В этих старых, изъеденных временем горах подлесок часто редок — словно почва отдаёт все силы деревьям. Голая земля на извилистой оленьей тропе, утрамбованной несчётными поколениями копыт, светится, как бледный иней, там, где холодный лунный свет просеивается сквозь лес. То и дело встречающиеся скальные выходы, сглаженные тысячелетиями суровой непогоды и так же покрытые лунной патиной, служат отметками в памяти, направляя Генри Сайфанкла, который не раз проходил здесь. Он уверен, что ровно движется к мотелю, где его ждёт небольшой люкс, где он сможет позвонить врачу из своей клиники и уйти от заговора против него, — и всё же, несмотря на твёрдое чувство местности, он ощущает, что начинает теряться.

Его не сбивают с толку бесчисленные извивы тёмного леса, и он не настолько дезориентирован, чтобы забыть, где истинный север, — но он теряет чувство самого себя, того, кем был всегда: гения безупречного характера и абсолютной уверенности; человека постмодерна, отрицающего существование какой бы то ни было Истины и верящего, что каждый из нас создаёт собственную истину, столь же действительную, как любая другая. Его рваное дыхание, бешено колотящееся сердце, судорожное сжатие в животе выдают нравственную панику, к которой он прежде считал себя неспособным. Раз за разом, помимо воли, он вздрагивает и шарахается от более густой темноты среди зловещих, наслаивающихся теней — там ему чудится какое-то странное и ужасное присутствие; хотя это присутствие всякий раз оказывается всего лишь невинной игрой леса и луны, он реагирует всё более испуганно.

Отчаянно пытаясь вернуть над собой власть и остановить это сползание в болото суеверий, он замирает и упирается обеими ладонями в каменную гряду высотой со стол. Холодный камень реален, и лес реален, и луна реальна, и бледные облачка его дыхания реальны — и на этом всё. Угроза, на которую он снова и снова откликается, — выдумка его воображения. События в ресторане были инсценированы. Враги реальны, но они всего лишь плоть и кровь. И, сверх того, он оставил их позади. Поскольку он не несёт с собой света и достаточно хорошо знает лес, чтобы идти при лунном сиянии, у них нет способа его найти.

Он дышит медленнее, и бешеный пульс постепенно успокаивается, и он снова начинает узнавать себя — возвращает уверенность.

Чья-то рука сжимает ему плечо. Он вскрикивает, резко оборачивается — и оказывается лицом к лицу с мужчиной, изуродованным акромегалией. Он думает: в этом тусклом свете это существо должно быть менее отвратительным. Но полумрак набрасывает на жалкое лицо покров тайны, и человек кажется чем-то более страшным, чем он есть на самом деле. И тогда это видение из худшего кошмара доктора произносит хриплым, низким голосом:

— Накорми меня. Я — пожиратель душ.