В зелёном свете кошмара ход поворачивает влево, вправо, влево — и всё ниже, ниже. По этому пути древний талый поток прокладывал себе дорогу в камне, когда льды толщиной в мили уступили более тёплым временам: тысячи столетий самой терпеливой резьбы.

Ещё один грот — и ещё один под ним. И наконец тихий шорох падающей далеко вверху воды перестаёт отдавать эхом от окружающих стен.

Нынешний, колоколообразный зал имеет пол, в котором слои породы сдвинулись — возможно, при землетрясении, случившемся ещё до того, как хоть одно земное существо стало ходить на двух ногах. Узкая расселина — около шести футов шириной — раскрылась уже после того, как ушли талые воды, так что её края не сглажены водой. Поперёк этой пугающей щели лежат две доски — простой мостик.

Внезапно расселина будто резко раздаётся перед ним — словно земля трещит под новым напряжением, — и фрагмент повторяющегося видения бьёт по нему сильнее, чем прежде: рой машин — грузовики и легковушки — скользят и сталкиваются на мокром от дождя чёрном асфальте, скользят-сталкиваются-крутятся. Но на этот раз продолжение монтажа показывает новое: Шоссе — это мост, который разломило; огромная плита полотна накренилась вниз — пандус к гибели, — и с него кувыркающиеся машины летят в ущелье.

Озарение ясновидения проходит, и он снова стоит в зелёной пещере, перед зелёными досками, перекинутыми через чёрную расселину, которая, как он и увидел сперва, всего в шесть футов шириной. Видение десятков машин, яростно бьющихся друг о друга, а затем срывающихся в бездну, унося пассажиров к неминуемой смерти, столь ужасно, столь выразительно передаёт человеческую участь — миг назад безопасно, миг спустя ты летишь к кровавому концу, а безопасность, как всегда, была иллюзией, — что он долго не может вдохнуть, и сердце кажется готовым расколотиться от ударов.

Мальчик в опасности.

Он не должен подвести мальчика. Не должен подвести ребёнка. Не в этой новой жизни — как, возможно, когда-то подвёл ребёнка в забытом прошлом.

Он переходит по мостику. Сучковатые доски скрипят под ногами.

Из этого зала в разные стороны отходят три узких хода: один вверх, два вниз. Наклонившись к устью второго нисходящего хода, чтобы оценить, куда он ведёт, он слышит снизу — издалека — слабый мужской голос: слов не разобрать, но тон враждебный.

С пистолетом в руке он спускается вниз с предельной осторожностью, потому что это либо голос человека, убившего трёх людей, либо он поднимается из какого-то демонического внешнего мрака. И то и другое одинаково леденит.

К тому моменту, когда слова становятся понятнее, тон говорящего уже наставительный, давящий, и сомнений быть не может: объект его злобы — пропавший мальчик.

На резком повороте очки вспыхивают сплошной зеленью, размывая все детали. Безымянный поднимает линзы и видит впереди обычный, видимый свет: больше нет нужды полагаться на переведённый в зелень инфракрасный.

Он выходит в огромный грот, не похожий на те, что были выше: чаща сталактитов и сталагмитов, некоторые сошлись посередине, как стиснутые клыки. Это каменный лес, ночной лес, прошитый тенями, едва заметно пульсирующими в такт чуть-чуть мерцающему свету газового фонаря с фитилём-мешочком.

Он снимает прибор ночного видения, кладёт его и движется среди каменных деревьев, без ветвей, без листьев — бесшумно в тени и быстро на свету, — пока не видит в сиянии фонаря свою цель: человек впереди, чуть правее, нависает над мальчиком. Каттер внешне не чудовище, но зловещее место и отчаянные обстоятельства делают его гротескным, угрожающей фигурой из какой-то сказки мрачнее, чем у братьев Гримм, — где дети в итоге пекутся в печи, а ведьма остаётся живой и готовит дальше.

В другом, параллельном проходе каменного леса Чилтон Каттер говорит о купании, запугивает мальчика, изводит его, заставляя подняться, а потом идти.

Убийца наклоняется, чтобы поднять фонарь.

Мальчик смотрит поверх похитителя и видит Безымянного между каменными колоннами — более чем в тридцати футах.