На разветвляющемся променаде, вне поля зрения мужчин, если те выйдут из универмага, Астерия торопит мать, лишь ненадолго замедляясь, когда они проходят мимо закрытого книжного магазина — одного из отделений крупной сети. Здесь больше нет книг, но за витринами всё ещё держится волшебство. Астерия давно думала, что лучшее в богатстве — не то чтобы она когда-нибудь разбогатела, — но лучшее в нём то, что ты можешь иметь столько книг, сколько захочешь, не думая о цене.
Она читает запоем. Книги питают её ум, сердце, душу. Истории показывают ей другие способы жить — не так, как живёт мать. Худшее в Ретрите — что там разрешены только те книги, которые Себастьян прочёл и одобрил; те, что он не одобряет, он уничтожает после прочтения. Ему интересна исключительно научная фантастика — жанр, который Астерии нравится, — но даже в пределах этого жанра вкусы у Себастьяна ограничены. Все книги в библиотеке Ретрита — про антиутопии, про научные прорывы, которые приводят к сокрушительным катастрофам, про астероиды, врезающиеся в планету и убивающие почти всю жизнь, про невероятно мощных роботов, восстающих против человечества и уничтожающих миллионы, про вторжения космических пришельцев, которые либо едят людей, либо откладывают в них яйца, либо убивают ради забавы. В большинстве этих историй роботы, пришельцы и паразиты, управляющие разумом, в конце концов побеждают — или, если не побеждают, то лишь потому, что первая книга всего лишь открывает серию, и война против человечества растянется на десять томов. Астерии понадобилось полгода, чтобы понять: Себастьян хочет, чтобы братья и сёстры читали только те истории, которые подтверждают мысль, будто мир — место беспросветного угнетения и ужаса, а единственное убежище от него, единственное место, где есть полная свобода, — Ретрит. Эта цензура, вероятно, и не нужна. Насколько видит Астерия, братья и сёстры вообще не слишком интересуются книгами — во всяком случае, не настолько страстно, чтобы их могли развратить несколько вдохновляющих историй.
Снова ускоряя шаг, увлекая мать дальше от книжного магазина и следуя за лучом фонарика, который прикрывает двумя пальцами, Астерия вспоминает один роман — о далёком будущем, когда целую систему из девяти планет, заселённых людьми, опустошила раса рептилий, бесцельно странствующая по галактике с единственной целью: уничтожать всякую цивилизацию, какую встретит. В этой истории было кое-что, что захватило её воображение и привело в восторг: у кораблей рептилий были гигантские солнечные паруса — большие, очень тонкие листы высоко отполированного материала, — и их корабли двигались отчасти за счёт давления солнечного света. Свет — и волна, и частица, поэтому он способен оказывать давление, потому что обладает материей, весом. Мысленный образ космических кораблей с огромными сияющими парусами, скользящих по морю звёзд, зачаровывает её и сейчас, спустя месяцы, даже если раса, построившая их, была липкой кучкой человекоубийственных змей.
Она пыталась поделиться этой мыслью с матерью — корабли, как гигантские бабочки, плывущие в вакууме между мирами, — но Иви не верила, что у света есть материальная сущность. Она говорила, что свет ни разу даже волосы ей не взъерошил, как это делает ветер, и с ног не сбивал. На это Астерия сказала, что свет постоянно сбивает её с ног уже одним тем, что он существует. Мать улыбнулась, сказала, что Астерия почти такая же странная, как и прекрасная, поцеловала её в щёку и заметила: раз день солнечный, пусть она поостережётся, а то её собьёт с ног и унесёт, как перекати-поле. Астерия не обиделась: она понимала, что, когда мама отмахивается от мысли таким воздушно-насмешливым тоном, это потому, что в этой мысли есть что-то, что её пугает.
Теперь позади них раздаётся резкий, быстрый лязг, и Астерия настораживается. Не сбавляя хода, она оглядывается и видит, как свет играет по фонтану с сухим каскадом листьев лотоса. Себастьян и двое его зомби вот-вот войдут в пересечение променадов. Ещё секунда-другая — и они окажутся в положении, чтобы посмотреть вправо и увидеть свою добычу.
Им с мамой нужно скрыться из виду. Хотя Астерия приглушает луч, прикрывая линзу двумя пальцами, у неприметной двери в нише между магазинами она выключает фонарик. Дверь должна открыться — и она открывается. Мать сопротивляется темноте за порогом, но Астерия мягко подталкивает её вперёд — ровно настолько, чтобы завести внутрь, — и удерживает, когда мама вдруг словно готова идти дальше вслепую. Осторожно прикрыв дверь, девочка включает фонарик, и свет выхватывает большую площадку и широкую бетонную лестницу, ведущую вниз.
Лестница привлекает Маму меньше, чем темнота секунду назад.
— Мы не можем вниз, — яростно шепчет она. — Нам надо наружу. Мы не выберемся наружу, если пойдём вниз.
— Тише, милая. Может, мы сможем спуститься и наружу. Может, там гараж, погрузочные доки, что-нибудь.
Если Себастьян пойдёт сюда, проверяя двери, и откроет эту, им конец. Астерия знает, что значит быть женой Наставника Наставников. Она, возможно, переживёт его, сохранив рассудок — но не сердце; и даже через годы, когда она будет свободна от него, вся оставшаяся жизнь окажется вывернута из своей природной формы. Хуже того, она знает Тэннера Себастьяна — целый год наблюдала за ним. Он хочет всего, чего ему нельзя иметь; ещё лучше, если это принижает кого-то другого. У него две жены. Были и другие — пока они ему не переставали быть нужны. Если теперь он может иметь трёх, почему не четырёх? Почему бы не взять в свой гарем Астерию и её мать? Астерия не верит, что Мама подумала об этом: мама привыкла избегать мыслей о вещах, которые могут слишком её встревожить. Но Астерия подумала — и, хотя это так ужасно, что её мутит, кто в Ретрите встанет против такого? Никто. Кто вообще в мире встаёт против по-настоящему вопиющего зла? Немногие. Большинство довольствуется тем, что решительно выступает против маленьких зол — вроде обидных слов, непопулярных идей и обжорства, — где риск разозлить жестоких людей невелик.
Она берёт мать под руку и торопит её вниз — в движущийся клин света, который раздвигает темноту.