У меня перехватило дыхание! Что за чертовщина⁈ Только что я стоял возле барной стойки и жаловался на жизнь коллеге, как вдруг оказался посреди… посреди чего, блин⁈

Я осмотрелся. Темный двор, приземистые дома, в окнах которых свет горел почти в идеальном шахматном порядке… и зима! Откуда взялась зима, если на дворе август⁈ Но снега-то по колено!

Передо мной тлел костерок из нескольких веток. А сверху лежала фотография — мужчина в цветастой гавайке и панаме на фоне залитого солнцем пляжа и раскидистых пальм. На его довольном лице уже начали вздуваться пузыри, а края фото почернели.

Мгновенное узнавание — это уже было! Тридцать лет назад! Хоть и давно, но я этого забыть не мог! Да и как можно забыть лицо собственного отца, пусть и запечатленного на фото. Я наклонился, чтобы поднять фотографию из огня, и тут сзади раздался окрик:

— Эй, пацан! Ты чего там палишь?

Я обернулся. На тротуаре, шагах в десяти, стоял наш участковый, дядя Миша, в мешковатой форме и ушанке из меха «чебурашки».

Он всмотрелся в мое лицо:

— Олежка, ты?

— Олег Борисович, — поправил его я. И сам удивился: что у меня с голосом? Не говорю, а пищу.

Дядя Миша хохотнул:

— Ты смотри — вырос, ага. Уважаемым человеком стал! Олег… Борисович, да?

— Да, — на автомате ответил я и повернулся к костру. Опоздал, фотография рассыпалась пеплом.

— Борисыч — значит, взрослый, — протянул участковый, подходя ближе. — Ну, раз взрослый, то и отвечать, значит, будешь как взрослый. Ты правила разведения костров знаешь? Пятьдесят метров от огня до жилых построек!

В памяти всплыло, что было дальше. У меня в тот день и так настроение было дрянь. А с чего ему быть хорошим, если днем пришло письмо от папани? Он живо интересовался, как дела у матери, у меня и моих двух сестренок. А также сообщал, что его зарубежная командировка затягивается. Скорее всего, надолго. А точнее — навсегда. Он встретил некую Тхи Май, женился и остается здесь. Выбрал, сволочь, солнечные пляжи вместо тульских морозов и жути девяносто второго года. И эту Тхи Май — вместо мамы Тани. Обещал денег прислать, но потом. Где-то через год, потому что «молодоженам» надо быт устраивать.

Мама показала письмо только мне. Девочкам наврала, что папа задерживается. А сама проплакала весь вечер. Тихо, в своей комнате. И когда дядя Миша еще на мою голову свалился, я не сдержался. Помню, как он мне нотации читал и в участок поволок, а я его в коленку пнул. От накативших эмоций. И потом понеслось: с юрфака выгнали, восстановиться я смог только через два года. И эти два года я в буквальном смысле вагоны разгружал, чтобы семью накормить.

Всё это пронеслось в голове за несколько секунд. За которые дядя Миша успел подойти вплотную.

— Ну че делать будем, Олег Борисович? — спросил он насмешливо. — Оформляемся?

Вот тут, я помню, меня и понесло. Кажется, я его нахер послал… или сначала спросил, почему он настоящих бандюганов не ловит… а уже потом послал.

— Не будем мы оформляться, дядя Миша, — я полез в карман.

Мать дала денег, чуть ли не последних, чтобы я сходил за макаронами. Я достал смятые купюры и протянул участковому.

— Это что? Взятка? — дядя Миша попробовал изобразить негодование.

— Нет, это штраф. Выплачиваю на месте.

В отличие от себя в молодости, я знал, что репутация и личное дело без пятен куда важнее денег.

— Ну… — замялся дядя Миша. — Квитков-то у меня с собой нет. Надо в участок…

— Не надо. Потом как-нибудь заберу, — сказал я, затаптывая остатки костерка ботинком.

— Потом, так потом. А ты все равно поаккуратнее с огнем-то. Залетит искра к кому-нибудь на балкон, и все — хана дому.

— Понял, дядь Миш. С кострами покончено, — пообещал я.

— Ну добро. Спокойной ночи.

Участковый развернулся и вразвалочку пошел по тротуару. Вот у него день удался — срубил по-легкому себе и на бутылочку, и на закусь.

До этого момента я всё делал на автомате. Но тут пришло страшное осознание — какого черта происходит⁈ Почему вдруг я стою в родном дворе и разговариваю с дядей Мишей, который уже десять лет как на пенсии⁈

Взгляд на руки — я теперь понимаю, почему он назвал меня «Олежка» и «пацан». Это не мои пальцы! Точнее, мои, но лет тридцать назад они такие были. И…

Вдруг у меня перед глазами появилась неоновая надпись.

