Оружейную освещает больше свечей, чем любую другую комнату, — пожалуй, три десятка, — словно это не святилище в память о тех, чьи жизни будут отняты этим оружием, а, напротив, алтарь в честь тех, кто нажмёт на спуск.

Окидывая взглядом ряд за рядом металлических стеллажей, Безымянный прикидывает: здесь пять или шесть тысяч стволов, инвентаря на миллионы долларов. По словам Джимми, товар оборачивается трижды в год.

Парень был напряжённым, туго заведённым праведной злостью, но теперь прежде подавленная горечь заостряет его лицо и проступает в голосе.

— Взятки, откаты, городские контракты, отданные друзьям семьи, пожертвования в липовый фонд Магинти, — всего этого им никогда не хватает. Ему ещё нужно зарабатывать на продаже оружия с чёрного рынка, чтобы бандиты и прочие зомби доказывали, какие они крутые, убивая маленьких детей, старух и людей, которые просто пытаются честно жить.

— Вроде твоего отца, — говорит Безымянный, кладя руку мальчишке на плечо.

— Вроде моего отца.

— С Магинти, а тем более с Уутоном, дело не только в деньгах. Вообще-то это почти не про деньги. Уутон последние годы притих, но долгое время он был повсюду в интернете — со своими тирадами и манифестами.

— Да. Я его пробил. Читал его дерьмо. Да кто он вообще такой был? Что он вообще сделал? Он хоть раз держал настоящую работу — был парикмахером настолько хорошим, что к нему записывались на каждый день? Всё, чем этот болван был всю жизнь, — мечтатель, которому снятся больные мечты; ненавистник, ненавидящий всё, кроме власти и смерти.

Под ладонью Безымянный чувствует, как по Джимми Фримену пробегает дрожь — наэлектризованный ток эмоций.

— Ты кое-что из себя представляешь. Твой отец гордился бы тобой. А теперь тебе пора уходить.

— Нет. Я здесь до самого конца.

Безымянный убирает руку с его плеча.

— Насколько мне сказали, это не входило в сделку.

В свете множества свечей мальчишка выглядит почти канонизированным мучеником.

— Если ты вызовешь копов, даже со всеми этими доказательствами, какой-нибудь судья его отпустит. Такие, как он, всегда выходят сухими из воды.

— Я не вызываю полицию. Система уже больше тридцати лет не способна разобраться с Магинти. А Уутон — из тех, кого слишком легко превратить в очередного героя контркультуры: его лицо на майках и плакатах.

Джимми оглядывает оружие так, будто каждый ствол здесь — тот самый, из которого убили его отца. Он снова встречается взглядом со спутником.

— Так что ты с ними сделаешь? Как вообще добиться хоть какой-то справедливости?

— В этом мире лжи справедливости мало, Джимми. Меня не интересует справедливость. Меня интересует истина. Это разные вещи. Я заставляю таких, как Магинти и Уутон, встретиться лицом к лицу с истиной — и с её последствиями.

— Какими?

— Тебе не нужно знать подробности.

— Но нужно.

— Тогда ты становишься соучастником.

— Это делает меня ответственным. Это разные вещи.

Безымянный обдумывает сказанное — и того, кто это сказал. Если Джимми и был мальчишкой, когда всё это началось, теперь он им уже не был.

— Ты не можешь заставить меня уйти, — говорит он. — Мне нужно знать, чем это закончится, что дело доведено до конца, что они заплатят за всех, кто погиб из-за них. Они не вооружают честных граждан. Они вооружают головорезов, заранее зная, что будет. Я хочу быть здесь ради… ради чего угодно.

Видение, в котором этого юношу сражает выстрел, похоже, не сбылось: опасность миновала, когда Магинти и Уутон оказались обездвижены. Иногда предчувствия — не о том, что обязательно случится, а о том, что может случиться, если Безымянный не будет осторожен.

Он уступает.

— Мы доведём это вместе. Но по-человечески иногда бывает жалость и к дьяволу. Может быть, через годы ты будешь мучиться… раскаянием.

— Не за этих дьяволов, — уверяет его Джимми.

В комнате с бархатными стенами, при свете настольной лампы и в отблесках свечей, расставленных на другой мебели, оба дьявола лежат на полу: на запястьях и лодыжках — пластиковые стяжки. У Уутона волосы свисают мокрыми прядями на залитое потом лицо: он вымотался, тщетно пытаясь вырваться. Магинти только что пришёл в себя и, похоже, думает, что сможет растворить свои путы потоком едких, ядовитых ругательств.

Безымянный предлагает им созерцать дуло Smith & Wesson. Нескольких секунд медитации над этой тёмной дырой достаточно, чтобы оба мужчины стали внимательнее. Безымянный описывает судьбу, которую они заслужили. Осуждённые так уверены, что надежды для них больше нет, так оцепенели, обдумывая ужас, который их ждёт, что не находят слов, — хотя до сих пор умели добиваться своего, превращая слова в ложь.