Я припарковалась в тени каучукового дерева на автостоянке полицейского участка. На пассажирском сиденье рядом со мной лежали письма для Канемайера и пластиковый контейнер с двумя кусочками шоколадного торта.

Из дверей участка высунулся Пит и по запыленному асфальту пошел мне навстречу.

Боже, как же я не сообразила прихватить кусочек для констебля Пита?

Он улыбнулся мне, когда я вышла из машины, и на его желто-коричневом лице стало еще больше морщин, а миндалевидные глаза сузились. Бесшумно ступая в кожаных сандалиях, он провел меня в участок, через оживленную приемную по коридору к кабинету Канемайера. Тот разговаривал по телефону, и я села его подождать. Пит ушел, и проблема с куском торта разрешилась сама собой.

Детектив кивнул мне, но продолжил разговор. Он выглядел крупным, даже когда сидел. Его письменный стол был из цельного тикового дерева, отполированный до красноватого оттенка, который хорошо сочетался с его каштановыми усами.

– М-м-м… угу… – произнес он, откинувшись на спинку кожаного кресла. За окном его кабинета росли колючие деревья, и тени от ветвей падали на белые стены, на его рубашку и грудь.

Мое кресло тоже было из дерева и кожи. Удобный офис для человека, который проводит здесь много времени. Интересно, какая обстановка у него дома?

На столе стоял вентилятор, и я наклонилась поближе, подставила лицо легкому ветерку. От жары платье прилипло к телу. Среди папок и бумаг на его столе я увидела фотографию в серебряной рамке. Канемайер, моложе, обнимал женщину. Хорошенькую, лицо повернуто к нему, как цветок к солнцу. А он излучал любовь.

– Хорошо. Да. Нет. Пока, – сказал он.

Он положил трубку и откашлялся.

– Миссис ван Хартен, – сказал он.

– Я принесла вам торт, – сказала я. – И кусочек для Анны.

Я подвинула к нему через стол пластиковый контейнер, открыла его, чтобы он увидел два больших куска, завернутых в вощеную бумагу. Он неспешно улыбнулся, обнажив белые зубы, отчего приподнялись уголки его каштановых усов.

– Спасибо, – сказал он.

– Так что же с Анной?

– Против нее возбуждено серьезное дело. – Он провел пальцами по усам. – Ее отпечатки обнаружили на кочерге, которой ударили Мартину ван Скалквайк. На подъездной дорожке нашли свежие следы шин от ее бакки.

– А она что говорит? – спросила я.

– Не хочет с нами разговаривать. И отказывается от адвоката.

– Анна не убивала свою подругу. У нее не было для этого причин.

– Возможно преступление на почве страсти. Рамки с фотографиями разбиты. Включая свадебное фото Мартины и Дирка, – сказал Канемайер, взглянув на свою фотографию. – Ван Скалквайк говорит, что эта женщина была влюблена в его жену. Ваши письма это подтверждают. Вы их принесли?

Я положила письма на его стол, но мне не нравилось, как он хочет ими воспользоваться. Он собирает улики против Анны. Аккуратненько, будто накрывает на стол. Но есть за этим столом я не хотела.

– Из писем следует, что муж Мартины угрожал ее убить, – сказала я. – Он сломал ей руку. Вот кого надо арестовать.

– Но доказательств его вины нет.

– На кочерге нашли отпечатки его пальцев?

– Нет.

– Разве не забавно? – сказала я. – Казалось бы, он же должен пользоваться каминной кочергой в собственном доме?

Я достала кусок торта из пластиковой упаковки и положила на стол. Вощеная бумага слегка надорвалась, открыв маленький темный уголок блестящей глазури. Он посмотрел на шоколадный торт, потом на меня, будто впервые увидел.

– Да, нам это показалось странным, – согласился он. – Там были только отпечатки Анны.

– Похоже, кто-то ударил Мартину кочергой, а потом отпечатки стер.

Канемайер поерзал в кресле, выглянул в окно. По небу гуляло несколько крупных облаков. Раздулись от дождя, который, скорее всего, никогда не прольется.

– Ее убила не только кочерга, – сказал он наконец. – Она приняла – или ей дали – сильное снотворное. А уже потом ударили кочергой по голове. После этого задушили. Вероятно, подушкой. Во рту нашли кусочки волокна от подушки.

– Что?

– Мне жаль, – сказал он.

Самоубийство было равносильно двойному убийству. Сначала убили сердце, потом тело. Но, по его словам, ее убили трижды. Анна такого сделать не могла.

– На преступление на почве страсти не похоже, – сказала я. – Тут явный умысел.

– Знаете, танни Мария, – сказал он, – я и сам так думаю.

– Так зачем арестовывать Анну?

– Надо исходить из улик, которые у нас есть. Она арестована, а не осуждена. Может ходатайствовать об освобождении под залог. Надеюсь, вы сможете ее вразумить. Она готова говорить только с вами. Убедите ее обратиться за юридической помощью. И выдвинуть обвинения против ван Скалквайка.

– А что говорит Дирк ван Скалквайк? Вы его допросили?

– Конечно допросили. Его ответы – это дело полиции. Я говорю вам об истории Анны по одной причине – ей нужна ваша помощь.

– Тогда позвольте мне с ней повидаться. Можно приготовить нам кофе? – попросила я, взяла со стола контейнер и закрыла крышку. – Этот кусок я принесла для нее.

– Я отведу вас к ней.