[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ]

Причина: предотвращено критическое событие.

Изменение: +15

[ ДНО ] --------------- ( 0 ) [ +15 ]------------ [ ВЫСШАЯ ЛИГА ]

Ну вот и всё. Здравствуй, дурка!

Не может от трехсот грамм вискаря, так наглухо заклинить кукушку! Сначала этот бредовый перенос во времени, батя на горящей фотографии, а теперь еще и буквы наяву перед глазами мельтешат. Сплю? Или всё-таки допился до белочки?

Я наклонился, зачерпнул горсть грязного снега и с силой растер его по лицу. Ледяной ожог ударил по нервам. Поморгал. Полегчало. Неоновая надпись дрогнула и растаяла в воздухе. Если это шизофрения, то меня понемногу отпускает. Только вот… отпускает куда?

Я рефлекторно хлопнул себя по карманам куртки. Связка ключей, пара бесполезных монет и… всё. «Где телефон?» — мелькнула паническая мысль. Как я мог его просрать⁈ А в следующую секунду я криво усмехнулся. Мобильник в девяносто втором? Откуда? Эти «кирпичи» с антеннами сейчас были по карману только министрам и серьезным бандитам.

«Но как я теперь такси вызову…» — и тут мысль забуксовала.

В этот момент во двор, словно издеваясь над моим цифровым бессилием, медленно вползла машина. Выцветшая желтая «Волга» с шашечками на бортах и тусклым зеленым огоньком, горевшим в углу лобового стекла. Провожая ее взглядом, я вдруг понял очевидную вещь: ехать мне некуда. Да и незачем. Я уже находился в единственном месте, где тебя всегда ждут. И в девяносто втором, и в двадцать шестом. Ждут любого.

Не разбирая дороги, я пошел прямо по сугробам к своему подъезду. Потянул на себя тугую деревянную дверь. Вот оно. Родное. В нос ударил забытый букет запахов: сырая штукатурка, кошачья моча и кислые щи. Тусклая желтая лампочка на первом этаже выхватывала из полумрака покосившиеся почтовые ящики с выломанными дверцами. Выщербленный бетонный пол. Ступени, щедро залитые блестящей коричневой масляной краской. Интерьерчик, мягко говоря, так себе. В 2026 году я бы затаскал по судам управляющую компанию за такой подъезд. Но сейчас… сейчас роднее этого места не было ничего на свете. Мне на третий. В тридцать шестую.

Между вторым и первым этажом я столкнулся с соседкой.

— Привет, студент! — озорно поздоровалась Люда. — Как жизнь молодая?

Я поднял глаза, и эта самая жизнь начала стремительно налаживаться. Люда. Старше меня лет на пять, но в свои двадцать я пускал на нее слюни, как пудель на сосиску. Было от чего. Высокая, точеная фигура. Кожаная мини-юбка, в которую в девяносто втором году одевались только слишком рисковые или очень уверенные в себе девчонки, и пушистый белый полушубок. Она выглядела как Снегурочка. Но не из детской сказки, а для тех серьезных дяденек, кто вел себя в этом году ну очень хорошо. Начес на платиновых волосах стоял насмерть, залакированный, наверное, целым баллоном «Прелести». В голубых глазах играли бесенята. Люда всегда находилась в состоянии искрящегося веселья, что сильно раздражало местных бабок.

— Да… не очень, — ответил я.

Она остановилась на пару ступенек выше. Мой взгляд, помимо воли, уперся в ее стройные ноги, обтянутые дефицитными колготками. Двадцатилетний Олежка внутри меня затрепетал. Маньков в свои «за пятьдесят» мысленно оценил стоимость ее полушубка и прикинул, кто мог его купить.

— А чего так? Двойку получил? — улыбнулась Люда, обнажив идеальные белые зубы.

Соседи Люду недолюбливали и распускали про нее грязные слухи. Олежка им, конечно, не верил. Настолько не верил, что однажды собственноручно стер второе слово в надписи «Людка шалава» на стене между этажами. Взрослый Маньков иллюзий не питал. Женщины в таких полушубках в начале девяностых просто так «на работу» по ночам не ездили. Но осуждать ее я не собирался — каждый выживал как мог.

— Дядю Мишу встретил, — буркнул я, возвращаясь в реальность.

— Стряс с тебя на бутылку? — участливо нахмурилась соседка.

Я промолчал. Люда всё поняла без слов — попала в болевую точку.

— Вот урод! — она искренне возмутилась, и ее глаза сверкнули. — Ничего, студент, не расстраивайся! Сегодня ушло — завтра придет! Я бы с тобой поболтала, но мне на работу пора. Опаздывать нельзя. Пока-пока!

