В двух днях и четырёхстах воздушных милях от Скоттсдейла, назвавшись Нэйтаном Броком, Безымянный ведёт чёрный «Кадиллак Эскалейд» сквозь позднеутренние пробки Лос-Анджелеса — к офисам «Колд Кокд Филмз» в Санта-Монике. Внедорожник оставили для него на парковке у терминала частной авиации в аэропорту Лонг-Бич; электронный ключ был спрятан в металлической коробочке, примагниченной к блоку двигателя.

Он не бывал здесь последние два года, и всё же отлично ориентируется, а значит, в период жизни, стёртый амнезией, он уже был знаком с Большим Лос-Анджелесом. Он подозревает, что этот барьер в памяти был создан намеренно — возможно, даже с его согласия.

Не каждый заказ требует, чтобы он убивал, но когда требуется — он убивает известных убийц, до которых закон не дотягивается или которых суд по той или иной причине оправдал. Хоть за его спиной и стоит грозная организация с колоссальными ресурсами, остающаяся для него загадкой, отпечатки пальцев у него удалены — ради его же защиты. Лучше не оставлять следов вовсе.

Офисы «Колд Кокд» занимают четвёртый этаж четырёхэтажного здания из гладкого тёмного стекла и нержавеющей стали.

Юная блондинка-администратор выглядит так, будто уже должна быть кинозвездой. Так же, как и смуглая красавица цвета полированного махагона, которая ведёт его в офисный блок Моргана Роскина, владельца продакшн-компании.

Огромный внутренний кабинет: белый мраморный пол, смягчённый ковром тончайшей тибетской шерсти; три стены из чёрного гранита, на одной — громадное полотно Роя Лихтенштейна ценой в миллионы; и исполинский письменный стол со стальной столешницей, совершенно пустой. Большой чёрный диван буквой «Г» и четыре удобных белых мягких кресла от Roche Bobois образуют зону, где обсуждают кинопроекты и накидывают сюжеты, не стесняя себя рамками.

Морган Роскин — сорок один, бритая голова, трёхдневная щетина, бледно-зелёные замшевые лоферы, узкие чёрные джинсы, чёрный пуловер и одна серьга — плюхается на длинную часть дивана, а Безымянный садится на короткую, и Роскин говорит:

— Значит, частный сыскарь.

Безымянный протягивает ему одну из четырёх гравированных визиток, оставленных для него в «Кадди».

— Я не вправе говорить, на кого работаю.

— Но ты пытаешься прижать эту шлюху, верно?

— Люсию Риккенбах, да.

— Риккенбах, значит? И как это третий муженёк отдал концы?

— Они были в отпуске в Париже. На ресторан совершили теракт. Погибли четверо, включая Майкла Риккенбаха.

— А где была мисс Сиськи-и-Задница?

— Пошла в дамскую комнату за пару минут до того, как всё случилось.

— Удобно. Я бы ей паяльной лампой лицо выжег. — Накал его ненависти неприятно поражает. — Этих террористов поймали?

— Нет, — говорит Безымянный. — Он был один. Ударил быстро — и растворился.

— Интересно, когда и как она прикончила этого «террориста». Сколько старый Риккенбах оставил этой блондинистой куче дерьма?

— Наследников у него не было. Всё досталось ей. Больше семидесяти миллионов.

— Сэм, мой старик, был кобелём — чуть ли не ходил с расстёгнутой ширинкой, чтобы времени не терять. Моя мать терпела это вечность. А потом он с ней развёлся и женился на Люсии Лектер — сестричке Ганнибала.

— Брачный контракт подписывали?

— Ещё бы. Но дурак так рвался залезть к ней в трусы и не вылезать оттуда, что по контракту ей полагалось пятьдесят миллионов. Которые она и получила всего через четырнадцать месяцев брака, когда он окочурился.

— Ваш отец умер от сепсиса?

— Бешеная бактериальная инфекция крови. Септический шок. Налетело будто из ниоткуда — явной раны-источника не нашли, хотя вскрытие показало начальный цирроз. Сепсис — штука мерзкая и развивается стремительно. Когда его привезли в реанимацию, органы уже были серьёзно повреждены. Мы все ненавидели Люсию, но не думали, что это как-то связано с ней. А потом старика кремировали, хотя он этого не хотел, — и мы стали гадать: а не вколола ли эта злобная сука ему пару здоровенных шприцев с нечистотами или чем-то таким, может, прямо в вену на руке.

— Почему он вообще позволил бы Люсии сделать ему укол?

— Он страдал бессонницей, может, думал обо всех, кого кинул в бизнесе. Почти каждую ночь он принимал «Амбиен». Его вырубало наглухо. Она могла бы вкачать в него хоть весь септик — он бы и не проснулся. Я бы ей кишки выпустил, как рыбе, если бы мне это сошло с рук.

Учитывая, что особой любовью к отцу он, похоже, не пылал, ядовитая злоба Моргана Роскина была такой горькой, что Безымянный невольно задумался.

— Вы с сестрой унаследовали по триста пятьдесят миллионов, верно? Люсия получила всего пятьдесят.

— Я всю жизнь хотел делать кино — настоящее, бессмертное искусство. Старик не дал бы мне денег даже на десятиминутную короткометражку. Триста пятьдесят миллионов сразу сделали мне имя. Мы сняли девять фильмов — качественное дерьмо, от и до. Один — большой кассовый успех. Один — средний. Два вышли в ноль. Пять ушли в минус. В этом бизнесе если попадаешь — то попадаешь крупно. А если проваливаешься, то можешь за год спустить состояние. «Колд Кокд» держится неплохо, но эти пятьдесят миллионов я бы всё равно предпочёл.

— Двадцать пять, — сказал Безымянный. — Ваша сестра получит половину.

— Да пошла эта бешеная ведьма, — сказал Роскин. — Она не отличит искусство от яблочного пюре. Она творческая примерно как куча дерьма.

С этого момента разговор покатился под откос, но как раз когда Безымянный уже собирался уйти, Роскин сказал кое-что полезное.

— Надеюсь, Люсия права насчёт призраков. Вот это была бы карма.

— Что вы имеете в виду?

— Шлюха — суеверная идиотка. Однажды уронила ножницы и заявила, что старик обязательно должен их поднять. Если тот, кто уронил ножницы, сам их поднимет — он перережет себе удачу. Моему отцу это казалось милым. Она бы могла насрать прямо на обеденный стол — и ему бы тоже показалось милым. Наступить на паука — к несчастью. Наступить на муравьёв — к дождю. Она во всё это верила.

— А при чём тут призраки?

— О, в них она тоже верит. Она сделает крюк миль в пятьдесят, лишь бы не проезжать мимо кладбища. Надеюсь, мой отец вернётся за ней. Если этот старый ублюдок решит преследовать её по-настоящему, тысяча экзорцистов не сумеет от него избавиться.