Этого слишком много. Люсия измотана осадой, которую ведёт призрак, уже больше пяти часов, а теперь ещё и это… это чудовище.

— По двадцать блоков сигарет на каждое Рождество, — говорит Вальжан; её кислые зелёные глаза — дымные лужицы яда. — Просто табак, даже не «Мэри Джейн», и ни доллара, чтобы помочь твоей бедной старой матери.

Прижавшись спиной к стеллажам, Люсия медленно поднимается на ноги — не меньше напуганная этим явлением, чем всем, что было до него.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла забрать своё. Двадцать лет — ни доллара от плоти моей, от крови моей, а Шепард Шоу обращается со мной как с королевой, привозит сюда на своём частном самолёте.

— Шепард Шоу? Ты, старая обкуренная мразь, у тебя деменция от травы. Шепард Шоу давно умер.

— Он не мёртвее меня. Говорит, что поступит со мной по справедливости, — и поступает; и всё продолжает поступать так, как ни один мужик не поступал. Какая ты неверная дочь — может, в тебе больше мужского, чем женского: снаружи одна шлюха, а внутри — жадный похотливый мужик. Наверняка сифилитичка. Меня от тебя тошнит.

Двадцать лет назад Люсия сбежала от постоянной брани этого существа. Сейчас она чувствует себя куда сильнее раздавленной и затравленной Вальжан, чем «Helter Skelter» и вонью кремации.

— Шепард Шоу? Шепард Шоу был моим тупым качком-парнем в старшей школе, врущим дерьмом. Я убила его в свой шестнадцатый день рождения.

Глаза Вальжан распахиваются, выпученные, как у летучей мыши.

— Это так звали мальчишку, части которого ты принесла домой в банке?

— Те части, которые лживый слизняк ценил больше всего, — подтверждает Люсия. — Мы закопали пакет с ним на заднем дворе.

Вальжан приводит мудрость веков:

— Ни один убитый мужчина, если его оскопили между первым ударом и смертельным, не сможет преследовать убийцу.

Её лицо, копчёное временем, складывается в демоническую улыбку.

— Ты так и не сказала мне, что сделала с остальным.

— Чёрт, и правда у тебя деменция. Я же сказала. Я украла моторную лодку, вывезла его в Мексиканский залив, обвесила цепями и столкнула за борт. Что ты здесь делаешь? Я не хочу, чтобы ты была здесь.

— Пришла забрать своё.

— Здесь ничего не твоё, ты, старая раковая свинья. Ни цента.

— Пришла за своей долей того, за что ты убивала этих мужей.

— Ты их не убивала. Всё, что я получила, — моё.

— Я расскажу копам, как ты убила этих мужей.

— Посмотри на себя, выжившая из ума карга. Никто тебе не поверит.

И тут появляются кошки. Пять упитанных белых кошек лениво вьются вокруг ног Вальжан, заходят в кладовую. Сразу же принимаются вылизывать загустевшую кровь.

Внезапное появление матери — уже слишком, а это слишком, умноженное на десять. Другие белые кошки, задолго до этих, были причиной её ночных ужасов в детстве.

— Помнишь, — спрашивает Вальжан, — как я клала их к тебе в кроватку, а потом в постель, чтобы они расцарапали тебе лицо и навсегда оставили шрамы, если во сне ты скажешь хоть слово против меня. Чтобы они высосали из тебя дыхание жизни, если решат, что ты можешь предать меня.

Люсия содрогается от воспоминания.

— Тогда их было восемь. Восемь кошек в моей кроватке, когда я была маленькой, в моей постели.

— Я приведу ещё двадцать, чтобы они правили этим домом, — говорит Вальжан, — пока ты не расскажешь, как убила каждого мужа и кого ещё убила. Тогда я буду владеть тобой и заберу всё, что мне причитается. Я буду владеть тобой.

Кошки вылизывают кровь и поворачивают на Люсию свои сияющие глаза.

Люсия не сможет отбиться от двадцати пяти кошек, подчинённых Вальжан. Люсия не сможет выносить Вальжан.

— Джонни утопил Феликса Стоссела, а я прирезала Джонни. Сэма Роскина я сделала, когда он спал под «Амбиеном», — вколола ему грязь. Человек по имени Кэри застрелил Майкла за меня в Париже, а через два дня я перерезала ему горло. Я заплачу тебе. Слышишь, ты, злобная старая сука? Я заплачу. Но ты не можешь оставаться — ни с кошками, ни без кошек. Даже я больше не могу здесь оставаться: здесь больше нет покоя, нет покоя ни в одном из домов, которые я получила от Майкла.

Вальжан прижимает левую ладонь к левому уху и, кажется, говорит с кем-то, кроме Люсии.

— Нет. Ещё нет. Нет, этого недостаточно.

Холодный дождь отчаяния прокатывается по Люсии.

— Я сказала, что заплачу, чтоб тебя. Я заплачу, заплачу. Но мы не можем здесь оставаться. Это может начаться снова. Майкл может вернуться.

— Я хочу, чтобы она была на коленях, — заявляет Вальжан, всё ещё прижимая руку к левому уху. — Я хочу, чтобы жадная свинья стояла на коленях и извинялась за то, что столько лет гадила на меня. Люсия, на колени.

Отчаяние превращается в панику. Люсия отчаянно хочет выбраться из кладовой, выбраться из дома. Проявившаяся кровь, которая станет для неё смертью, если она прикоснётся к ней; кошки, которые её задушат; мегера, призванная сюда какой-то тёмной силой, непостижимой разуму: это слишком, слишком, невыносимо; сердце грохочет, дыхание застревает в груди.

— Думаешь, ты такая красавица, — говорит Вальжан, — а я вижу только личинку, замаскированную под человеческую кожу. Твой отец был личинкой, и ты личинка, и ты встанешь на колени!

Если ей придётся наступить в кровь — пусть. Если кошки с визгом вскарабкаются ей на ноги в бешеной ярости — пусть. Люсия тянется под полку кладовой, щёлкает кнопкой на механических ножнах, освобождает оружие и бросается вперёд с ножом, поднятым высоко, чтобы вонзить его со всей силой в грудь Вальжан.

У карги тоже нож — в костлявой правой руке; она вскидывает его от бедра, где прятала. Угол атаки у неё короче, а значит, удар быстрее. Лезвие распарывает Люсии живот, вскрывает её с такой ужасной эффективностью, что она роняет оружие и падает, умирая, к ногам матери.