Дэнни Дойл приезжает один — на «Ламборгини Хуракан», которая, вырываясь из шторма, рычит так, словно её не изготовили на заводе, а породили молния и гром.

Поджигатель — подтянутый, но на вид довольно безликий мужчина: аккуратно подстриженные светлые волосы, белёсые брови, почти исчезающие на лице, глаза бледно-голубые, как яйца малиновки, кожа такая гладкая, что ему, кажется, вовсе не нужно бриться, и зубы — белые и безупречные, как фарфор Lladró.

Голос у него мягкий, успокаивающий, как у психотерапевта, а энтузиазм — как у футбольного тренера, всегда уверенного, что сезон будет чемпионским. Он обожает говорить об огне: базовые реакции окисления, скорости тепловыделения, электрические причины, химические причины…

Если Безымянный собирается убить этого человека — или подставить так, чтобы его убили, — он хочет знать, кто он, чем он является помимо механика огня, есть ли в нём хоть какие-то искупающие качества, которые хоть в малой степени смягчают его ответственность за человеческие страдания, возникающие, когда один из его пожаров приводит к непреднамеренному «побочному ущербу».

Дойлу нравится, насколько склад горюч: деревянный каркас стен и замысловатые стропила; тысяча — а то и больше — деревянных поддонов. Но он бы предпочёл увидеть здесь побольше пластика. На фунт древесина отдаёт 8000 БТЕ тепла, а пластик — 16000 БТЕ.

Перекрикивая канонаду грома и бешеные батальоны дождя, он говорит:

— Вы хотите, чтобы огонь был как можно жарче и как можно дольше. Чем горячее и дольше он горит, тем меньше остаётся улик.

— Я завезу стеллажи — на восемнадцать тысяч собачьих игрушек, сделанных в Китае, — лжёт Безымянный. — В США их продавать нельзя. Токсичные химикаты в синтетическом волокне. Я купил по шесть центов за доллар. Для страховки в книгах проведу по полной оптовой.

— Сладко, — говорит Дойл. — Я почти так же презираю страховые компании, как люблю огонь. Некоторые синтетические волокна горят так же жарко, как пластик.

Они стоят рядом с клеткой в человеческий рост — из брусьев и толстой куриной сетки. Дойл не находит в ней ничего странного.

Безымянный говорит:

— Ещё у меня двенадцать тысяч кукол — двадцать шесть долларов оптом. Резиновые и пластиковые детали, часть может оторваться, ребёнок проглотит. Производителю Комиссия по безопасности потребительских товаров показала большой палец вниз. Я заплатил по четырнадцать центов за доллар. Только на куклах — триста тысяч чистыми. Потом будет всякая распродажная мелочь, которую я взял со скидкой семьдесят процентов от опта. Так что содержимое и здание… я рассчитываю на два миллиона четыреста тысяч после расходов.

— Я в деле. Винс Карданцио, наверно, сказал вам, что я не из обычных поджигателей. Я — «Роллс-Ройс», а не «Мазда». Я беру десять процентов. Авансом.

— Без проблем. Ваша репутация меня впечатляет, мистер Дойл, и я ценю вашу экспертизу. Более того, я надеюсь, вы посоветуете мне, как расставить стеллажи, чтобы они направляли потоки воздуха и не перекрывали огню кислород.

Дойл выпрямляется, польщённый похвалой.

— Сегодня ночью всё промерю лазером, завтра сделаю план расстановки.

— И ещё одно. Я это затеял, потому что прижало, но мой бизнес — игрушки, дети и собаки. Я люблю детей и собак, так что, естественно, я переживаю…

Дойл хмурится. Ему не нравится слово «переживаю». Он оптимист, человек действия.

— О чём переживаете?

— Я не хочу, чтобы какой-нибудь пожарный погиб или пострадал. У него, может, дома дети.

Лицо поджигателя светлеет.

— У меня есть контакты. Им скажут подходить к этому делу осторожно, без этого безбашенного дерьма, как в старом фильме Рона Ховарда про пожарных. Никто даже палец не ушибёт.

— Я просто переживаю… Помню тот ужасный пожар пару лет назад: двое детей погибли, мальчик и девочка. Мать тоже сильно обгорела, говорила, что это был поджог.

Улыбка Дойла — улыбка Будды, который знает: человеческие беды преходящи и не имеют значения.

— Вы про тот пожар в книжной лавке, над ней квартиры. Дом был древний, развалюха, ему и поджог-то не нужен был — пожар, который сам себя ждал. Это не моё, — врёт он; ещё как его. — Да и вообще, всякое случается. Случается со всеми. Но детей здесь не будет.

Безымянный достаёт из внутреннего кармана пиджака маленький флакончик с помпой-распылителем.

— Что это? — спрашивает Дойл.

Вместо ответа Безымянный брызгает ему в лицо хлороформом — в упор.

Бледно-голубые глаза поджигателя бледнеют ещё сильнее. Когда он складывается на пол, словно у него нет костей, он облизывает губы — потому что у хлороформа сладковатый вкус.