Она легко спорхнула вниз по ступенькам. Когда она проходила мимо, меня накрыло густой волной настоящих французских духов. Не дешевой польской подделкой с рынка, а дорогим парфюмом, купленным в валютной «Березке».

Поднявшись на свой этаж, я вставил ключ в скважину. Замок привычно заело, и, чтобы провернуть механизм, пришлось дернуть обшарпанную дерматиновую дверь на себя — рефлекс, вбитый на подкорку тридцать лет назад, сработал безупречно. Щелчок.

Дверь открылась. В тесной прихожей горел свет. И силуэт…

Я шагнул вперед и обнял маму. Крепко, уткнувшись лицом в ее теплое плечо. В моей прошлой жизни я видел ее в последний раз семь лет назад. В пропахшей хлоркой больничной палате, откуда она так и не вышла.

— Олежка, ты чего⁈ — маму мой внезапный прилив нежности откровенно напугал. Для нее я ушел десять минут назад. По моему внутреннему «таймеру» прошло тридцать лет.

Она неловко похлопала меня по спине и отстранилась, вглядываясь в лицо. Под ее глазами залегли глубокие тени. Сейчас передо мной стояла сорокалетняя женщина. Еще красивая, но раздавленная навалившимся бытом и предательством сбежавшего во Вьетнам мужа.

Ее взгляд тут же скользнул по моим пустым рукам.

— А где макароны? Магазин закрыт был?

Ох черт! Мои глобальные проблемы с перемещением во времени тут же померкли перед банальщиной. Последние деньги у меня выцыганил участковый. За несколько мятых купюр я исправил себе судьбу, но оставил семью голодной.

Двадцатилетний Олежка сейчас бы начал рассказывать про охреневшего мента-соседа, заставляя мать хвататься за сердце от потери последних денег. Но взрослый «я» умел беречь нервы близких.

— Да нет, забыл плеер, — соврал я, скидывая куртку.

Мама тепло, чуть устало улыбнулась.

— Без своей музыки никак?

— Никак, — улыбнулся я в ответ. — Нам песня строить и жить помогает.

Я прошел в свою комнату. Свет включать не стал. Шагнул к письменному столу и взял с него гладкий пластиковый корпус.

Sony Walkman. Оригинальная Япония. Автореверс, эквалайзер, мощный звук. Мое личное сокровище, моя абсолютная гордость в этой нищей реальности. И единственный, по сути, подарок от бати, который он прислал в прошлом месяце. Подарив плеер, он хотел купить право называться отцом. Несмотря на смертельную обиду на отца, в прошлой жизни я сдувал с соньки пылинки и таскал с собой еще лет шесть, пока она окончательно не развалилась.

Я убрал плеер во внутренний карман куртки, а наушники с поролоновыми амбушюрами повесил на шею. Вышел в прихожую, коротко кивнул маме и сбежал по выщербленным ступеням в морозную ночь.

Цель ночного похода находилась в двух дворах от нас. Коммерческий ларек. Железная будка, сваренная из листов стали и укрепленная решеткой, внутри которой круглосуточно кипела дикая экономика девяностых.

В окошке маячило лицо Игорька — местного коммерсанта в спортивном костюме «Адидас».

Я постучал костяшками по стеклу. Форточка со скрипом отъехала в сторону. В нос ударил запах табака и перегара.

— Чего тебе? — лениво осведомился Игорек. — Водка кончилась, пиво теплое.

— Бартер, — коротко сказал я и положил на потертый прилавок Sony Walkman.

Глаза Игорька на секунду хищно блеснули, но он тут же нацепил маску скучающего скептика. Классический базарный прием.

— Ну и че это? Китайщина с рынка? У меня такого барахла…

— Игорек, давай без этого цирка, — я перебил его тоном, от которого коммерсант слегка поперхнулся. — Оригинальная Япония. Ни царапины. Ты прекрасно знаешь, сколько эта игрушка стоит на толкучке.

Игорек замялся, бросив на меня подозрительный взгляд. Студент, который обычно покупал самую дешевую лапшу, вдруг заговорил как матерый барыга. Он протянул руку, покрутил плеер под светом лампочки. Щелкнул крышкой. Понажимал на клавиши.

— Ну… и че хочешь? — буркнул он.

— Еду. Самую лучшую, что у тебя есть под прилавком, — я начал загибать пальцы. — Десять банок говяжьей тушенки. Не соевой дряни, а нормальной. Пять пачек импортных макарон. Пачку сливочного масла. Пачку чая «Пиквик». И два «Сникерса».

