Цель известна. Пора взять на прицел.

Toyota, которую арендовал Вон Яффер, — скромная модель, совсем не такая, на какой ожидаешь увидеть властителя вселенной. Портер Огастин рассчитывает поездку так, чтобы подъехать к поместью Аринвальда как можно ближе к полудню, не рискуя опоздать.

Сворачивая налево на двухполосную подъездную дорогу, он тормозит, опускает стекло водительской двери и поднимает табличку, которая одновременно прикрывает его лицо от караулки и показывает прикреплённый к ней медальон с трикселионом. Ведя машину правой рукой, он катится вперёд и останавливается там, где сенатор сказал ему остановиться.

В караулке слева, футах в пятнадцати, один из охранников должен навести лазерный сканер на медальон на табличке и считать встроенный чип, который подтверждает: в машине — приглашённый гость, не раскрывая, кто именно. Если Яффер солгал — а в том состоянии он никак не мог лгать, — сейчас начнётся насилие. Вместо этого богато украшенные бронзовые ворота разъезжаются, и ему дают въезд.

От первой дороги отходят ещё две: одна — к винодельне, другая — к гостевым домикам. Портер выбирает вторую, убрав табличку и подняв стекло. В 11:47, когда он паркуется у второго входа в четвёртый домик, семь других арендованных машин уже выстроены в ряд. Он прибыл последним.

По словам Вона Яффера, остальные члены совета к этому времени уже направились в главный дом. Домработниц и прочий персонал обучают в такие особые дни держаться подальше от гостей и обеспечивать им абсолютную приватность; им нравятся их чрезвычайно щедрые зарплаты, и они соблюдают правила. Почти не опасаясь столкнуться с кем-нибудь лицом к лицу, Портер входит в свой номер в четвёртом гостевом домике.

В прихожей, на правой стене, закреплён предмет, похожий на корзину для белья или приёмный ящик. На деле это клетка Фарадея. Внутри она выстлана проволочной сеткой, которая не пропускает передачи ни к одному электронному устройству и от него, если его туда положить. Портер поднимает крышку, кладёт туда смартфон сенатора, часы за пятьдесят тысяч долларов и Fitbit. Закрывает крышку, проходит через номер и выходит через заднюю дверь. Как и ожидалось, его ждёт гольф-кар, чтобы отвезти к главному дому — больше чем за четверть мили отсюда.

Пока он едет по специальной дорожке — медленно, медленно — сквозь виноградники, к затейливым лужайкам и садам вокруг главного дома, Портер думает: были ли протоколы для посетителей хоть сколько-нибудь мягче, когда головорезы из ближайшего круга Гитлера собирались с ним в Бергхофе, его доме в Берхтесгадене.

Талмен Аринвальд сидит один в конференц-зале — в бункере, который находится не прямо под огромным домом и куда из подвала ведёт двухсотфутовый туннель. Семеро членов высшего совета ждут в соседнем помещении, пока не прибудет восьмой.

Отвергая камеры и электронные системы безопасности, которые можно взломать, Аринвальд полагается на охрану из плоти и крови и на проводные датчики, сообщающие ему, что процедуры соблюдаются. Когда в восьмом гостевом номере поднимают крышку клетки Фарадея и когда затем закрывают её, консоль, встроенная в стол, уведомляет его и световым сигналом, и мягким звуковым тоном. Когда вес восьмого гольф-кара сходит с парковочной площадки, другой световой сигнал и тон сообщают Аринвальду: восьмой из восьми гостей, Вон Яффер, выехал.

Аринвальд не удивлён тем, что самовлюблённый сенатор снова прибыл последним. Если бы место в совете нужно было заслужить лишь личными достижениями, Яфферу здесь было бы не место. Но его обширные связи и кладезь сведений, которыми можно шантажировать многих влиятельных фигур, — достоинства, делающие его достойным кресла за столом.

В день большого испытания у Мартина Рэйвена сосёт под ложечкой и выступает пот на лбу. Ему бы умыться холодной водой и обновить дезодорант, но он не хочет отходить от Куини. Теперь с ней не только он один: здесь кишит штат разработчиков и дюжина наблюдателей из Вашингтона; но она — его ребёнок, и никто не заботится о ней больше, чем он.

Мартин Рэйвен знает до минуты, когда должен произойти каждый шаг испытания, и потому вздрагивает, когда в 11:49 огромные двери ангара начинают с грохотом расходиться — больше чем на два часа раньше расписания. Весь персонал реагирует недоумением — а затем тревогой, когда рулёжный мотор аппарата сам собой запускается и Куини начинает выкатываться из ангара.

— Я потерял функцию перехвата! Нас взломали! — кричит один из техников у большого пульта.

Такого быть не может. Компьютер защищён от проникновения лучше, чем любая подобная система в мире.

И всё же, пока Куини продолжает выкатываться из ангара, Мартин бежит рядом с ней, бежит как безумный — сам не зная зачем. Он не сможет ухватиться за боковой кронштейн, поставить ногу в скобу и подтянуться в седло. Она же не лошадь, ради бога; она — массивный дрон, крылатый, но такой же обтекаемый, как ракета, оснащённый новейшими технологиями малозаметности. Его ласковое имя для неё — Куини, но «Кибернейшн» зовёт её Рогохвост III — в честь осоподобного насекомого из семейства Siricidae.

