В среду утром, ещё до рассвета, он уже в пути, едет на север по шоссе США 395 — в суровые пустоши Мохаве. Убывающая луна почти ничего не показывает в окутанной ночью пустыне, и вскоре по обе стороны трассы не видно ни единого огонька жилья.

Через восемьдесят пять миль и час езды он останавливается в городке Риджкрест — быстро позавтракать в ресторанчике при мотеле Carriage Inn. Он заканчивает есть, когда текстовое сообщение сообщает: цель будет на Агерберри-Пойнт, ловит рассвет и эффектный свет ближайших часов.

Подкрепившись, он продолжает путь по трассе штата 178, к Национальному парку «Долина Смерти». Перейдя на трассу штата 190, спустившись в долину Панаминт и поднявшись на хребет Панаминт, он видит, как на востоке небо розовеет и светлеет до кораллового. Солнце появляется с термоядерной яростью.

В каньоне Эмигрант он сворачивает направо на грунтовку. Проезжает мимо давно исчезнувшего бумтауна Харрисберг и некогда знаменитой шахты «Эврика» — к Агерберри-Пойнт, откуда открывается головокружительный вид на Долину Смерти, более чем на шесть тысяч футов ниже. Внедорожник цели стоит здесь.

Его зовут Палмер Оксенвальд, и его внедорожник — большой белый Mercedes GL 550. В сознании большинства людей «мерседес» равен респектабельности, и это факт человеческой психологии, подтверждённый тысячей фильмов: чёрные машины часто кажутся зловещими, а яркие или белые — почти никогда. Нет сомнений: GL 550 он выбрал, учитывая именно это.

Безымянный паркует свой белый «Авиатор» по другую сторону грунтовки от «мерседеса». Для этой первой встречи он не надевает ни лёгкий спортивный пиджак, ни плечевую кобуру с пистолетом — держится непринуждённо, в джинсах и простой белой футболке.

Согласно показаниям «Авиатора», температура — восемьдесят градусов по Фаренгейту даже в этот ранний час. Выйдя из машины, он ощущает воздух жарче этого. Он зевает, потягивается и перекатывает шеей, словно разминая затёкшие мышцы.

То, что здесь выживает из растений, столь же безымянно, как и он сам, — формы измученные, искривлённые. Камня в избытке. Россыпь щебня. Песок из мелких зёрен кварца. В эту минуту раздувшееся солнце давит на воздух, и даже слабейший ветерок не тревожит этих властных высот — всё неподвижно, словно время остановилось и теперь наступила вечность.

Оксенвальд установил штатив, к которому закреплена одна камера, и ещё снимает с рук, с помощью Rolleiflex. Здесь одиноко в любое время, особенно сразу после восхода в пылающее июньское утро, но именно в самых одиноких местах этот фотограф может делать всё, что ему хочется.

Простая тканевая палатка, закреплённая на GL 550, имеет крышу и три стены. Она открыта к виду — тенистое убежище, откуда можно продолжать съёмку или сделать перерыв, когда прямое солнце становится невыносимым. Укрытие даёт уединение от редких машин, которые могут появиться на грунтовке, и, несомненно, служит местом и для других занятий.

Безымянный пересекает грунтовку. Оксенвальд словно бы его не замечает, но он человек с обострёнными чувствами и ничего не упускает.

Он оборачивается лишь тогда, когда Безымянный говорит:

— Потрясающий вид, правда?

Оксенвальд улыбается и кладёт Rolleiflex на небольшой складной столик, не раздражаясь из-за того, что его отвлекли. Он живёт ради таких отвлечений — если любопытствующий относится к определённому типу. Безымянный не из этого типа, но Оксенвальд всё равно дружелюбен и учтив, потому что грубость или сухость могли бы вызвать подозрение.

Фотограф создан для обложки GQ. Двадцать девять лет, рост — около шести футов двух дюймов, красивый какой-то трогательной красотой, мускулистый, загорелый. Светлые волосы подстрижены с педантичной точностью так, чтобы казаться небрежно срезанными; тщательно уложены так, чтобы выглядеть растрёпанными ветром — словно нынешняя неподвижность только что сменила шквал. В белой майке, в светло-серых летних брюках, которые могли бы быть от Berluti, и в белых кедах Converse он смотрится ярко — харизматично, но не угрожающе.

— На какой-нибудь журнал работаете? — спрашивает Безымянный.

— Нет, сэр. Никаких заданий. Снимаю то, что меня по-настоящему увлекает.

Безымянный становится разговорчивым.

— Ну, с такой аппаратурой вы явно не любитель. Значит, художник. Следующий Ансел Адамс, Эдвард Стайхен? В цвете работаете или в чёрно-белом? Я вот предпочитаю последнее.

— Я тоже. Тень и свет. Фактура и форма. Значит, вы разбираетесь в фотографии?

— Я знаю, что мне нравится. Я не эксперт. И ещё я думаю: многие чёрно-белые фильмы выглядят лучше почти всего, что снято в цвете.

Улыбка Оксенвальда тёплая, манеры почти застенчивые.

— Ну, я не из лиги Адамса и Стайхена. Мне хочется думать, что мои работы — искусство, но сейчас мало какие галереи вообще представляют фотографии, не как тогда, когда эти ребята были на пике. Таинственность исчезла, понимаете. Каждый Джо и Джейн со смартфоном считает себя гениальным фотографом.

Безымянный кивает.

— В основном — котят, щенков и самих себя. У вас есть онлайн-галерея работ?

— Палмер Оксенвальд точка ком. Купите один-два пронумерованных отпечатка. Мне нужны новые ботинки.

— Загляну, — говорит Безымянный и указывает на GL 550. — Но похоже, у вас и так всё неплохо.

Оксенвальд улыбается и пожимает плечами.

— В любом случае, — продолжает Безымянный, — я остановился потому, что увидел, как вы шли там, у обрыва, с камерой у лица, и меня прямо пробрало.

— Я так же уверен на ногах, как мул.

— Может быть. Но вот это место… не хочу звучать суеверно, однако у него очень дурная энергетика.

Оксенвальд склоняет голову набок.

— Почему?

— Девять лет назад молодая пара, в свадебном путешествии, приехала сюда на своём Ford Explorer — полюбоваться видом. То ли шина лопнула, то ли управление потеряли, никто не знает, но они сорвались вниз. Того, что осталось в шести тысячах футов ниже, властям не хватило даже для того, чтобы понять — почему.

Лицо фотографа мрачнеет.

— Жутко. Но девять лет… а жизнь идёт своим чередом. Едва ли можно сказать, что место проклято.

— Только это повторилось четыре года назад. Пожилая пара, под семьдесят. То же место. Коронер сказал, удар был такой силы, что они и их Mercury Mountaineer слились — как один машинно-человеческий организм.

Оксенвальд, взглянув в сторону обрыва, говорит:

— Страшновато. Чёрт, вы умеете нагнать жути. Вы местный, мистер… ?

— Кентон Мэллори. Нет, не местный.

То, что он не местный, — правда. Дальше — ложь.

— Я был здесь в трёхдневном отпуске примерно через месяц после того случая с пенсионерами. Внизу, в Фёрнас-Крик, люди ещё ходили встревоженные.

Фотограф снова косится на обрыв.

— Может, я уже снял то, за чем приехал. Всё равно свет меняется.

— Всё дело в свете, — говорит Безымянный.

Оксенвальд согласно кивает.

— В свете и в тени.