Когда Генри выбирается к дороге, двойник Саффрон снова ждёт его со змеёй. Что ему следовало бы сделать — подобрать несколько камней и броситься на неё быстро и яростно, целить в голову, забить эту суку камнями, свалить. Змея, должно быть, не ядовитая: будь она ядовитой, она не держала бы её так небрежно — или вообще не взяла бы в руки. Однако эта женщина, как и Саффрон, высокая, ладная, наверняка сильная, а Генри не боец. Драться — мерзко. Драться — удел тупых скотов. Свою жизненно важную работу он делает мягко, изящно, элегантно: лекарствами и ядовитыми веществами, иглами шприцов, тщательно отмеренными передозировками и бесшумными эмболиями. В схватке его могут убить… или обезобразить — так, что он уже никогда не сможет смотреть в зеркало, не желая себе смерти, никогда не сможет ходить среди красивых, зная, что сам он больше не один из них.

Пока женщина улыбается ему в лунном свете и протягивает змею, в Генри что-то сдвигается. Разум — вот уж ирония — против его воли подводит его к краю иррациональности. Нелогично, чтобы кто-то инсценировал сцену в ресторане и написал всё, что последовало, лишь затем, чтобы пристыдить его и вынудить к признанию. Если бы его многочисленные акты милосердия заподозрили и неверно истолковали как преступления, те, кто питает эти подозрения, попытались бы добиться обвинения и протащить его через суд — каким бы бесплодным это ни оказалось, учитывая его репутацию и связи. Или же, если бы Отис Фошёр уверовал, что смерть Мейбл Джин, его племянницы, не была естественной, он выбил бы и вырезал правду из Генри вполне обычными орудиями пытки. И столь же нелогично, что куда бы Генри ни бежал в тёмном лесу, они всё равно его там ждут.

Мёртвая жена перед ним, погибель Эдема у неё в руках, а теперь ещё и горбатый акромегалик за спиной, выкрикивающий: «Накорми меня», — внезапно превращают Генри Сайфанкла в того шестилетнего мальчика, которым он когда-то был: мальчика, уверенного, что по ночам в чулане его спальни прячется чудовище; мальчика, который не смел заглянуть под кровать, где громадное, неземное насекомое уже занесло клешни, чтобы впиться ими ему в лицо. Маленький Генри был убеждён, что существуют ведьмы — добрые и злые, ангелы и демоны; он знал: мир богат чудом и тайной, — пока родители, няня и наставники, с самыми лучшими намерениями, не вылепили из него благоразумного мальчика, верящего лишь в то, что он видит, и в своё право придумать кодекс, по которому ему будет удобно жить. И всё же тот шестилетний продолжает жить в взрослом мужчине, прячась в психологической версии давнишнего чулана. Теперь невинный мальчик распахивает дверь — и учёный доктор понимает, что всё, что он делал, каким-то образом известно. Он всегда был богом собственного мира, улыбающимся Буддой, непостижимым для низших существ. Быть известным — значит стать таким же обыкновенным, как они; быть известным — значит ужаснуться. Его заставят заплатить за то, что он сам определяет как акты милосердия. Назови это кармой, искуплением, судом. Какое слово ни подбери для этой минуты, ему не вырваться от последствий — и эта истина рушит его, рушит окончательно.

Теперь он видит: это не Арканзас. Деревья черны не только потому, что отсутствие света крадёт у них краски; они будут чёрными и днём, если солнце когда-нибудь взойдёт. Ветки странно выкручены. Это не обычная ночь. Тьма ощутима, и кажется, будто ледяными струями льётся сквозь него, а луна наблюдает, как немигающий глаз какого-то Циклопа, которому известны все его тайны. У него вырывается уродливый вопль ужаса, и он лезет через сорняки, мчится мимо Саффрон, ищет шоссе, хотя знает: куда бы он ни пошёл — на север или на юг, — он всё равно придёт в одно и то же место.