В доме было очень тихо и пусто. Ни полицейской охраны. Ни Канемайера.

Я намазала кусок хлеба джемом и села на диван.

На подушках, где спал Канемайер, были вмятины. От дивана исходил его запах. Я так устала, что прилегла, думала, что на секунду. В позе, которую его тело придало подушкам. Была ли я дурой, подумав, что мы с ним?.. Это ведь я сделала в ванной шаг вперед и прижалась к нему. Но он сказал, что я очаровательна. Может, он просто пошутил, имея в виду сочетание из фельтскунов и трусиков? И ничего такого не имел в виду… Он просто выполнял свою работу. А теперь эта работа кончилась.

Как я вообще могу думать о нем, когда Джесси лежит там, полумертвая? Полумертвая, зато рядом с любимым человеком.

Я лежала на подушках, принявших форму Канемайера. Я вписывалась в эту форму просто идеально.

Так в этой форме и заснула.

Когда проснулась, солнечный свет падал в гостиную через открытое окно. Звонил телефон. Это была Хэтти.

– Она пришла в себя. Разговаривает. С ней все будет хорошо.

Я не могла ничего сказать, потому что плакала. От хороших новостей?

– Она спрашивает о тебе…

Я сглотнула.

– Еду.

Я быстро смыла с себя грязь и сон под душем. Ноги гудели от долгой ходьбы. Я причесалась, но красить губы и пить кофе не стала.

В больнице Джесси полусидела, опираясь на подушки. Увидев меня, она расплылась в широкой улыбке, но ненадолго – не хватило силенок.

– Джесси.

Я взяла ее за руку.

– Мы молодцы, танни Мария, – сказала она. – Мы уделали этого ублюдка.

Я сжала ее пальцы. Она ответила пожатием и закрыла глаза.

– Мне снился ваш шоколадный торт, – сказала она, и на секунду улыбка снова зажглась на ее щеках.

Она держала руку на груди, пальцы на татуировке с гекконом на другом плече. Она коснулась головы геккона, будто собиралась его погладить, но тут же уснула.

Я пошла в супермаркет купить все необходимое.

Толкая тележку по проходу, я раздумывала, что купить. Понятно, что для шоколадного торта нужна мука. Еще нужно приготовить куриный суп, ведь человек не может питаться одним тортом. И нужна мука для печенья. Сухариков надо напечь побольше. Я остановилась у 2,5-килограммового пакета жерновой муки. Подняла пакет. И увидела его. Хенка Канемайера. В другом конце прохода.

Кажется, он тоже меня заметил, но, видимо, нет – вместо того чтобы подойти, он исчез.

Я бы испекла торт и ему. Большой шоколадный торт для него, Пита и Рехарта. Прижимая пакет с мукой к груди, я подошла к следующему ряду. Он был там.

– Хенк, – сказала я.

И улыбнулась. Надо было накрасить губы. Но ведь в тот раз я выглядела куда хуже, но он все равно сказал, что я очаровательна.

Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня, будто был недоволен, что его заметили. Возможно, он тут как-то маскируется. Нет, глупости, его в Ледисмите знает каждая собака.

Я подошла к нему и сказала:

– С ней все в порядке. Все будет хорошо.

– Да, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Я слышал. И очень рад.

– Я делаю покупки, хочу испечь ей торт. Шоколадный. И еще один – для вас.

– Что вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

Он снова оглядел проход между рядами. Хотел кому-то не попасться на глаза? Я прижала пакет с мукой к груди.

– Но вы же так помогли. Заботились обо мне и все такое. Вы спасли мне жизнь, Хенк.

– Миссис ван Хартен, я просто выполнял свою работу.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была печаль.

– Да. Вы правы. Просто делали свою работу.

Я отступила на шаг и наткнулась на банки, стоявшие позади меня. Две банки с клубничным джемом скатились с полки, и я уронила 2,5-килограммовый пакет с мукой. Он взорвался, мука рассыпалась по полу. Детектив Канемайер наклонился, чтобы поднять его.

Подбежал работник с лицом-черепом.

– Вот черт, – пробурчал он.

– Извините, – сказал детектив.

– Это я виновата, – сказала я.

Детектив и работник пытались навести порядок. Я просто стояла, не в силах шевельнуться.

– Извините, – снова повторил Канемайер.

– Бывает, – откликнулся работник.

– Это все я. Неуклюжая, – сказала я.

– Мы все уберем, – успокоил меня работник.

– Надо же, что устроила, – сокрушенно произнесла я. – Что устроила! Я заплачу.

Канемайер поднялся. Штаны, руки и даже усы были в муке.

– Извините, – сказал он и ушел.