У Безымянного неделя отдыха. Та часть двадцати тысяч наличными, которую он не потратил на этом задании, теперь в его распоряжении: трать как хочешь. Он пересекает Калифорнию и едет на юг, в живописный прибрежный городок Кармел, где снимает мотельный номер под именем Кентона Мэллори и платит наличными за неделю вперёд.
В Кармеле множество отличных маленьких ресторанчиков. Он ест три превосходных раза в день, не думая о калориях: всё лишнее он сжигает, гуляя по холмам милого городка и бегая по пляжу. Чаевые в двести процентов быстро делают его желанным посетителем где бы он ни появился.
В эту спокойную неделю у него полно времени для раздумий. Он снова и снова возвращается к одному: жёсткий ли он человек лишь в том смысле, в каком это слово употребил Салазар. Специалист имел в виду жёсткий не как синоним жестокого, а в значении: не склонный к сентиментальности, не прощающий зла, стоический.
Кем бы он ни был в прежней жизни, за завесой амнезии, возможно, тогда он и вправду был жесток, но сейчас — нет. И он сентиментален во многом: дети, собаки, страдание невинных.
Но он признаёт: злодеям он не прощает. Прощение — дело священников, а он не священник и не хочет им быть.
Когда речь о жестоких преступниках, он не склонен к сентиментальности. Ему безразлично, какое — если оно вообще было — насилие или какие ещё переживания могли искривить Палмера Оксенвальда в юности. Его заботят те, кто стал мишенью убийцы, — и те, кто любил их и потерял. В отношении людей, совершающих самые страшные преступления, он не верит ни во вторые шансы, ни в возможность исправления. Для них он не признаёт ни жалости, ни милосердия. Он верит в голодных горных львов и в справедливую расплату за страдания всех маленьких зверушек.
Он — безымянный в мире, где имя есть почти у всего, вплоть до мельчайших микробов, — и всё же это мир глубоких, неистощимых тайн, включая смысл всего сущего. Он подобен току в электрической цепи — силе, с которой приходится считаться, — и всё же задаётся вопросом: какая сила, проходя через цепь, приводит ток в движение?