что?

— Дёргай за верёвочку кому сказал, а то знаешь, одна пьяная девушка тоже не хотела за верёвочку дёргать, и у неё начался сепсис, ей сначала одну ногу отрезали, потом вторую… Тоже без ног хочешь остаться?

О, нет! Знаем мы эту страшную историю. Там правда не алкоголь был, но это не столь и важно. Рука сама тянется к веревочке и даже почти не стыдно.

— Молодец, — тем-более меня вон даже хвалят, — сейчас помоем тебя и можно будет продолжить, — а этого мог бы и не добавлять.

Всё-таки гад.

Бьющая по голове струя холодной воды убеждает меня в этом окончательно. Я пытаюсь сопротивляться, но куда там, у меня даже встать не получается.

Прислоняюсь головой к его груди, когда понимаю, что он опять поднимает меня на руки.

— Спасибо, — произношу, почувствовав кожей приятную прохладу простыней. И закрываю глаза.