Канемайер провел меня по темному коридору в заднюю комнату с маленьким окном, столом с эмалированной столешницей и двумя пластиковыми стульями. Стены были желто-белые и потрескавшиеся, как зубы курильщика.

Сотрудница полиции привела Анну. На ней были джинсы и мятая рубашка цвета хаки. Короткие темные волосы нечесаны. Она сердито посмотрела на Канемайера и женщину.

Я открыла контейнер и поставила его на стол. Мы сели, и Анна попыталась улыбнуться, но ее губы были плотно сжаты.

Женщина в форме подалась вперед, глянуть на торт. Готова спорить, что она в жизни не видела такого вкусного шоколадного торта, но ей он не полагался. Даже предложи Анна кусочек мне, я бы отказалась. Было ясно, что ей самой торт нужен до последней крошки. При виде женщины Анна еще плотнее стиснула губы. Они почти исчезли. Надо как-то помочь ей расслабиться, разговором или едой.

– Констебль Вэтбой принесет кофе, – сказал Канемайер, появляясь в дверях.

– Мы можем остаться наедине? – обратилась я к надсмотрщице. – Прошу вас.

Женщина посмотрела себе за спину, будто я обращалась не к ней, а к кому-то сзади.

– Я здесь ради вашей безопасности, – сказала она.

Я посмотрела на Канемайера. Он дернул подбородком, показывая ей, что она может идти. Дверь за ними со щелчком закрылась.

– Как ваши дела? – спросила я.

Анна посмотрела на меня большими карими глазами.

– Ох, танни, – сказала она.

Она поднесла пальцы ко лбу и уронила голову на руки.

Вошел Пит с кофе.

– Данки, констебль Пит.

Когда он ушел, Анна выпрямилась и снова посмотрела на меня. Я добавляла в чашки молоко и сахар.

– Черт возьми, – сказала она, пнув ботинком ножку стола. – Натворила я дел.

Кофе вздрогнул, а тортик качнулся в легком танце. Глазурь таяла. Я передала ей кофе и отхлебнула было из своей чашки, но напиток был еще горячим. Анна потерла руки о бедра.

– Она умерла. Умерла. По моей вине, – сказала она.

Это что? Признание?

– Ох, Анна, – сказала я и замолчала.

Если захочет говорить, я ее выслушаю.

– Я пришла слишком поздно, – сказала она.

Она провела рукой по волосам, взъерошив их еще больше.

– Я знала, что этот ублюдок ее убьет. Я могла бы ему помешать. Но она просила меня не приходить, вот я и не приходила. Дура, не надо было ее слушать. Во вторник я кормила своих уток, и вдруг меня словно ударили в живот. Я помчалась к ней домой. – Она перевела взгляд на стену. – Но было уже поздно…

Она смотрела на потрескавшуюся краску, но видела что-то совсем другое.

– Съешьте торт, – предложила я.

Но она торт не тронула. Отхлебнула кофе.

– А кочерга, – сказала я. – На ней отпечатки ваших пальцев.

– Когда я нашла Тини мертвой, я просто взбеленилась, – сказала она. – Обозлилась на него. На Тини. На себя. На эту их чертову свадебную фотографию. Она стояла на столе и пялилась на меня, и врала мне, как и всякий раз, когда я к ней приходила. Знаю, это глупо, но я совсем ошалела, схватила кочергу и шваркнула по этой свадебной фотографии, и она полетела через всю комнату.

Я отпила кофе.

– Вы ударили Мартину? – спросила я.

Ее глаза расширились.

– Танни Мария, я ее любила.

Я продолжала смотреть на нее.

– Нет, – сказала она. – Я бы никогда не причинила ей боль. Никогда. Но Дирк… – Она сделала большой глоток кофе. – Он за это заплатит.

Я освободила торт от вощеной бумаги, пододвинула к ней, и она принялась за него. Теперь она точно придет в себя. Она кивнула мне с набитым ртом и подняла вверх два больших пальца.

– Вы подали на него в суд за то, что он устроил в полицейском участке? – спросила я, когда она расправилась с тортом.

Она слизнула глазурь с пальцев и покачала головой.

– Это касается только нас с ним.

– Анна, вам нужен адвокат. У вас есть номера телефонов из моего письма. Позвоните в юридическую помощь. Подайте ходатайство об освобождении под залог. – Я достала из кармана листок. – Вот.

Она рассмеялась, но смех был невеселый.

– Танни Мария, – сказала она, – думаете, я боюсь тюрьмы? – Она взяла листок бумаги, но не взглянула на него. – Думаете, я боюсь умереть? Вы когда-нибудь любили? Я имею в виду, по-настоящему?

Я вдруг пожалела, что не принесла еще кусок торта для себя. Свою порцию – немалую – она съела целиком.

– Нет, – сказала я, глядя в свою чашку.

Хенк Канемайер подошел к двери – забрать меня и мой пустой контейнер. На нижней губе у него была шоколадная глазурь.

– Она будет ходатайствовать, чтобы ее отпустили под залог? – спросил он, когда мы шли по коридору.

– Я дала ей телефоны юридической помощи, – ответила я. – Думаю, она ее не убивала.

– Ваш торт, – сказал он, – очень вкусный.

В его кабинете я увидела, что он поделился своим куском с Питом. Тот изучал крошки на своей тарелке, пытаясь понять, как сделан такой идеальный шоколадный торт. На столе зазвонил телефон, Канемайер остановился и взял трубку. Меня он жестом попросил минутку подождать. Но я быстро вышла. Хотелось вернуться домой как можно скорее. На кухне оставалась еще половина торта.