Игорек усмехнулся:

— За этот набор ты мне еще и должен останешься…

— Ты меня не дослушал, — я наклонился ближе к решетке. — За Сони я забираю еду, и ты докидываешь мне сверху шесть тысяч.

— Да ты охерел! — возмутился барыга. — Откуда такие цены⁈

— Оттуда, что завтра я отвезу его на радиорынок и сдам в три раза дороже. А ты упускаешь чистую прибыль, потому что жадина. Возвращай аппарат.

Я протянул руку в окошко. Игорек рефлекторно прижал плеер к груди.

— Ладно, хрен с тобой. Подожди.

Он завозился в недрах своего железного «бункера». Через пять минут на прилавок лег тяжеленный полиэтиленовый пакет. Поверх пакета Игорек нехотя положил пачку потрепанных купюр.

— Пять, больше не дам! — Игорек не был бы успешным коммерсантом, если бы не срезал мою цену.

— Идет.

Я пересчитал деньги, засунул их во внутренний карман куртки, подхватил пакет и развернулся к дому. Подарок отца остался в железной будке. Но у меня не было никаких сожалений. Батя выбрал солнечные пляжи, а я выбрал накормить свою семью.

В морозном воздухе перед глазами мигнула надпись.

[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ]

Причина: Ликвидация пассива. Обеспечение базовых потребностей семьи. Формирование стартового капитала.

Изменение: +10 [ ДНО ] --------------- [ +25 ] ------------ [ ВЫСШАЯ ЛИГА ]

Я усмехнулся, поудобнее перехватил тяжелый пакет с едой и зашагал к своему подъезду. Неоновые буквы перестали меня напрягать. Ведь они показывали, что я делаю все правильно.

Реакция мамы была красноречивей любых цифр. Если бы я завел домой на поводке живого уссурийского тигра, она бы, наверное, удивилась меньше.

— Олежка… Это… это откуда⁈ — выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на пузатый полиэтиленовый пакет.

— Нашел возле трансформаторной будки пачку денег, — соврал я на лету, не моргнув и глазом. Опыт судебных заседаний сказывался. — И вот!

Я чуть приподнял пакет, демонстрируя его тяжесть.

— Так это же чьи-то деньги! Ты не должен был их тратить! Надо немедленно найти того, кто потерял и отдать!

В этом была вся моя мама. Профессор-востоковед, интеллигентка до мозга костей, в совершенстве знающая тонкости конфуцианской этики, но тотально не приспособленная к дикому рынку девяностых. В то время как полстраны выживало по законам джунглей, перешагивая через слабых, она продолжала жить категориями высочайшей морали. Для нее эта случайно найденная сумма была не спасением нашей семьи, а чужой бедой.

— Обязательно отдадим, мам, — успокаивающим тоном произнес я. — Как только узнаем, кто потерял, так сразу ему всё и вернем. Вот, еще и сдача осталась.

Я протянул ей деньги. Но она их не взяла и рассуждения мои она слушать не желала.

— Нельзя так, Олег! — она потянула с вешалки пальто. — Надо прямо сейчас пойти и поискать того, кто потерял! Времена, сам знаешь, какие тяжелые. Вдруг кто-то без куска хлеба сидит⁈

Я смотрел на нее и понимал, что сказать правду не могу. Если я признаюсь, что толкнул барыге «Сони», ее сердце этого не выдержит. Пусть батя и оказался редкостной козлиной, променявшей семью на вьетнамскую экзотику, мама всё равно упрямо учила нас его уважать. Сказать, что я хладнокровно продал его единственный подарок за тушенку и макароны, означало бы нанести ей страшный моральный удар.

Я уже лихорадочно выстраивал аргументацию, чтобы остановить ее порыв бежать на мороз искать мифического растеряху, но тут проблема решилась сама собой.

Дверь соседней комнаты со скрипом приоткрылась, и на помощь мне, сами того не ведая, выбежали сестренки. Маша и Даша. Погодки, но при этом совершенно разные. Юркая Маша была темненькой, с огромными карими глазищами. А вот у Дашки волосы были белее снега и глаза голубые.

Они замерли на пороге прихожки… и вдруг их взгляды синхронно сфокусировались на пакете.

— Сникерсы… — благоговейным шепотом, словно увидев святыню, выдохнула Маша.

— Берите! — я достал из пакета диковинку и протянул сестрам.

Мама беспомощно смотрела на жадные ручонки, протянувшиеся ко мне.

— На четвертинки порежем? Или — восьмушки? — спросила Даша.

— Ешьте целиком. У нас их скоро много будет, — пообещал я.

И я был уверен, что я их не обману. И не подведу. Высшая лига говорите? Подвинетесь там наверху, я иду.