На следующее утро я встала раньше птиц и приготовила нам завтрак. С омлетом я не очень дружу, поэтому приготовила яйца-пашот – то, что моя мама называла «телячьими глазками», – в томатном соусе, с кусочками жареной говяжьей колбасы. Я испекла на скорую руку несколько сырников и сварила кастрюльку милипап. Канемайер сложил простыни на диване и помог мне вынести завтрак на улицу. К хлебу были масло и абрикосовый джем, а к кукурузной каше – молоко и сахар. И небольшая тарелочка с виноградом от Джона, черным и твердым.

Мы сидели на веранде и, завтракая, наблюдали, как краснеет Ройберг, а потом загораются вершины коричневых холмов. Аппетит появился, но сырника и яйца-пашот с колбасой мне вполне хватило. Покончив с едой и глядя на залитые солнцем холмы, я наблюдала, как ест Канемайер. Ему не мешало бы побриться, но усы были очень аккуратные. Он ел с удовольствием и уничтожил почти все, что лежало на столе. После горячего он медленно съел небольшую гроздь винограда, поглядывая на мой сад и на меня.

Птицы уже проснулись и перекликались, так что нужды в разговоре не было. Вскоре мы услышали, как машина сворачивает с шоссе и направляется ко мне.

– Это сержант Форстер, – сказал Канемайер, проверяя, нет ли крошек на усах.

– Вы вощите усы?

– Иногда. Только кончики, – сказал он. – Пчелиным воском.

Вот почему от него пахнет медом!

– Я, пожалуй, поеду, – сказал он.

– А старик в больнице… – начала было я, но покачала головой. – Не важно.

Я знала, что он не скажет, и не хотела портить нашу игру.

– Хорошего дня, – сказала я.

– Увидимся, – сказал он, вставая.

Он наклонился ко мне, от него пахло медом и корицей, и на миг мне показалось, что он на прощанье собирается меня поцеловать. Но, конечно, он наклонился, чтобы взять наши миски и тарелки, а потом отнес их на кухню. Игра была окончена.

– Я уберу, – сказала я. – Не беспокойтесь.

Я положила Форстеру оставшуюся кашу.

Канемайер уехал, а я стояла на траве, кормила курочек и слушала, как удаляется звук его машины.