Высоко на галерее, в тридцати футах над полом, в темноте над подвесными лампами с коническими абажурами, которые выхватывают пятнами света собравшихся внизу виновных, Безымянный не может быть уверен, что именно сейчас произойдёт, но он готов почти ко всему.

Он предпочитает устраивать эти миссии так, чтобы мерзавцы по большей части стирали себя сами. Убивать — даже человеческий мусор вроде этих — может оказаться эмоционально тяжело, если делать это достаточно часто; но он никогда не уклоняется от того, чтобы нажать на спуск, когда это необходимо. Своё сострадание он бережёт для невинных.

Рис Дорбит выхватывает пистолет и стреляет с таким отсутствием всяких церемоний, что Дэнни Дойл не успевает даже закричать. Поджигатель, возможно, не поймёт, что с ним покончено, пока не умрёт и не переживёт тот последний выход из тела, когда смотришь сверху на собственный труп и задаёшься вопросом о мудрости своих жизненных выборов, — если, конечно, такое вообще бывает.

Нельсон Уоллес, глубоко коррумпированный, но не привыкший убивать людей собственными руками, очевидно, истолковывает, возможно, импульсивную казнь Дойла Рисом Дорбитом лишь как первое убийство. В панике, ожидая, что сейчас застрелят и его — хотя бы потому, что он стал свидетелем убийства Дойла, — Нельсон выхватывает пистолет из кобуры на поясе под курткой и в упор выпускает в Риса три пули, убивая его.

Гектору Диасу такой порыв явно не по душе. Его грамматика корява, но сам он быстр и грациозен, и оружие у него в руке уже тогда, когда Нельсон стреляет в третий раз. И Рис, и Нельсон щедро сорят патронами, а Гектор более бережлив. Когда от среза ствола до черепа цели всего три фута, ему хватает одной пули, чтобы просверлить мозг Нельсона, проложив выходной туннель для души пожарного следователя — если она у него есть.

Поскольку маловероятно, что Гектора замучит такая совесть, которая доведёт его до самоубийства, Безымянный стреляет по нему сверху из гладкоствольного Wilson Combat/Scattergun Technologies 870 со складным укороченным тактическим прикладом SpeedFeed IV-S и пистолетной рукояткой. Ружьё оставила здесь команда Туза. Угол далеко не идеален, галерея — не самая устойчивaя огневая позиция, да и отдача мешает. Однако три двенадцатикалиберных выстрела, сделанных примерно за две секунды, укладывают смертоносный град, от которого не ускользнёт даже человек с физической грацией Гектора.

Поскольку у него нет отпечатков пальцев, он оставляет дробовик на галерее.

Он выходит со склада. Подгоняет фургон департамента общественного здоровья к кварталу от отеля. Бросает его там. Он больше ему не нужен.

В своём люксе он заказывает по рум-сервису бутылку хорошего каберне совиньон. Он не ужинал. Не важно. Аппетита у него сейчас нет.

Когда официант приносит вино, Безымянный оставляет двести долларов чаевых. У него есть привычка к чрезмерно щедрым чаевым. Он не знает почему. Он не ищет таким образом одобрения. Он испытывает короткое удовольствие от радости получателя, но мотив у него сложнее; возможно, ответ скрыт в его незапомненном прошлом.

Он гасит свет и садится в кресло в гостиной люкса, пьёт каберне при свете грозы.

Эти четверо отвечали за множество убийств. Это одна правда. Они лежат мёртвыми на складе. Это другая правда.

Регина Белмонт, теперь у сестры в другом штате, будет считать это справедливостью. Это не справедливость. Справедливость её подвела.

Кто-то назвал бы это местью. Это не месть тоже — потому что ни один родственник или друг жертв этих четверых не участвовал в выборе цели.

Он думает об этом как об обещании высоких технологий, которые демократизировали поиск доказательств: любой первоклассный хакер способен узнать то, что знает любое правоохранительное агентство, — если ему не лень вглядеться в факты и действовать на их основании.

Вино превосходно. Виноделие — одно из многих искусств человечества, которые украшают мир.

Первый бокал приносит небольшую толику утешения. Но как нет конца красоте, которую одни способны создавать, так нет конца и ужасам, которые совершают другие. Ливень за окнами кажется неумолимым, но он закончится. Природный, чистый дождь со временем закончится; а вот насилие, красный дождь — нескончаемое зло этого мира — без передышки. С этим злом ничего нельзя сделать, кроме как выявлять его светом правды.

К тому времени, когда он наливает второй бокал каберне, он уже может отойти от недавней бойни и вернуться мыслями к видению, которое обрушилось на него вчера вечером в этой комнате.

Румяная девчушка с ямочками, плюшевый кролик, голубая цапля, белокурая официантка, угрюмый бородатый мужчина, арочная башня, залитое дождём шоссе, скользящие-сталкивающиеся-переворачивающиеся машины… и плюшевый кролик в отрубленной детской руке.

Завтра? В следующем месяце? В следующем году?

Или он ошибается, думая, что это проблеск будущего? А если это воспоминания, вырвавшиеся из хранилища амнезии? А если он знал ту девочку с кроликом с висячими ушами? А если она была ему дорога? А если она была его дочерью?

In vino veritas. Говорят, что истина — в вине, но это вино, каким бы отличным оно ни было, не помогает ему разобрать ни то, что было, ни то, что будет, среди всех этих «а если».

Позже, когда он ложится в постель, лежит на спине и кладёт голову на подушку, он знает: он заснёт, как всегда, через минуту. Он думает о Регине Белмонт, которая лежит без сна и мучается памятью о смерти своих детей. Он задаётся вопросом: что будет, если он не назначит себе время пробуждения заранее. Возможно, он больше никогда не проснётся. Подумав, он шепчет: «Шесть часов утра».