Время Мичема и Докермена пришло — как они и надеялись, что оно придёт. Терпение — их главная добродетель. По правде говоря, это их единственная добродетель, и они первыми готовы это признать; хотя их терпение скорее похоже на терпение волков, залёгших в засаде, чем на терпение монаха, который ждёт знака от Всевышнего.
Лестница уходит вниз — туда, где, должно быть, были офисы, кладовые, погрузочные доки, куда доставляли товары, и гараж для сотрудников молла. Билл Мичем клянётся, что чует девчонку и её мать, и запах у них хороший — спелый, самый что ни на есть подходящий.
Годами бродя во сне, Мичем и Брайан Докермен теперь проснулись. Благодаря ферме марихуаны в Ретрите они могут ловить бесплатный кайф когда угодно, а секс здесь доступен, как воздух, — с разными женщинами, достаточно хорошими, потому что у Тэннера Себастьяна высокие критерии отбора. Никто не делает тяжёлой работы — если, конечно, вы не считаете работой оформление пособия по инвалидности и прочих выплат под двумя-тремя именами. И риска в этом тоже нет, потому что у Себастьяна есть система, которая оставляет бестолковых бюрократов слепыми к правде. Да, Себастьян забирает восемьдесят процентов каждой выплаты, но следит за тем, чтобы никто ни в чём не нуждался. Никому не нужно думать о будущем — да и вообще ни о чём, если не хочется, а в основном им не хочется. Мичем и Докермен могли бы так и продолжать бродить во сне, если бы Себастьян не совершил ошибку, которая их разбудила.
Наставник Наставников имеет право первого выбора: каких сестёр он хочет в невесты. Это никогда не раздражало Мичема или Докермена настолько, чтобы они роптали, но изменение брачных правил их взбесило.
Люди за пределами Ретрита — скучные, ходящие по струнке и считающие себя лучше Мичема, — говорят, что у него болезнь, но он отвергает этот диагноз. По его мнению, это даже не слабость, как выражаются некоторые. Просто вкус у него тоньше, чем у тех, кто ходит по струнке и не понимает, чего лишается. Ему нравятся женщины как можно моложе — настолько, насколько удаётся, и несколько таких у него было; поэтому он и оказался в бегах и в Ретрите, где его никто не найдёт. Самая юная, какая у него была в Ретрите, — шестнадцатилетняя, потому что до Астерии там не было никого моложе, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Он и Брайан разговаривают о прошлом — о том, что у них когда-то было и что они делали, — потому что вкусы у них совпадают. Разговоры — не то же самое, что дело, но это хоть что-то.
Потом появляется Иви с девчонкой, и видеть такую нежность каждый день, не имея возможности хоть немного её испортить, — пытка. Но с первого дня всем ясно: Иви и Астерия — запретный плод, и любой, кто сделает неверный шаг, может оказаться в cloaca maxima на территории — в очень глубокой выгребной яме, куда, как подозревают, исчезли несколько смутьянов, хотя наверняка никто не знает. Кроме Мичема и Докермена, братья и сёстры сходятся на том, что ребёнок — табу. Они предполагают, что мать неприкосновенна, потому что в конце концов Себастьян приведёт Иви в свою постель.
Потом брачные правила меняются — и меняется порядок всего, что происходит: будто Себастьян тут ни при чём, будто сама идея перемен спонтанно возникла у сестёр. Большинство в Ретрите особо об этом не думает: все здесь свободнее, чем дураки снаружи, есть травка — и не только травка, есть секс, и нет причин беспокоиться о будущем. Но Мичем и Докермен много думают о новом правиле, потому что видели, как Себастьян смотрит на девчонку, не подавая вида, что смотрит. Их бесит то, что им теперь говорят: можно брать невесту с четырнадцати, — но, кроме Астерии, в Ретрите нет ни одной девочки моложе шестнадцати, так что единственное изменение, которое хоть что-то значит, — то, что даёт Наставнику Наставников двенадцатилетнюю невесту.
Похоже, Себастьян считает Иви тупой. Она странная, но не тупая. Она словно достаточно умна, чтобы выучить всё, что захочет, — но в её голове есть целый мир вещей, которых ей просто не нужно. И если Иви чуть запоздала понять, что означают перемены в брачных правилах, — а она не запоздала, — то Астерия достаточно сообразительна, чтобы увидеть, к чему всё идёт, ещё до того, как это случилось.
Целый год, каждый день мучимый присутствием девчонки, Билл Мичем чувствовал себя так, как, по его представлению, должен чувствовать себя художник, если его лишить кистей и красок, отнять выход его творческой силы; а Докермен говорит, что чувствует себя как концертный пианист, которому отрезали пальцы, хотя Мичем не понимает, кто бы стал отрезать пианисту пальцы и зачем. Они сходятся на том, что это неправильно — так искушать их, мучить без надежды на облегчение, и с каждым днём они ощущают себя всё более обиженными, пока в них не лопнет что-то окончательно. Когда это произойдёт, Себастьян и не попытается их понять, не проявит ни капли милосердия, и несправедливость, которую они испытают, будет подобна той, что испытывают многие в эту нетерпимую эпоху, — возможно, включая короткий заплыв в подземном озере удушающих нечистот.
Когда Иви и Астерия дают дёру и Себастьяну нужна помощь, чтобы вернуть их обратно, Мичем и Докермен вызываются добровольцами, демонстрируя ровно ту меру сочувствия и праведного возмущения, которую следует показать в ответ на воровство у коммуны. Они вооружаются не потому, что в Иви — а уж тем более в Астерию — нужно будет стрелять, а потому, что, когда они станут забирать добычу силой, может оказаться пара свидетелей — или какой-нибудь дурак, который верит в честь и встанет на защиту девчонок. Если повезёт, ситуация сложится так, что Себастьяна можно будет резко сместить с должности двумя голосами, и тогда Мичем и Докермен вернутся в Ретрит с Иви и Астерией. Может, они и не так ловки, как Себастьян, зато у них будут ключи от оружейной, единственные стволы, и доступ к казне. Вместе они станут Наставником Наставников, деля тех же двух жён, — брачные правила уже изменены так, чтобы им было удобно.
И вот теперь они в чреве молла — словно в каком-нибудь старом фильме ужасов под оперным театром или словно бродят по подземельям под замком, где Дракула вернётся до рассвета, — только кровь здесь пустят не кто иной, как Мичем и Докермен. Оружие они пока не достали. Себастьян тоже — хотя у него в руке перцовый баллончик, и это надо учитывать.
Мичем чует женщин так же, как лев чует слабых в стаде. Они близко. Как только девчонок загонят в угол, правильнее всего — убить Себастьяна, пока он не заподозрил, что это случится. Наверху, в мире, нет никого, кто мог бы им помочь. Выстрелить ему в голову — чтобы девчонки увидели и поняли, с кем имеют дело, чтобы поняли: шанса у них нет. Затем раздеть их и сломать прямо здесь, оседлать их и сломать, как ломают диких мустангов, чтобы у них больше не было духа, чтобы они ненавидели себя больше, чем тех, кто сломал их. Мичем знает, как это сделать всего за несколько часов, и Докерман тоже это знает. Как только они сломаются, поездка в Нью-Мексико не принесет им никаких сюрпризов; они будут слишком напуганы и пристыжены, чтобы что-то делать, кроме как сосать большие пальцы и смотреть невидящим взглядом, как новорожденные младенцы, чьи глаза еще не сфокусировались.