Люсия приходит в себя волнами нарастающего сознания; тошнота прокатывается по телу. Вокруг густая тьма, и она не понимает, где находится.

Потом вспоминает: своя спальня; свет мигает, гаснет; хриплый голос — Майкла? — словно из распадающегося горла и рта; холодное острое прикосновение... чего-то.

Она не помнит, как оказалась на кровати, поверх стёганого покрывала, но вот она здесь.

Лёжа совершенно неподвижно, она напряжённо прислушивается, пока сознание проясняется. Звука нет, но она чувствует: она не одна.

Происходит нечто необыкновенное, но Люсия не боится. Она и сама необыкновенная и способна превзойти любую угрозу.

Если дух Майкла и вправду пересёк полмира — из Парижа — чтобы преследовать это место, то он не может причинить ей вреда: не сострадательный Майки, раздавший больше половины состояния, которое заработал. При жизни он был мягкосердечным дураком, всегда застенчиво спрашивал разрешения заняться с ней любовью и, когда она позволяла, казался благодарным. Он и понятия не имел, что её лицо и тело — оружие в арсенале не менее надёжное, чем наёмники, которых она нанимала, и гиподермический шприц, которым она сама впрыскивала своему второму мужу, Сэмюэлу Роскину, тщательно выращенную грязь, пока он спал.

И если Майки вздумал таскаться призраком по этому дому, Люсия изведёт его дух так, что он пожелает умереть дважды. Он узнает всю глубину её презрения: каким уродливым она его считала, как её отвращало его прикосновение.

Она садится на край кровати и включает лампу на прикроватной тумбочке, наполовину ожидая увидеть жуткую полупрозрачную фигуру, слепленную из эктоплазмы, — но она одна.

Поднимаясь, она замечает, что чемодан, который она собирала, по-прежнему стоит на кровати. Нет. Уехать из дома в отель — неверный ход. Никакой жалкий призрак не выгонит её из этого комфорта и роскоши, которые она заслужила, почти три года терпя Майкла.

Её внимание приковывают три странных серых мазка на бледно-золотистом покрывале. Нахмурившись, она проводит пальцем по одному из них и подносит палец к носу. Растирает это между большим и указательным — и снова нюхает.

Пепел. Такой мелкий, что кажется слегка жирным.

Где-то в доме, в какой-то дальней комнате, едва слышно возникает музыка.

«Yesterday» группы The Beatles. Майкл был битломаном.

Если это идёт через домашнюю музыкальную систему и если песню наколдовал дух — почему она не звучит здесь, в спальне? Печальная мелодия словно нарочно тянет её искать источник.

Под разной мебелью в спальне спрятаны три злобно острых ножа в механических быстросбрасываемых ножнах, но она не утруждается достать ни один. Нож ничего ей не даст, если нарушитель — призрак. И потом, если это Майкл, вид вооружённой Люсии доставит ему удовольствие: он решит, что сумел её напугать.

На стене рядом с открытой дверью в коридор верхнего этажа — целый отпечаток ладони, оставленный пеплом. В нём что-то не так. Люсия вглядывается — и постепенно понимает: отпечатков пальцев нет.

Она велела кремировать Майкла в Париже. Пепел не может сам собой сложиться в ревенанта, в странного голема, который ходит в человеческом облике. Да и вообще, от тела остаётся удивительно мало пепла. К тому же его пепла здесь, в доме, нет. Привезя останки из Франции, она выбросила безымянную погребальную урну в мусорный контейнер за супермаркетом.

Yesterday...

Едва слышная печальная музыка приводит её в кабинет на первом этаже — оттуда она и идёт. Здесь громче. Полки до сих пор заставлены любимыми книгами Майкла; их следовало выбросить или продать. Скучный сукин сын вечно торчал носом в книге.

— Не устраивай драму, — одёргивает она. — Ты при жизни был пресным как молоко, и у тебя нет того, что нужно, чтобы быть крутым духом.

Громкость музыки падает до тишины — и тогда телевизор раздувается светом. Его тупое лицо снова заполняет экран; его видно сквозь метель помех и шевелящихся теней.

— Убийство, — говорит фантом. — Убийство, убийство, убийство.

— Только то, чего ты заслуживал.

Того, кто отказывает духу, нельзя им преследовать. Это истина, хорошо известная тем, кто знает, что призраки реальны. Сознательно или бессознательно — из-за вины, страха, любопытства — нужно пригласить внимание духа.

Она ничего не приглашала и не намерена это терпеть. Она поворачивается спиной к телевизору и выходит из комнаты.

Она должна показать ему, что он не в силах выбить её из колеи и что ему следует раствориться в забвении, которого он заслуживает. Раньше она разложила ужин по тарелкам, но так и не поела. Она продолжит вечер, как и планировала.

Свет тускнеет, вспыхивает ярче, снова тускнеет — и, входя на кухню, она наступает на что-то хрустящее.

Под босыми ступнями — два разбитых куриных яйца. Третье лежит целым. Раньше их здесь не было.

Внутренним слухом — голос матери: Если женщина когда-нибудь наступит на яичную скорлупу, значит, скоро она сойдёт с ума. От этого не уйти.

Скорлупа была целой, когда Люсия наступила, но содержимое не выплеснулось. Яйца пустые.

Если разбить яйцо, а в нём нет желтка, смерть близка. В этих яйцах нет ни желтков, ни белков.

С экрана кухонного телевизора знакомым лицом доносится скандирование:

— Убийство, убийство, убийство, убийство…

Из потолочных динамиков льётся музыка — ещё одна песня The Beatles, на этот раз с жёстким напористым ритмом; в голосе Джона Леннона слышна настоящая, подлинная угроза: «Run for Your Life».

Со всем этим что-то не так. Майкл не был таким и не мог бы стать таким. Но он несомненно здесь.

Её первый план — уехать в отель — снова кажется привлекательным. По мере того как музыка звучит всё громче, угроза в ней отскакивает от каждой поверхности.

Она поворачивается спиной к кухне, целеустремлённо идёт к лестнице, не показывая страха, и поднимается на второй этаж — переодеться и быстро закончить собирать чемодан.