Снаружи она выруливает на полосу, и двигатели ревут. Мартин в ужасе отскакивает, когда Куини напрягается на тормозах — и вдруг срывается с места, шины дымят по бетону. Она отрывается, взмывает в чистое небо Невады и закладывает разворот на запад. Это первый в мире сверхзвуковой дрон. Вооружённая не одной, не двумя, а тремя сверхкрупными ракетами Hellfire, она умеет жалить так, что мало не покажется. Поскольку она быстрее любого истребителя, не даёт отметки на радаре и имеет систему наведения, запрограммированную на уклонение, никто её не остановит. Куда бы она ни летела, она туда доберётся.

Один из даров, которыми странная наука Adjuvant наделила Портера Огастина, — сверхъестественно точное чувство времени: ему не нужны наручные часы. Он ведёт гольф-кар по поместью не так, словно он белый кролик с важной встречей, а так, будто он никуда не спешит. К тому времени, когда он паркуется и следует по маршруту через дом, который указал Вон Яффер, он оказывается под землёй в 12:03 и идёт по туннелю к конференц-залу.

Когда он входит в помещение ожидания, где семеро членов высшего совета ждут, чтобы их впустили, он отвечает на их шок и ярость своим именем:

— Портер Огастин. Помните меня? Пресса писала, будто я стал затворником и уехал жить в Бразилию или на Каймановы острова, или в ашрам в Индии. Не совсем. Троих из вас я встречал когда-то давно — ещё до того, как сделал ровно столько пластики лица, чтобы стать Безымянным.

По крайней мере часть этой речи им не будет понятна.

Омар Саги и крепкий экземпляр по имени Рассел Стерлинг — он тоже знаком Портеру — находят в себе смелость подойти к нему и вжать его в угол, будто собираясь удержать, одновременно выкрикивая, чтобы позвали охрану. Возможно, Аринвальд слышит это и вызывает охрану, потому что трое людей в форме прибегают мигом. Когда вооружённая тройка врывается в помещение ожидания, члены совета отворачиваются, отводя глаза, как застенчивые девицы, прячущиеся за веерами в представлении кабуки.

Портер позволяет себя обыскать — с долгими и бесцеремонными ощупываниями, потому что оружия при нём нет.

— Я пришёл с миром, — говорит он, и это правда: ради мира он пришёл убить их всех.

Талмен Аринвальд — умелый создатель образа, и он знает: люди, связавшие свою судьбу с его волей, начнут от него отрекаться, если он покажется трусом. Когда охранники устанавливают, что Портер Огастин безоружен и не несёт при себе никаких электронных устройств, его вводят в конференц-зал к семерым членам совета — все они крайне возбуждены и взвинчены.

Столкнувшись с Огастином лицом к лицу, Аринвальд требует:

— Что вы сделали с сенатором Яффером?

— Пристрелил его. Первый выстрел сделал его евнухом. Второй остановил его предательское сердце. Это было «Единственное Решение».

— Живым ты отсюда не выйдешь, — с ухмылкой, достойной злодея из фильма про Бонда, уверяет его Вашти Зенда. А затем, внезапно куда сильнее встревожившись, добавляет:

— Откуда ты знаешь про нас, кто ещё знает?

Не обращая на неё внимания, Портер говорит Аринвальду:

— Вы убили мою беременную жену, мою дочь и моего нерождённого сына.

Аринвальд выглядит так, будто ничего не понимает, но двое других ахают:

— Мост.

— Да. Первый мост. Вы, возможно, читали об этом в газетах: «Семья миллиардера — среди погибших».

— Мне всё равно, — говорит Аринвальд. — Наш вид опасен: каждый из нас — угроза всем остальным и планете. «Единственное Решение» необходимо, чтобы обеспечить стабильное будущее, хорошо упорядоченное население с правильно устроенными умами, достаточные ресурсы. Прореживая стадо, нельзя учитывать, кто и почему. Один всё равно что другой — блохи на собачьей спине, клещи и паразиты.

Портер улыбается.

— Тогда ты просто ещё одна дохлая блоха.

Высокомерие Аринвальда безгранично, и он по-прежнему уверен в собственной неуязвимости. Он выхватывает из-под полы небольшой пистолет.

Улыбаясь ещё шире, Портер говорит:

— У меня побольше.

Вашти Зенда говорит:

— О чём ты? О чём он говорит?

Портер многозначительно смотрит на потолок, потом — на Аринвальда.

Сомнение затеняет серые глаза великого человека. Эти триста акров — его твердыня. Участок так велик, а дом так огромен, что человека, не испускающего транспондерных сигналов, нельзя навести на цель. Разве можно?

Толстые бетонные стены и перекрытия по всему дому превращают его в крепость, и Аринвальд рассчитывает, что это подземное пространство не только дополнительное укрепление, но и щит от электронного обнаружения. Однако крошечная ртутная батарейка шестого поколения в двух искусно изготовленных зубах Портера способна дать мощный сигнал, а вентиляционные каналы и технические шахты, по которым принудительно гонится воздух внутрь и наружу бункера, достаточны, чтобы электромагнитный сигнал дошёл до поверхности.

Портер одаривает Аринвальда самой широкой своей улыбкой:

— От нас не останется достаточно, чтобы опознать наши останки — уж точно не по моему новому мостовидному протезу.

Глаза Аринвальда расширяются — и первая сверхкрупная ракета Hellfire взрывается прямо над головой, сбивая многих членов совета с ног. Аринвальд хватает Портера, удерживая обоих на ногах, пока потолок трескается и обдирающим шквалом сыплется бетонная крошка. Вторая ракета прилетает так скоро вслед за первой, что у великого человека нет времени прижать ладонь к трикселиону, который, без сомнения, висит у него на серебряной цепочке на шее, хотя Портер успевает сказать:

— За Реджину и Элис, — прежде чем на него обрушивается свет — ярче всего в этом мире, яростный свет вечного мира.